Трое под ёлкой

Атриум торгового центра в выходной день переполнен людьми. Чудо, как они не ссыпаются с узких балконов. Большому фонтану на первом этаже не дано заглушить людской гвалт, хоть он и старается изо всех сил и даже цвета меняет, желая обратить на себя внимание. Выглядит жалко, если честно, ведь на него никто не смотрит. Бурлящий поток людей шумит и толкается, норовит Чимина за собой утащить; дети капризничают и топают ножками недовольно, взрослые на них шипят и шикают, а потом сдаются и покупают-покупают-покупают; голос в динамиках уже с четверть часа просит владельца синего пикапа убрать машину от входа, и, судя по интонации, теряет терпение. Во всём этом хаосе Чимин заглядывает в глубины своей души и видит отчётливо маленькую червоточинку. Её в себе находил каждый, кого против воли вытаскивали из дома и вынуждали ходить по многолюдным магазинам битый час. Та самая червоточинка, которая тихонько на ухо нашёптывает, что спустить лучшего друга с лестницы — не такая уж плохая идея. Но Тэмин, зараза прозорливая, словно знает, что в шаге от смерти, и к парапетам близко не подходит. Чимину приходится сдерживать внутреннего душегуба и плестись в очередной бутик. Терпеть марафонные походы по магазинам Чимин готов, подробные рассказы о личной жизни Тэмина — нет. Он и так знает до отвратительного много, потому что не всегда успевает закрыть уши ладошками, когда Тэмин будто невзначай обмолвливается, что и как они с Чонином делают, в каких позах и с каким коэффициентом полезного действия. Беда в том, что, когда Тэмин не говорит о своей личной жизни, он интересуется чужой. А вот это Чимин вынести не способен. — Чон-и так нравятся корсеты! В этих дьявольских силках дышать невозможно, но результат того стоит, — бровями играет и продолжает совершенно буднично. — А что нравится твоим альфам? Тэмин не так уж и громко спросил, но для Чимина это прозвучало более оглушающе, чем голос из динамика, фонтан и орущие дети вместе взятые. — Тихо ты! — цедит сквозь зубы и толкает друга вглубь магазина, где нет покупателей. — Всем хочешь растрепать? — А ты ото всех хочешь утаить? Такие вопросы из раза в раз ставят Чимина в тупик. Слов не находит, только губы поджимает и негодующе глядит в ответ. Потому что Тэмин — он не в бровь, а в глаз. Он Чимина насквозь видит, знает каждый закоулок на обширной карте его неврозов. — Да уж, — цокает Тэмин разочарованно, — и где тот смелый омега, что бежал ко мне стремглав первого января, чтобы поведать, как сильно он теперь счастлив? Чимин отводит взгляд и кулаки сжимает от злости. Нет, не на Тэмина — на себя самого. Потому что он тоже очень сильно хотел бы узнать, куда подевался тот смелый омега.

***

Первые сутки наступившего года для Чимина словно расщепились на несколько дней. Он заснул утром, окутанный теплом двух тел, в полном покое и безмятежности. А проснулся в почти полной темноте, с тревогой, крутящей под рёбрами со скоростью новенького шуруповёрта. Кажется, он даже негромко вскрикнул и приподнялся на локтях, невольно скидывая с себя одну из тяжёлых рук. — Ты что, Чимин-и? Обеспокоенный голос и лёгкое касание кончиками пальцев по плечу. Юнги немного хрипел ото сна и потому звучал особенно глубоко, как-то проникающе. — Уже ночь? — спросил Чимин, таращась в окно. Январь, как на него не смотри, время не подсказывал: непроглядно тёмный, что в семь утра, что в одиннадцать вечера. — Наверное, проснулись все. Вдруг они сюда придут? Эта мысль пришла Чимину за секунду до пробуждения, ошпарила беспокойством. В полудрёме ему показались голоса за стеной большого дома. Почудилось, что отоспавшиеся коллеги вернулись, чтобы допить и доесть начатое. Вот они уже у самого входа, вот-вот увидят их троих, совершенно обнажённых, жмущихся друг к другу под ветками огромной наряженной ёлки. От одной мысли об этом у Чимина сердце сбивалось с ритма. Движение за спиной — горячее дыхание коснулось затылка. Губы нежно ткнулись пару раз в шею, сильная рука перехватила поперёк груди. — Ещё не ночь. Часов шесть вечера, — тихо проговорил Юнги, водя кончиком носа по загривку омеги и вдыхая его запах глубже. — А группа товарищей, проспавших Новый год, уже приходила. — Что? — вздрогнул Чимин. — Да, они около полудня постучали, — спокойно отозвался Юнги, поглаживая омегу по часто вздымавшейся груди. — Я сказал, что мы спим, отдал соджу и еду. Говорят, в рождественские недели надо быть особенно щедрым с нищими и юродивыми. Иначе к тебе заявится призрак Диккенса, будет нравоучать и заставит перечитывать свои бесконечные романы, а я ещё раз эту пытку не переживу. — Ты сказал, что мы спим? Мы, то есть... мы втроём? — Чимин пропустил почти все слова Юнги мимо ушей, замечая лишь то, что его беспокоило, и резко обернулся, практически уткнувшись альфе в щёку. Даже если Юнги и улыбнулся печально, Чимин этого не разглядел в тёмной комнате, освещаемой лишь тусклым светом пары уличных фонарей. Альфа погладил тыльной стороной ладони по мягкой щеке омеги и поцеловал коротко в краешек брови, пуская щекочущее покалывание по скуле и виску. — Мы — это я и Чонгук. О тебе речь не заходила, — мягко ответил Юнги и потянул за собой к постели, укладывая головой на своё плечо. Досада разлилась по телу Чимина как расплавленное олово. Досада за собственную тревогу, за этот позорный испуг. Он чувствовал, что хёна его сомнения задели, хотя тот ни слова не обронил, перебирая осторожно растрёпанные волосы омеги. Чонгук, до этого негромко сопевший, стал тише и вновь уложил руку на бедро Чимина, легонько сжав. Омега зашептал, чтобы не разбудить второго альфу: — Я просто не хочу, чтобы они так об этом узнали. Это выглядит сейчас, как будто мы напились и переспали. А у нас ведь не так... у нас серьёзно... — У нас серьёзно, — подтвердил Юнги тоже шёпотом. — Да и незачем им знать. Они же нам даже не друзья. Из-за спины Чимина раздался сонный сиплый голос: — Хён? — Да? — отозвался Юнги. — Это... вызывай санитаров, наверное. Даже в темноте Чимин и Юнги увидели округлившиеся глаза друг друга. — Зачем? — настороженно уточнил Юнги. — Помнишь, я тебе говорил, что мне Чимин часто снится? Видимо, кукушечка на романтической почве совсем отлетела, потому что он мне теперь ещё и мерещится. — Да что ты? — притворно удивился Юнги, а Чимин мелко затрясся, упиваясь коктейлем из смеха и умиления, который Чонгук замешивал в нём с мастеровитостью заправского бармена. — Я слышу его голос. И запах чувствую. А ещё мне чудится, что я лапаю его мягонький пухленький окорочок. — Сам ты пухленький окорочок! — громко возмутился Чимин. — Ого, какая реалистичная галлюцинация! Чимин в голос расхохотался, развернулся на другой бок, лицом к Чонгуку. Тот улыбался, но глаза не открывал. Чимин взял его лицо в свои ладони и прошептал: — Посмотри на меня. — Боюсь, — также шёпотом ответил альфа, но уже серьёзно. — Вдруг