там где валяются поцелуи

Утро пришло мягко — сквозь занавески пробивался свет, золотистый и ещё немного сонный. В комнате пахло тишиной и чем-то домашним — может быть, это был Пушистый, свернувшийся калачиком у двери, или тепло двух тел, что спали почти вплотную всю ночь. Чонин открыл глаза медленно, чуть прищурившись от света. Первое, что он почувствовал — это тяжесть руки на своей талии и тёплое дыхание у себя на спине. Он замер, не двигаясь, позволяя себе на мгновение просто полежать в этом покое. Тепло, настоящее и тяжёлое, как плед. Необычно. Но не неприятно. Сынмин всё ещё спал, дышал глубоко и спокойно, будто цеплялся за эти последние минуты покоя. Рука его обвивала Чонина так крепко, что выбраться было задачей не из лёгких. Чонин осторожно повернул голову, взглянув на его лицо. Он спал как ребёнок после кошмара — уставший, но чуть спокойнее. И это почему-то не хотелось нарушать. Но работа не ждёт. Он тихо вздохнул, аккуратно пошевелился, стараясь не разбудить. Сначала чуть подвигал плечами, потом медленно, с почти цирковым мастерством, освободился из объятий. Сынмин что-то невнятно пробормотал во сне и сжал кулак на простыне, но не проснулся. Чонин поднялся, натянул футболку и прошёл на кухню. Пушистый, лениво потянувшись, побрёл за ним, как пушистый охранник. Яйца шипели на сковороде, пока Чонин готовил простой, но тёплый завтрак. Он не стал шуметь, не включал музыку, даже не открыл окно, чтобы не разбудить Сынмина. Просто готовил и думал. О нём. О том, как тяжело тот дышал ночью, как держал — не как друг, не как просто сосед, а как будто изо всех сил просил: «пожалуйста, не уходи». Когда завтрак был готов и аккуратно оставлен на столе, Чонин взял стикер и ручку, и нацарапал что-то быстро, но понятно: покорми Пушистого и закинь стирку, надеюсь, ты умеешь пользоваться стиралкой :) Он прилепил записку на холодильник, кинул взгляд в сторону спальни, где всё ещё дышал в полусне Сынмин, и тихо вышел. Сумка с формой через плечо, ключи в кармане, и цветы, которые уже ждали его на работе. А дома остался утренний запах яичницы, мурчание Пушистого и тёплая тяжесть сна, от которой Сынмин, возможно, ещё не хотел просыпаться.

***

Сынмин просыпался нехотя, как будто сон цеплялся за него липкими, упрямыми пальцами, не давая вырваться. В голове было тяжело, под веками — песок, а тело словно расплавилось в матрасе. Он сморщился, ворочаясь, и только когда наткнулся лбом на пустую подушку, понял: Чонин ушёл. Кровать остыла, но в складке простыни всё ещё сохранялось еле ощутимое тепло. Он вздохнул — тихо, глухо. Повернулся на спину, закинул руку на глаза и пролежал так какое-то время, пока в ушах не перестало шуметь. Только тогда сел, зевнув в голос, и машинально почесал затылок. Пальцы тут же увязли в чём-то... катастрофическом. Сынмин замер и пошарил другой рукой по макушке. — …что? — выдохнул он, осознав масштабы бедствия. То, что раньше называлось "волосами", теперь представляло собой хаотичное гнездо, торчащее во все стороны. Он выглядел так, будто всю ночь участвовал в бунте против подушки. И проиграл. Из коридора послышалось негромкое шлёп-шлёп — пушистые лапы пробежали по полу. В комнату вошёл Пушистый, сонный, взлохмаченный не меньше, чем его человек. Он сел у двери, зевнул с шумом и уставился на Сынмина. — Ты хотя бы выглядишь солидно в своём бардаке, — пробормотал Сынмин и медленно поднялся. — Пошли завтракать, может, кофе хоть что-то исправит. Они вдвоём, один — человек с гнездом на голове, второй — кот с физиономией вечного недовольства, поплелись на кухню. Пушистый шёл рядом, время от времени ударяясь боком об его ногу, будто напоминая: «я тоже страдаю, ты не один». На кухне пахло яичницей. Тёплый, домашний, почти заботливый запах. Сынмин приподнял брови — неужели Чонин это сделал для него? Он подошёл ближе и заметил тарелку, прикрытую крышкой, рядом — ещё одна с кошачьим кормом, а чуть поодаль — стикер на холодильнике. Он сел, сначала наложил себе еды, потом насыпал Пушистому, который уже уселся у миски и смотрел так, как будто его тут морили голодом. Пока они ели, в доме воцарилась тишина. Только цоканье вилки о тарелку и мягкое чавканье из миски. Сынмин ел медленно, не торопясь. Тепло от еды разливалось по телу, а в голове всё ещё крутились обрывки сна. Но теперь — как будто издалека, глуше. Не так остро. Он допил воду, выдохнул и наконец-то поднял глаза на холодильник. Там была записка. Простой, немного кривой почерк Чонина. Сынмин уставился на неё пару секунд, потом усмехнулся, покачав головой. Это было так по-чонински — коротко, по делу, но с тёплой подкладкой. Забота, завёрнутая в сарказм. Он перевёл взгляд на Пушистого, который тоже посмотрел на него с выражением древней мудрости. И тут что-то щёлкнуло. Как будто пазл в голове встал на место. Сынмин медленно расплылся в широкой, хищной улыбке. — Ну что, Пушистый, — протянул он, откидываясь на спинку стула. — А что, если я устрою моду? Кот только прищурился. Возможно, в этом взгляде читалось "о нет". Сынмин вскочил, скинул футболку прямо по дороге в ванную, швырнул штаны рядом, и, оставшись в одном белье, собрал свою одежду в охапку. Подозрительно пристально осмотрел кучу, вытянул пару кофт Чонина, подходящих по цвету. — Это будет нашим маленьким секретом, — прошептал он с заговорщицкой интонацией. Бельё — в стиралку. Настройки — наугад. Машина загудела, и Сынмин с торжествующим видом вскинул руки, будто запустил космический аппарат. Потом был душ — долгий, горячий, с паром до потолка. Он мылся не спеша, мурча что-то себе под нос. Возможно, это была мелодия рекламы стирального порошка. Ему показалось уместным. А дальше началось шоу. Сынмин, с ещё мокрыми волосами, в полотенце на бёдрах, распахнул шкаф Чонина. Там — ровные стопки, аккуратные вешалки, всё на своих местах. Но через пять минут вся аккуратность полетела к чертям. Одна кофта — слишком длинная. Другая — «о, ну это прямо папа пришёл с работы». Футболка с логотипом старой группы? Подойдёт. Штаны? Надо померить. Он устраивал подиум в коридоре, дефилировал перед зеркалом, вставал в позу с рукой на бедре. Пушистый забрался на диван и смотрел. Молча. Судя по взгляду — он видел худшее, но не много. Иногда, когда Сынмин появлялся особенно эффектно — например, в синем худи с нирваной до колен и красных полосатых штанах, — кот издавал: — Мяу. — Осуждаешь? — спрашивал Сынмин, не сбавляя темпа. — Или завидуешь? Пушистый не отвечал. Просто смотрел. Как будто знал — это только начало великого утреннего безумия. И в этом утре, полном лёгкого хаоса и беспорядка, было что-то странно тёплое. Комфортное. Почти как дома.