ты не настоящий. Вдруг ничего этого не было, и мне всё приснилось. Я тогда правда с ума сойду. — Не выдумывай, Гук-и, — посмеивался Чимин. — Вот он я, самый настоящий, взаправдашний. Посмотри. Чонгук разомкнул веки. В это самое мгновение Юнги дотянулся наконец до розетки, включил гирлянду на ёлке. И ничего удивительнее вообразить было нельзя, потому что большие чёрные глаза ослепили как вспышки на горизонте в грозовые дни. Из груди Чимина вырвалось поражённое: «Ох-х», а Чонгук прошептал почти неслышное: «Ангел мой», потому что наверняка те же зарницы увидел в глазах напротив. — Ну что? Похож я на галлюцинацию? — спросил Чимин. Чонгук неспеша прошёлся взглядом от лица Чимина к обнажённой груди, животу, паху и снова к лицу, а потом произнёс елейно: — Похож на мираж, — и прижался к разомкнутым губам. Чонгук целовал неглубоко, осторожно, то и дело прерываясь, чтобы взглянуть омеге в глаза. Невесомо водил по щекам Чимина кончиками пальцев, окрашивая кожу румянцем; надавливал на губы, и от вида их — наверняка припухших и алеющих — так очевидно пьянел. Альфа прижимал ближе, дышал тяжело. Чимин потирался о мощное тело и раскрывал рот шире, позволяя лизать и влажно посасывать кончик своего языка. Их вздохи причудливо переплетались друг с другом; музыка нарастающего возбуждения лилась через уши прямиком к низу живота, припекала и распаляла. Чимину хватило бы этого, чтобы мурчать и ластиться к горячим рукам, но по-настоящему пленили даже не ласки Чонгука, а его взгляды. Совсем недавно он обладал омегой, видел его раскрытым, разбитым, уязвимым; он был с ним так близко, что ближе уже невозможно, но взгляд его остался прежним — трепетным, всматривающимся и даже слегка удивлённым. Ничего в его глазах не появилось «хозяйского», они не говорили: «Ты принадлежишь мне». Нет, они всё так же поражённо и робко шептали: «Неужели это правда? Неужели ты действительно со мной? Ты, о котором я грезил так долго?» Омега знал наверняка, но хотел убедиться. Обернулся, взглянул через плечо в глаза Юнги, и да, там было то же самое — такое же благоговение вперемешку с неверием. Странные альфы: поклонялись своему ангелу, но поверить в то, что это был он — из плоти и крови, прямо перед ними — не решались. Чонгук потянулся ближе и снова поцеловал, но вдруг омега ощутил касание на подбородке и то, как его забирали из плена чужого рта. — Чимин-и, у тебя что-то к губам прилипло, дай уберу, — заговорил Юнги, отодвигая Чонгука и притягивая омегу к себе. Юнги целовал глубже, с нажимом. Чимин заводился сильнее, но всё равно тихонько захихикал прямо альфе в рот, слыша недовольное пыхтение Чонгука за спиной. Омега завёл руку назад и погладил крепкое бедро, прижал Чонгука ближе. Тот сразу же забыл о том, что у него отняли любимые губы, и принялся целовать любимый загривок, почёсывая между любимыми лопатками. А Чимин таял. Таял, как сугроб под ёлкой, и не мог понять, откуда в его теле всё ещё бралось столько желания, откуда бежали все эти мурашки и исходила мелкая дрожь нетерпения. Казалось, альфы заласкали и зацеловали его до онемения, выпили бушевавшую внутри страсть до дна. Но вот Чонгук запустил пальцы в его волосы и оттянул назад, запрокидывая голову, а Юнги, как голодный зверь, бросился к открывшейся шее выводить дорожки мокрых поцелуев, и Чимин снова маялся, снова до боли губы кусал и стонал: «Пожалуйста», сам не зная, кого и о чём прося. Юнги даже не пытался скрывать, как сильно жаждал близости омеги. Алчные руки сгребали, тянули к себе, ненасытные губы впивались, не позволяя сделать вдох. Лишь изредка отрываясь, Юнги смотрел чёрно и пламенно, так, что от жара его взгляда распустившиеся в душе омеги травы и цветы обращались сухостоем и вспыхивали в момент, как от неосторожно брошенной спички. Один — сильный и властный, сжимал тонкую кожу, и она просачивалась сквозь пальцы густыми сливками; другой — терпеливый и бережный, мягко водил по бёдрам и ягодицам раскрытыми ладонями, ворковал нежности в самое ушко, вынуждая Чимина, как эти самые сливки, растекаться по тёплым рукам. Юнги отстранился и заговорил, борясь со сбитым дыханием: — Набросились, одичалые, даже не спросили, как ты. Альфа снова смотрел в глаза, но взгляд его переменился, стал серьёзным и обеспокоенным. — Как ты себя чувствуешь? Всё хорошо, ничего не болит? — спрашивал Юнги, оглядывая Чимина пытливым взглядом. — Не саднит горло? Я был так... глубоко, — продолжил альфа, коротко облизнулся и посмотрел на губы омеги, явно вспоминая, как проникал внутрь податливого рта. Чимин находил настойчивую опеку Юнги очаровательной. Погладил заботливого альфу по груди, чтобы унять его тревогу: — Всё хорошо, хён, не волнуйся. Вы не сделали больно, только приятно. Чонгук довольно заурчал, хотя секунду назад казалось, что ему и дела не было до разговоров и что он вообще не здесь — ушёл на свидание с плечами Чимина, целовал и трогал их безостановочно, а те отвечали взаимностью, дрожа и румянясь. — Голодный? Ты за столом почти ни к чему не притронулся, — продолжал допытываться Юнги. — Что тебе принести? — Не знаю... чего-нибудь вкусненького... наверное, — пролепетал Чимин, потерянный от захватившего дух шквала эмоций. И как только этим двоим удавалось быть демонически горячими и до сводящих скул милыми одновременно? — Нет ничего вкуснее твоих губ, — томно проговорил Чонгук, приподнялся на локте и поцеловал, видимо, в качестве доказательства. Он не отпускал, не переставал оглаживать, находясь словно на своей волне, куда сигналы второго альфы просто не доходили. — Сладкого или солёного? — снова спросил Юнги. — Сладкого, — отозвался омега и тут же услышал у самого уха: — Нет ничего слаще твоей попки. — Чонгууук, — провыл Чимин, прикрывая лицо от смущения. Ну кто такое говорит? Этот альфа такой бесстыжий! — Хён, скажи ему! Второй голос, грудной и терпкий, зазвучал над макушкой: — Прости, котёнок, но тут я на стороне Чонгука. Если он однажды не вытерпит и всё же сожрёт тебя, то я ему помогу, потому что, — Юнги отнял ладони от лица омеги и посмотрел в глаза, — не пробовал никого и ничего слаще тебя. В груди перехватило, в пах будто ударило изнутри. Стало так мокро и так откровенно плевать, что почти не ел больше суток. Чимин растянулся на спине, закинул руки над головой, касаясь кончиками пальцев горячих лампочек гирлянды, и прошептал, глядя лукаво из-под ресниц то на Чонгука, то на Юнги: — Хотите съесть меня, альфы? Короткий громкий рык из двух голосов стал ему ответом. Омега согнул ноги в коленях и широко развёл, ощущая, как от собственной почти вульгарной смелости и пожирающих взглядов становился невероятно влажным. Облизнулся и пригласил со всем доступным голосу соблазном: — Угощайтесь. Снова рычание, но громче, раскатистей. Чимина тут же закинули набок, лицом к Юнги и спиной к Чонгуку. Движения были резкими, короткими, уверенными. Омега успел лишь судорожно вздохнуть, когда альфы уже спустились вниз по его телу. Чонгук раздвинул ягодицы Чимина и сразу же припал к намокшей дырочке, всасывая так обожаемую им смазку. Не мешкая, со знанием дела, проворный язык стал кружить вокруг чувствительного входа. Стон удовольствия не успел покинуть тела Чимина, остался закупоренным внутри, когда Юнги в то же самое мгновение заглотил до упора уже затвердевший член омеги: умело насаживался, облизывал, давил языком на самые чувствительные места и пошло причмокивал. Чимин с трудом дышал и был почти уверен, что потеряет сознание. Омега между двумя альфами, как клинок меж молотом и наковальней: от каждого движения изгибался, поддавался, плавился. Юнги не соврал, когда говорил, что вдвоём альфы подарят в два раза больше, дадут то, что никому другому неподвластно дать. Они были словно машина, вечный двигатель, что не останавливался ни на секунду, не позволял передохнуть. Удовольствие было острым, почти болезненным. Чимин пытался отстраниться от Юнги, но лишь глубже ощущал язык Чонгука в себе, и тогда толкался вперёд, будто хотел соскочить, но задыхался снова, погружаясь в гостеприимный рот. От изощрённых ласк омега с трудом размыкал веки и видел смену огней на ёлке сквозь трепет ресниц и влажную пелену на глазах. Красный. Комната налилась цветом похоти, окрасила тело, словно всё оно было покрыто следами поцелуев и страстных прикосновений. Жёлтый. Тепло палящего солнца затрещало внутри, прогрело так, что вдоль позвоночника, по шее и с внутренней стороны бёдер стали стекать капельки пота. Синий. Всё вокруг потемнело, белый потолок превратился в водную гладь, в которой, как крылья неведомой птицы, дрожали в танце блаженства тени от пальцев Чимина. Зелёный. Разрешение к движению, и омега затолкался нетерпеливо навстречу то одному, то другому альфе, которые отдавали себя без остатка по-королевски сладострастному принцу всех омег. Красный. Жёлтый. Синий. Зелёный. Красный. Чимину казалось, что конца этому не будет, но вдруг Чонгук перехватил его ногу под коленом и поднял выше. Юнги же потянулся рукой к ягодице омеги, сжал и сильнее развёл в сторону. Альфы, не сговариваясь, раскрывали Чимина друг для друга. Жёлтый. Синий. Зелёный. Омега вскрикнул, замер и кончил так бурно, что даже испугался, не придушил ли случайно крупно вздрагивающими бёдрами одного из своих фантастических любовников. Мышцы ныли, словно окаменевшие от ожидания разрядки, от щёк исходил неистовый жар. Чимин почти не соображал, когда завалился на спину и увидел довольные улыбки Чонгука и Юнги над собой. Горло с трудом справлялось со звуками, он сипло спросил: — Насытились? — Никогда, — в один голос ответили альфы. Чонгук договорил: — Никогда не насытимся тобой. Возбуждённые до предела, они осыпали поцелуями пламенеющие щёки и тёрлись с двух сторон. Чимин ощущал влагу на бёдрах — твёрдые члены двух альф текли так сильно, что оставляли на коже мокрые следы. Они хотели, им было больно, но, как и прежде, ничего не требовали и не просили в обмен на подаренное удовольствие. Альфы, может, не требовали, но требовали инстинкты самого омеги. Ослабший, истерзанный жадными ртами, он ощутил неожиданный прилив энергии где-то в груди. Крошечными спазмами скручивало каждый нерв, заставляло тело забыть об усталости. Просыпающаяся от глубокого сна истинная сущность Чимина желала сделать приятно альфам, которые так хорошо о нём заботились. — Здесь есть ванна? — спросил Чимин. Юнги оторвался от мягких покусываний его уха, чтобы ответить: — Да, сейчас наберу воду. Чимин взял обоих альф за руки: — Пойдёмте вместе. Ванна в доме Юнги была небольшим встроенным в пол бассейном, на манер японских купелей. Широкие бортики, ступень и дно были отделаны мелкой голубой плиткой. Льющаяся из нескольких кранов вода сразу же обретала дивный лазурный оттенок, будто это не бассейн, а чистейший горный родник. Чимин подтолкнул обоих альф, чтобы встали в центре ванны, где быстро поднималась вода. Сам забрался следом, чувствуя, как от вида их двоих, полностью обнажённых, вожделеющих, снова мок и твердел. Они заметили и притянули ближе, но в этот раз Чимин не разрешил захватить себя в клетку из четырёх рук. Снял с себя большие ладони и положил свои — одну на широкую грудь Юнги, другую на твёрдый пресс Чонгука. Омега водил руками, разглядывал и облизывался непроизвольно. Альфы такие красивые, сильные, и это просто преступление, что Чимин почти не касался их всё это время. Помешанные на том, чтобы ублажить своего омегу, они не позволяли пальцем двинуть лишний раз. И даже сейчас порыкивали нетерпеливо, так очевидно желая схватить Чимина, подмять, разложить на ближайшей поверхности и снова сделать своим. Но держались, тяжело дыша. Чимин оплетал руками шеи и плечи то одного, то другого. Прижался к Юнги, целовал под линией челюсти, гладил торопливо и размашисто крепкий торс и спину, подкачанные ягодицы. Кожа Юнги была тёплой и бледной, как горячий лёд, как самая палящая зима. Альфа сдерживал стоны, лишь замычал сдавленно, когда Чимин провёл сжатыми в кулак пальцами по всей длине его члена и погладил поджавшуюся мошонку. Чонгук реагировал на ласки иначе. Когда Чимин, стоя на носочках, запустил пальцы в густые волосы и поцеловал мощную шею, альфа стал судорожно хватать ртом воздух. Его чувствительность возбуждала Чимина: омега стал сдавливать и вылизывать часто вздымавшуюся грудь, поочерёдно втягивая в рот соски. Эти твёрдые тёмные бусинки, такие маленькие и аккуратные, просто изводили, срывали тормоза. Чимин выдавливал из Чонгука громкие стоны и сам скулил, играя с грудью альфы пальцами и кончиком языка. Омега не знал, сколько это продолжалось, не хотел и не мог перестать. Стоны Чонгука становились надсадными, он шипел и крепко сжимал волосы Чимина на затылке. — Боже... детка... что ты делаешь со мной... — бормотал Чонгук, стараясь притереться ближе к Чимину истекающим членом, но омега не касался его, желая и дальше дразнить перевозбуждённого альфу. — Похоже, у нашего омеги кинк на твои огромные сиськи, Гук, — с улыбкой заговорил Юнги, напоминая Чимину, что вообще-то всё это время рядом стоял второй альфа, которого он явно обделял вниманием. — Сейчас-сейчас, хён, — затараторил Чимин, — ещё чуть-чуть, — и снова бросился к груди Чонгука, уже изрядно покрасневшей от долгих поцелуев и покусываний. — Не торопись, — отозвался Юнги. — Тебе же нравится делать приятно альфе? — Угу, — промычал Чимин. — Вот и делай. Делай то, что нравится. Юнги встал за спиной Чимина, медленно поглаживал предплечья. Не подталкивал и не мешал, позволял дорвавшемуся омеге утолить голод, облизывая Чонгука. А тот, похоже, терпел из последних сил. На очередном стоне Чимин оторвался от его груди и столкнулся с одурманенным взглядом — непонятно, как альфа ещё на ногах стоял. Чимина вело не меньше. Этот красавец, как с чёртовой обложки, позволял делать с ним всё, что омеге заблагорассудится. От вседозволенности поджимались пальцы на ногах, колени всё ещё трясло после долгой ночи. Способность Юнги понимать без слов, что нужно омеге, переходила мыслимые пределы. Он положил ладони на тазовые косточки Чимина и потянул к себе, пятясь назад. Юнги сел на ступеньку бассейна, усадил Чимина к себе на колени. Ноги погрузились в воду, горячее тепло забирало усталость. Чимин чувствовал спиной крепкую грудь Юнги, ёрзал ягодицами по его коленям, надавливая на твёрдый член, что под водой ощущалось совсем иначе, неожиданно будоражило. Омега за руку привлёк Чонгука ближе. Альфа встал перед ним, опьянённый и отчаянно нуждающийся. Чимин целовал низ его напряжённого живота, цеплял ногтями заласканные соски, разглядывал член. Большой, ровный, с крупными венами — и Чимин всё ещё не знал, каким он был на вкус. Сжал в ладони, ощутил тяжесть и бархатность, силу чужого желания. Провёл подушечкой пальца по самому кончику, собрал смазку и погрузил себе в рот, глядя Чонгуку в глаза. Альфа громко и рвано выдохнул, его живот и нижняя губа заметно задрожали. Дразнить больше не было сил. Чимин несколько раз провёл языком от основания до головки, протолкнул в рот на половину длины и сразу задвигал головой быстро и резко. Звук, который издал Чонгук, походил на стон и крик одновременно. Чимин никогда не был с таким открытым и искренним любовником, не подавляющим своих чувств. Никто и никогда прежде не показывал Чимину, как приятно с ним может быть, какой он хороший омега для своего альфы. И только этой, в сущности, мелочи, не хватало ему, чтобы ощутить себя по-настоящему желанным и самому захотеть сделать для альфы всё, что доставит ему удовольствие. Омега отпустил себя и подчинялся инстинктам. А те велели вести себя грязно, не жалея слюны, порочных взглядов прямо в глаза снизу вверх и стонов до неприличия громких. — Чимин-и... — на выдохе позвал Чонгук. — Возьмёшь глубже? Немного... твой маленький ротик сводит меня с ума... Чимин замычал, соглашаясь, закрыл глаза и толкнулся навстречу. Длинные пальцы коснулись его щёк, ушей, затылка, глубже заплелись в мокрые от пара пряди. — Хён, последи, — сказал Чонгук и стал неспешно двигаться внутри рта омеги, осторожно удерживая его голову. Чимин не понял, о чём была просьба, пока не ощутил давление на корень языка, от которого совсем немного поперхнулся и распахнул глаза. Омега увидел, как хён, заглянув через плечо, смотрел на него внимательно. Пальцы Юнги вжимались в руку Чонгука, который блаженно запрокинул голову назад и замер. Когда Чимин сделал несколько глубоких вдохов носом и был готов продолжить, Юнги похлопал Чонгука по руке, тот задвигался снова. Чимин не думал, что секс может быть таким слаженным, продуманным. Альфы снова и снова делали всё, чтобы этот опыт, эти мгновения вместе были комфортными для всех. Юнги приглядывал за Чимином, считывал каждую реакцию, чтобы позволить Чонгуку расслабиться и отдаться порывам. Но, только Чимин жмурился от резкого движения, Юнги давал знак и Чонгук останавливался. Вода мягко билась о высокие бортики ванны, переливалась через края. Пар стоял вокруг, мгла расползалась в голове, прогоняя мысли и страхи. Чимин сладостно забывался, отдавал себя как зверька в надёжные руки. Чонгук не ускорялся, но его движения становились рваными, стоны задушенными. Шёпот прорвался сквозь сплошной туман забытья: — Малыш, могу я?.. Чимин поднял глаза, Чонгук смотрел вниз невидящим взглядом. Не нужно было уточнять, чего хотел альфа — его пульсирующее желание Чимин ощущал на своём языке. Омега закивал и втянул щёки, подталкивая Чонгука к пику удовольствия. Юнги обнял Чимина обеими руками поперёк живота, но не гладил и не целовал, слегка отстранившись. Он оставался рядом, но будто на время растворился в густом пару ванной комнаты, чтобы не потревожить двоих, сплетавшихся друг с другом оголёнными нервами. Невероятно было наблюдать за Чонгуком на грани. Его пальцы нервно сжимали узкие плечи Чимина, покрытие испариной мышцы живота бугрились и стягивались, глаза горели, губы двигались, но слова на них замирали, так и не сказанные вслух. Всё тело Чонгука словно звенело, титанический самоконтроль рвался и лопался от напряжения. Человек, нежный и любящий, с трудом сдерживал глубинную дикую сущность, требовавшую присвоить омегу, вжать в себя и заставить принять альфу целиком. Такой Чонгук будоражил, каждым взглядом сильнее сдавливал пружину возбуждения в паху омеги. Чимин заскулил, вцепившись ногтями в сильные бёдра. Словно только этого ему не хватало для оглушающего оргазма, Чонгук сильнее сжал пальцами молочную кожу и кончил, шепча имя омеги. Чимин будто выпал из реальности на мгновение, а когда очнулся, увидел лицо Чонгука перед собой. Раскрасневшийся и расслабленный, он тянулся губами к его лицу, попадая то в щёки, то в брови, то в краешки губ. Омега подставлялся под поцелуи, принимая заслуженную благодарность. Чёрный маревный взгляд опустился ниже по телу Чимина, Чонгук коварно улыбнулся. — Снова возбудился пока облизывал меня? Чувствительный омега, — проговорил альфа и поцеловал припухшие губы. — Как ты хочешь кончить? Чимин не знал, как на такое ответить. Он хотел кончить, это уж точно. Его давно затвердевший член жаждал касаний, требовал, чтобы им немедленно занялись. Сильные руки Юнги на спине подливали масла в огонь — оглаживали, сжимали, толкали ближе к себе. Старший альфа вернулся к Чимину и теперь грубовато потирался членом между ягодиц прямо под водой. Чимин сглотнул и неуверенно ответил: — Я хочу... кончить... побыстрее? Альфы усмехнулись. Без издёвки, нежно и очарованно. Юнги тихо сказал: «До чего же ты милый» и поцеловал в загривок, запустив очередной вихрь мурашек по спине. Чимин опустил глаза, наткнулся на рельефную грудь Чонгука и тут же понял, как именно хотел кончить, но о таком попросить стеснялся. Чонгук, проследив за его взглядом, всё понял сам. Провёл ладонью по своей груди, сжал левую, демонстрируя такую волнующую, умопомрачительную мясистость. Чимин сглотнул громче. — Хочешь сюда? — спросил Чонгук, его проколотая бровь игриво приподнялась. Омега ужасно смутился, но всё равно закивал. Никогда бы он не подумал, что альфы — не конкретно Чонгук и Юнги, а вообще все альфы, как вид, — позволяют делать с собой такое. Но Чонгук не отказал и даже не задумался. Просто встал на колени прямо на дно бассейна, вода поднималась выше его талии. Чимин медлил, кусая губы. Чонгук улыбнулся, подцепил ладошку омеги и потянул вниз, намекая, что ему стоило взять себя в руки. Буквально. — Давай, малыш, не сдерживайся, — манил Чонгук. — Альфа весь твой. Весь для тебя. Чимин крепко сжал ноющий член в кулаке и судорожно вздохнул. Изведённое тело отвечало на прикосновение удовольствием на грани боли. Он двигал рукой, разглядывая роскошные мышцы, которые Чонгук напрягал и сдавливал, показывая себя. Почти достигнув предела, омега откинулся на грудь Юнги. Давление между ягодиц стало сильнее — альфа двигался медленно, туго. Чимин захныкал в мучительном нетерпении. Плачущие маленькие звуки проскользили по влажным стенам и повисли в слоях пара как в нотном стане. Чимин слышал собственный голос эхом, картинка перед глазами плыла. Он чувствовал одновременно так много, что тело не справлялось, слабело. Чимин ублажал себя на глазах у двоих альф, и это было самым откровенным, что он когда-либо делал. Новый импульс ударил в низ живота, когда омега заметил маленькую капельку, стекавшую по шее Чонгука. Всё ниже и ниже, она медленно спускалась по литому телу, завораживая собой. Достигла ключицы, подобралась к часто вздымавшейся груди. «Ещё немного, ещё!» — безмолвно умолял Чимин, не моргая глядя на каплю. Та замерла на секунду, а потом с новой скоростью скатилась вниз по сверкавшей латунью коже Чонгука, прочертила мокрую дорожку по ареолу соска. В момент, когда она коснулась твёрдой вершинки, Чимин вскрикнул и затрясся, разбрызгиваясь по величественной груди. Он был совсем слабым, повисал безвольной куклой на руках, которые помогли ему подняться и снова сесть на колени Юнги, но уже лицом к нему. Хён прижал омегу ближе, вместе с ним пересел со ступеньки в воде на бортик бассейна, чтобы Чимин смог устроиться удобнее и обхватить ногами его талию. Сухие горячие губы покрывали поцелуями щёки, ощущались так странно на влажной горячей коже. Чимин с трудом приоткрыл глаза: Юнги смотрел на него из-под бровей глубоким сосредоточенным взглядом, дышал неровно и, казалось, подавлял в себе рычание. Он спрашивал одними глазами, омега в ответ тихонько промычал и кивнул. Громкие всплески и шлепки босых ног по мокрому кафелю взбудоражили слух, Чимин даже немного вздрогнул. Он хотел было спросить, почему Чонгук ушёл, но не успел — Юнги сцеловал все вопросы с его онемевших губ. Горящие глаза были так близко, в пару ванной комнаты казалось, что внутри их черноты рассыпаются блики алого и золотого. Чёрные опалы взглядов, рубиновые следы от поцелуев на коже и мурашки как тысячи жемчужных ожерелий — щедрый альфа одаривал любимого драгоценностями, а сам смотрел на Чимина так, будто лишь ему одному на этом свете не было цены. — Я так люблю тебя, — сорванный, хриплый шёпот у самых ключиц. Потрясённый, затопленный чувствами, Чимин прижался сильнее, не глядя тычась хёну в шею и цепляясь пальцами за его сильные предплечья. Он двигался навстречу всем телом, не задумываясь о том, что делает, что чувствует, чего хочет. Одно единственное желание бушевало в нём — желание быть ближе к альфе. Чимин понял, что тихонько скулил, лишь когда услышал успокаивающий голос хёна у самого уха: «Сейчас, котёнок мой, подожди». Затем шелест воды вновь усилился, и к двум тёплым ладоням на спине омеги прибавилась третья. Чимин поднял взгляд на вернувшегося Чонгука — тот улыбался ему мягко и лучисто, как умеет только он. Движение у самых бёдер подсказало Чимину, что младший альфа уходил за презервативами. Странно, обычно омега с особой педантичностью относился к безопасности, но с ними позволил себе забыться. На секунду промелькнула мысль, что, попроси они, Чимин бы согласился быть с ними и так, без защиты. И сразу же пришла вторая мысль: потому они и не просили, что видели, насколько он отдался им, насколько на них полагался. А они в ответ каждым словом и каждым действием доказывали, что не подведут, что с ними он в безопасности. Мягкое касание в волосах, пальцы спустились на шею и вдруг сжали жёстче, вынуждая распахнуть глаза и выгнуться в требовательных руках. Юнги посмотрел остро и жаляще, толкнул Чимина на себя, чтобы оставить на нижней губе жгучий поцелуй-укус, и одним движением вошёл в истекающего прямо на его колени омегу. Чимин хотел бы двигаться навстречу глубоким метким толчкам, но сил уже не осталось. С каждым движением он всё больше обмякал, опираясь на широкие плечи хёна и запрокидывая голову назад. Вдруг Юнги слегка отодвинул его от себя и уложил ладони на узкую грудь. На мгновение Чимин испугался, что мог упасть, но надёжные руки страховали его сзади — Чонгук придёрживал под лопатками. — Ложись на воду, — негромко сказал младший альфа. — Не бойся, мы тебя держим. Ложись. Расслабленные руки Чимина рухнули с хёновых плеч, гибкий стан повело назад. Он отдался ладоням Чонгука и лёг. Ему слышался шелест воды, то и дело касающейся ушей, виделся тёплый взгляд Чонгука, ощущались руки Юнги на бёдрах и то, как он продолжал мягко толкать его обессиленное тело на себя. Омега был возбуждён, но желание больше не требовало скорейшей разрядки, не стягивало низ живота, не вынуждало гнаться за удовольствием. Он чувствовал что-то иное, как будто прямо сейчас прямо здесь свершалось нечто большее, гораздо-гораздо большее, чем секс. Чимин даже не думал, когда закрыл глаза, сделал глубокий вдох и погрузился под воду с головой. Тонул он или плыл? Падал или летел? Звёзды сверкали перед зажмуренными глазами, прикосновения обжигали, собственное сердцебиение громыхало в ушах. Он мог бы остаться под водой, он мог бы умереть прямо сейчас без единого сожаления, но сильные руки вырвали его из-под воды и прижали к себе. Сквозь сбитое дыхание Чимин услышал долгий глубокий стон. Влажная кожа как идеальный проводник пропустила сквозь его тело электрическую дрожь чужого удовольствия. Юнги взглянул на него потеряно и поражённо, с благодарностью и безмолвным обещанием всегда быть достойным такого абсолютного доверия. ____________________ Они уселись на ступеньку втроём. Бассейн больше не набирался, только небольшой водопад шумел, заставляя забыть о времени и месте. Словно не зима с кусачим морозом стояла на дворе, а жаркое и влажное лето; словно они были не в доме, окружённом высокими деревьями и сугробами по колено, а на берегу затаённого озера средь дикой и диковинной зелени тропиков. Чимин привалился к плечу Чонгука. Альфа взял обе его руки в свои и сплёл вместе их пальцы. Юнги положил руку на край бортика, акурат под лопатки омеги, чтобы тому было удобнее. Другой рукой гладил по взмокшим волосам. — Ты был великолепен, — говорил Чонгук, сжимая крепче кисть Чимина и заглядывая в глаза. — Отзывчивый, страстный... — Потрясающий, — продолжил Юнги, околдовывая своим глухим, загадочным голосом. В горячей ванне после долгих ласк Чимин как будто бы достиг предела допустимой пунцовости своих щёк, но альфы заставили покраснеть сильнее. — Вы тоже великолепные. Вы оба. Мне никогда ещё не было так хорошо, — улыбаясь, признался Чимин. Вода остывала, кожа на кончиках пальцев морщилась и желудки напоминали о том, что одними поцелуями сыт не будешь, но они всё сидели и сидели, прижимаясь друг к другу и болтая о несусветных глупостях, что умнейшие люди позволяют себе только, когда до одури влюблены. ____________________ Спустя час Чимин спустился с заднего крыльца, пробрался узкой тропинкой в снегу ближе к деревьям, проскочил за стволами и вышел поодаль от большого дома, как будто просто гулял по огромному двору. К удивлению Чимина, альфы сами предложили разыграть этот спектакль. Чонгук открыл окно, сгрёб снег с металлического отлива и под звонкий омежий визг и хохот протёр щёки Чимина, чтобы он выглядел как после долгой прогулки на морозе. Юнги в это время протаптывал ту самую дорожку до деревьев, чтобы омега не утонул в сугробах. Все хлопоты только для того, чтобы Чимину не пришлось объяснять коллегам, что он делал один в доме с двумя альфами. Но старания оказались напрасными: никто не встретился Чимину у засыпанных снегом кустов, ни с кем он не столкнулся, проходя под фонарями у дальнего домика, откуда доносилась музыка и громкие голоса. На веранде дома, где сам он должен был ночевать, Чимин заметил фигуру. Приглядевшись, понял, что это был Тэмин — заметно опухший, с сигаретой в зубах и уггах со стоптанными пятками. Из одежды на нём была только большая футболка Чонина, прикрывавшая ноги до середины бедра, и клетчатый плед, накинутый на плечи. Ни дать ни взять, официальное лицо 1 января. Заслышав скрип снега, Тэмин обернулся, улыбнулся широко и раскинул руки в стороны, щурясь от дыма сигареты, зажатой в краешке рта. Чимин побежал. Сам не знал, почему, но взял и побежал навстречу. В один прыжок оказался на верхней ступеньке и обнял Тэмина со всей силы. Тот ойкнул и выронил сигарету, которая, падая, чудом не прожгла плед. Стояли в обнимку, идиотски хихикали. Тэмин спросил участливо: — Ну что? Прыгал на двух жёстких хуях и стонал как сучка? — Угум, — промычал Чимин ему в шею, вспоминая то пьяное предсказание. — Сладко-сладко? — Сладко-сладко, — сокрушенно подтвердил омега, повисая на плечах друга и признавая своё поражение. Тэмин был прав, во всём прав. Ужасно раздражающая способность! — И как они? — поинтересовался Тэмин, размыкая объятья и закуривая вторую. Чимин воздухом подавился — так сильно переполнял его восторг от каждой секунды прошедших суток. Хотелось пересказать всё-всё, каждое движение, каждое слово, чтобы вернуться во времени и пережить их заново. И в то же время хотелось молчать, запрятать эти драгоценные мгновения глубоко в сердце, запереть как шкатулку и ни с кем не делиться, пусть даже и прозовут его жадиной. — Они удивительные. Ты просто не представляешь! Такие заботливые, такие... — взгляд метался по снегу, переливаюшемуся миллиардами блёсток, в поисках подходящих слов. — Они любят. Сами сказали. Но если бы и не сказали, я бы всё равно понял. Они так смотрят... — «Удивительные», «смотрят» — это всё, конечно, здорово, но ты мне в цифрах скажи: сколько раз ты кончил? — по-деловому запросил данные Тэмин, словно рождённый работать в аналитике. — Пять. Нет, шесть... — задумался Чимин, припоминая. — Недурно. У меня только два. Чон-и немного стеснялся. — А ты? — А я вообще не стеснялся, — ответил Тэмин и многозначительно подмигнул. Они засмеялись громче, а потом замолчали, каждый в своих мыслях. Ночной зимний лес пребывал в безмолвии, словно замерший в ожидании весны. Люди же, не дотерпев до оттепели, шумели и гудели всё громче по мере приближения ночи. Неразборчивым гулом с разных сторон доносились звуки продолжающегося праздника, лай собак и заливистый хохот. Вдруг где-то далеко раздался свист и по-над домами засверкали трескучие разноцветные вспышки. Огни фейерверков спадали с небес, обрушивались на головы гигантскими искрящимися люстрами, а вслед за ними взмывали в небо новые огни. Вечер взрывался красным, жёлтым, синим, зелёным, и ликование взрывалось в груди Чимина. — В этом году всё изменится, знаешь? — заговорил он с придыханием. — Больше не будет как прежде. Я больше не буду бояться. Пусть хоть что обо мне теперь говорят, мне всё равно. Я счастлив, они со мной, и больше ничего не имеет значения. Невиданная доселе отвага наполняла его сердце. Он чувствовал, что ни одним кривым взглядом его теперь не зацепишь, ни одним злым словом не уязвишь. Любовь двух альф закрыла его как броня, вооружила против собственных страхов. Он стоял, будто в стальных доспехах, укрытый и защищённый, с гордо поднятой головой. — Чимин-сси, тебе уже лучше? — раздался голос слева от Чимина. Это был Ким Мунхо, омега лет сорока пяти, работавший в их компании специалистом по развитию. Чимин старался не сталкиваться с ним в коридорах офиса, потому что у Мунхо была манера задавать личные вопросы практически посторонним людям. Неудивительно, что сталкиваться с ним в коридорах недолюбливал не только Чимин — весь коллектив недолюбливал. — Тэмин-и сказал, тебе нездоровилось, поэтому не пришёл к нам в домик отмечать со всеми. Ёнсу напился, говорит, видел тебя с Чонгуком. Что ты, мол, ушёл к этим двоим, — тараторил омега, указывая небрежно рукой на большой дом. — А я ему отвечаю: «Не знаешь, что сказать, лучше совсем молчи, а не мели ерунду. Наш Пак Чимин не такой, чтобы двух альф развлекать. Он не вертихвостка какая-то, он себя ведёт прилично». А ты что, Чимин-сси, соджу перепил, да? Тошнило? Это был он, тот самый момент. Секунда, когда всё бы изменилось. Чимин набрал воздуха в грудь: — Я... «... не заболел, я провёл с ними ночь, и они замечательные, добрые и тактичные в отличие от вас!», — кричало внутри омеги. — ... чувствую себя хорошо, спасибо, — ответил Чимин, сжал кулаки и продолжил тише. — Но даже если бы я и ушёл к альфам, что с того? Важно ведь не сколько их, а какие они, разве не так? — Так-так, — подтвердил Тэмин, закидывая край своего пледа на плечо Чимина, словно забирая под крыло. — И вообще, в нашем с Чимином возрасте вести себя прилично — это неприлично. Мунхо рассмеялся слишком громко, выдавая собственную неловкость. — Ох, Тэмин-сси, ты как скажешь! Но не поспоришь с тобой: покуролесить и ошибок понаделать надо по молодости. Хоть с двумя, хоть с пятью — блядствуй в удовольствие. Кстати, как там Чонин? Вы с ним, кажется, нашли, чем заняться? — Да уж, не скучали, — резко ответил Тэмин. — За нами автобус приедет через сорок минут. Вы там напомните коллегам, что пора бы протрезветь, чтобы хоть до ворот дойти самостоятельно. Ну или сходите к хозяевам, пусть тележек вам садовых дадут. Мунхо ушёл к дальнему домику, продолжая как-то неловко посмеиваться. Тэмин затушил сигарету о снег на ступеньке веранды, прихватил Чимина за предплечье и шепнул на ухо: — Горжусь тобой. Чимин собой тоже гордился. Он не промолчал, не проглотил обидные слова, оставив их без ответа. Но отчего-то непобедимое оружие, которое он ощущал в руках ещё совсем недавно, обернулось дешёвым пластиковым мечом из магазина игрушек. А доспехи, стальные и неуязвимые, показались не прочнее тех, что папа смастерил из линолеума на утренник в детском саду.

***

Вагон метро несётся по тёмному тоннелю. С каждой станцией людей всё больше. Пассажиры в основном с чемоданами, фотоаппаратами наготове и удивлёнными глазами. Чем ближе к центру, тем больше туристов — так бывает во всех столицах. Чимин выходит на станции, где концентрация путешественников достигает максимума. Сюда приезжают, чтобы погулять по живописным улицам, заглянуть в культовые заведения. А Чимин до сих пор не может поверить, что теперь он тут живёт. Трёхэтажному дому у самой набережной несколько столетий отроду. В нём апартаменты одни дороже других, бесшумные лифты, круглосуточный консьерж и что там ещё пишут в этих брошюрах о трофейной недвижимости. Редкий человек войдёт в огромное лобби, сверкающее позолотой и росписями в традиционном стиле — на весь дом всего-то шесть квартир. Но Чимин не пользуется общей дверью. В этом исключительном доме у него — исключительная резиденция. Он обходит здание слева, отмыкает высокую кованую калитку собственным ключом и проходит по закрытому от посторонних глаз саду, вдыхая оглушительный аромат черёмухи в буйном майском цвету. Слева остаются две машины и мотоцикл, прикрытый какой-то попонкой, на которую насыпались белые лепестки. Справа — широкая каменная лестница. Омега поднимается по ней, открывает две тяжелые двери и оказывается в месте, о котором и мечтать не мог. Не потому, что в гостиной потолок под пять метров высотой; не потому, что два этажа и спален не сосчитать; и даже не из-за огромной террасы с видом на двор. О таком доме Чимин не мог мечтать, потому что прямо с порога оказывается в тёплых объятиях. — Как погуляли? У Тэмина всё хорошо? Купил что-нибудь красивое? Чонгук засыпает вопросами, помогает снять тонкую ветровку и сразу же тычется носом в шею омеги. Он делает так всегда, когда Чимин возвращается домой. Не из ревности, а от какой-то особой уязвимости: животная натура альфы сильна, и зверь места себе не находит, когда его пары нет рядом. Даже если пара ушла всего на пять минут за рисом в соседний магазин. По первости Чимин замирал и в напряжении ждал пока Чонгук его обнюхает, боясь, не «пристал» ли к нему на улице аромат какого-нибудь пахучего прохожего. А потом привык и стал даже получать от этого необъяснимое удовольствие, сильнее подставляя шею. — Погуляли отлично, у Тэмина всё хорошо, они планируют завести щенка, красивое купил, — на одном дыхании отвечает Чимин, а потом тянется ближе к альфе и спрашивает игриво прямо в губы. — Показать? — Покажи. Голос звучит томно, глаза сверкают. — Никаких показов, пока не пообедаем, Чонгук! — кричит Юнги из столовой. — Он тебе покажет, ты его в спальню утащишь. И для кого я битый час токпокки готовлю? Чимин вопросительно кивает. Чонгук отвечает одними губами: «Две партии не получились». Чимин понимающе кивает, осторожно снимает ботинки и почти беззвучно входит в столовую. Дверь на кухню открыта, видно спину Юнги. Он сутулится, что-то бурчит и словно мстит за свою кулинарную неудачу несчастной поварёшке, резко швыряя её в раковину. Из напряжённых мышц на широкой спине разгневанного Юнги вырисовывается надпись: «Не подходи, убьёт!», но омега не боится — приближается и обнимает. У Чимина встроенная функция смягчения жёстких альф: он трётся носиком о плечо хёна, издаёт переливчатое омежье мурчание, и альфе ничего не остаётся, кроме как улыбнуться и поцеловать свой личный седатив в мягкие губы. — Соус кислый, — жалуется Юнги. — Теперь ещё и лук кончился. — А я его как раз купил! — восклицает Чимин, вынимая из пакета большой пучок зелёного лука. — Мы с Тэмином шли мимо фермерского рынка. Я увидел и подумал, что надо бы взять. Юнги смотрит на лук, потом на Чимина и спрашивает совершенно серьёзно: — Как я жил-то раньше без тебя? Омега не успевает ответить — из прихожей раздаётся мелодичный звон. Консьерж любезно сообщает, что курьер привёз еду. Чонгук уходит и через пару минут возвращается со стопкой коробок пиццы. Юнги смотрит на него зверем, цедит сквозь зубы: — Я нанесу тебе увечья. Чимин сдерживается, чтобы не хихикнуть от вечных хёновых угроз, которые никогда не претворяются в жизнь, но подставку с ножами на всякий случай в сторонку отодвигает. — Во-первых, я тебя не боюсь, хмурый гоблин, — посмеивается Чонгук. — А во-вторых, хватит хернёй страдать. Не получилось и не получилось, в следующий раз поедим домашние токпокки. Третья попытка у тебя ещё час займёт. У нас омега голодный. — Да, голодный, — подтверждает Чимин. Если честно, он ни разу не голодный: они с Тэмином дорвались до бельгийских вафель и так объелись, что решили не притрагиваться к еде еще месяца четыре. Но чтобы не допустить бытовухи с поножовщиной, Чимину проще запихнуть в себя насильно кусок пиццы. Так сказать, в миротворческих целях. Наевшиеся и подобревшие альфы отправляют Чимина отдыхать в гостиную, где он берётся за чтение мелодраматического романа. Не дотягивает и до конца страницы — собственные мысли звучат слишком громко, отвлекают от сюжета. «Что нравится твоим альфам?» — крутится в голове вопрос Тэмина. Что им нравится? Так сразу и не перечислишь. Больше всего, наверное, им нравится быть втроём. Жить всем вместе под одной крышей вот уже пять месяцев кряду. Чимин до сих пор не может поверить, как быстро и просто это началось. Прямо там, под ёлкой. ____________________ Поздно вечером первого января он для проформы уехал вместе со всеми из загородного дома Юнги. Еще в автобусе подошёл к начальнику отдела кадров и попросил несколько дней в счёт неотгуленного отпуска. Добравшись до города, забежал в свою съёмную квартиру, собрал небольшую сумку и, как договаривались, отправил сообщение Юнги. В ответ пришло короткое: «Такси будет через 30 минут». Спустя полчаса под окнами стояла машина Чонгука. В большом загородном доме к его возвращению был разожжён камин и приготовлен глинтвейн на белом вине. Чимин сообразить не успел, как Юнги взял его на руки и молча отнёс под ёлку, как щенку показывая, где теперь его лежанка. А дальше были два дня словно в бесконечном падении. Альфы не выпускали из рук, вынуждая потеряться в пространстве и времени. Чимин не понимал, где верх и где низ, когда уходила ночь и наступал день, где заканчивалось его онемевшее от ласк тело и начинались тела Чонгука и Юнги. На третий день, утомлённые и будто слившиеся в единый организм, они валялись в постели и смотрели рождественские комедии. Когда на экране появился номер в отеле с гигантской кроватью, Чимин неожиданно для себя произнёс: — Нам бы такую. — У хёна в квартире такая, — отозвался Чонгук, дожёвывавший пятый кусок кекса с цукатами. — Больше, — уверенно поправил Юнги. Чимин закивал, не отрываясь от экрана, и утащил с тарелки Чонгука выпавший из кекса кусочек сладкой апельсиновой корки. Альфа заметил, молча выковырял все остальные цукаты и пересыпал омеге в ладошку. Чимин подумал, что баннер «Я тебя люблю» в небе не сказал бы о чувствах Чонгука так громко, как сказали отданные без просьб цукаты. В конце концов, ради них только все эти кексы и пекутся. — У меня не совсем квартира, — вдруг заговорил Юнги, как-то странно поглядывая на Чимина. — Это скорее резиденция. Я купил часть в старинном здании. У меня даже вход отдельный и свой сад у порога, как в частных домах, но только в центре города. — Мм, — заинтересованно протянул Чимин, не до конца понимая, с чего это хён решил имуществом хвалиться. — Получается приватно, — продолжал Юнги. — Не нужно пользоваться общим лифтом и лестницей, с соседями видеться. Я и сам не знаю, кто в этом здании живёт и... с кем. А ещё там много спален, можно втроём жить — никто никому не будет мешать. Ты же снимаешь квартиру, да? Она тебе очень нравится? — Юнги, — осёк Чонгук, но выглядел не слишком устрашающе из-за надутых от кекса щёк и крошек на подбородке. — Два месяца назад кто-то мне всю голову проел с этим: «Чонгук, не торопись, Чонгук, не спугни». А сам не торопишься? Мы даже на свидание не приглашали ни разу, а ты уже жить вместе зовёшь? — Да, зову, — недовольно ответил старший альфа, но быстро сменил тон на мягкий, глядя на Чимина. — Зову, потому что не понимаю, как дальше быть. Как отпустить тебя? Ты первого января уехал на три часа, но мне хватило, чтобы с ума здесь сходить. Это странно и, наверное, неправильно, но я правда не могу вытерпеть разлуку с тобой. Гук верно сказал: двадцать минут без тебя как вечность. Юнги взял ладонь Чимина и положил себе на грудь. Сердце альфы колотилось с опасной для жизни скоростью. — Я понимаю, слишком быстро. И если ты скажешь «нет», я не стану упрашивать, обещаю, но... — Да. Чимин вздрогнул от собственного голоса. Нажал на паузу, герои на экране замерли. Омега был не на экране, но телом замер тоже. Мысли же было не остановить: они неслись как угорелые, сталкиваясь и спотыкаясь друг о друга. Юнги был прав, это слишком быстро. И беспокойно, потому что Чимин прежде не жил с альфой — даже с одним, а тут сразу двое. Еще это необдуманно, такие решения под влиянием одних лишь эмоций принимать нельзя. И вообще, что это за дом такой с собственным входом и поможет ли он скрыться от осуждающих глаз? Мысли-мысли-мысли. Доводы рассудка. Кто бы их слушал. — Да, — повторил Чимин увереннее. — Я хочу жить в твоей квартире, хён. Но только, чтобы Чонгук тоже переехал. Я люблю вас обоих и хочу, чтобы мы были втроём. ____________________ — Блять, Чонгук, делай воду холоднее после себя! — кричит Юнги с кухни, вырывая Чимина из омута воспоминаний. — Ты моешь посуду в родниках из преисподней. Как будто сам дьявол ссыт нам в смеситель! — У меня нормальная температура тела для альфы, — возмущается в ответ Чонгук. — Это ты какой-то подозрительно прохладный, что выдаёт в тебе близкого родственника рептилий. — Чимин, он меня крокодилом назвал! — Да, беги жаловаться омеге! Очень по-взрослому, хён. «Что нравится твоим альфам?» Им нравятся эти вечные перепалки, которые так быстро сходят на нет. Юнги и Чонгук как старые супруги — сто лет проживут вместе, но не перестанут грозиться прикончить друг друга при любой возможности. Они разные, поразительно разные во всём. Юнги любит прохладу, а Чонгуку приятнее в жаре; Юнги нравится развалиться с книгой в кресле и просидеть так до самой ночи, а Чонгук жаждет движения, не способный и часа усидеть на месте; Юнги упивается музыкой слов и во хмелю страсти шепчет Чимину такое, отчего рдеют щёки и, кажется, смущается даже кафель ванной комнаты, за который омега цепляется дрожащими от частых толчков пальцами; Чонгук вожделеет глазами: наблюдает, рассматривает, фотографирует, собирая коллекцию заядлого порнографа, с той только разницей, что модель на снимках всегда одна — нагой и разомлевший от долгих ласк Чимин. Но вопреки сотням и тысячам различий, альф объединяет что-то, чему Чимин долго ищет верное определение. Находит ближе к весне это невероятно правильное слово — единомыслие. У них разные вкусы, но единые ценности; разные характеры, но один нравственный компас, не дающий сбоев. А ещё общий план на жизнь, в который имя Чимина оказывается не просто вписано — вбито навечно, как в камень. О последнем омега узнаёт, когда ещё в январе, на второй день после переезда, Юнги даёт ему банковскую карту с доступом к двум счетам: общему, для повседневных трат, и накопительному, со сбережениями на старость. На их совместную старость. Чимин сначала теряется — бывшие альфы не баловали его деньгами. Истории о богатых и щедрых любовниках, одаривающих и обеспечивающих, оставались для омеги сказками и всегда случались с кем-то другим. Но вот он, совершенно обычный Чимин, видит, как на оба счета от Юнги и Чонгука идут такие огромные переводы, что тычет в экран ноготком и отделяет цифры по три штуки, чтобы понять, где кончаются тысячи и начинаются сотни тысяч. Омега работает в том же месте, и зарплата его по сравнению с доходом альф выглядит смехотворной, но Чимин тоже её переводит на оба счета. — Там совсем мало, но... я тоже хочу давать вам деньги и копить вместе, — оправдывается Чимин, когда оповещения одновременно приходят на телефоны обоих альф. — Правда, не представляю, на что хватит такой суммы. Может, на ёлочку в машину? Или на пачку рамёна? На рамён наверняка хватит, а вот насчёт ёлочки не уверен. Юнги улыбается широко, что бывает крайне редко. У Чонгука глаза блестят от подступивших слёз, будто Чимин впервые признался ему в чувствах. Омега не понимает, почему в тот вечер его любят с особым трепетом, смотрят с щемящей нежностью и так трогательно целуют кончики пальцев, что сердце словно кашемиром окутывает. Осознание приходит позже, спустя недели. Осознание, что этим крохотным жестом он впервые подтвердил, что тоже хочет будущего с ними. Потому что спать и даже жить, как показывает опыт, можно с кем угодно, а вот на старость вместе копить — это уже совсем иной уровень близости. — Что читаешь? — спрашивает Чонгук, как обычно запрыгивая на диван через спинку. — Исторический роман про омегу и двух альф. Тэмин дал, это его любимая книжка, он мне постоянно её пересказывает, — отвечает Чимин, захлопывая раскрытую книгу и укладывая ноги на колени альфы. — Хорошо заканчивается? — Сложно сказать, — задумывается Чимин, — там просто... — Эй! — перебивает Юнги. — Никаких спойлеров. «Что нравится твоим альфам?» Нравится сидеть вот так, всем втроём на диване в гостиной и обсуждать всё подряд; смотреть сериалы, закидывая в себя тонны снеков, а потом ныть, что питаются как подростки; лениться все выходные, а в будни ближе к ночи проваливаться в сон и непонятно как доползать до ближайшей спальни. У каждого в квартире Юнги есть своя комната, но спать втроём, обнимаясь и переплетаясь руками-ногами, им нравится больше. И завтракать втроём почему-то вкуснее, и душ принимать вместе тоже приятнее, хоть и чревато внезапным сексом, резковатым и быстрым, потому что все спешат на работу. «Что нравится твоим альфам?» Он мог бы ответить, что всё: альфам нравится всё, что включает их самих и Чимина, и был бы прав. Почти прав. — На следующую субботу всё в силе? — спрашивает Юнги, усаживаясь на диван справа. — Да, я уточнил, они сходят с нами. Можно заказывать... пять билетов, — отвечает омега и тут же принимается грызть ногти. Ходить везде впятером — вот, что точно не нравится альфам. Чимин пытается, с самого первого дня, изо всех сил и совершенно искреннее. Каждый раз ему кажется, что вот уж теперь он точно сможет: пойдёт с двумя альфами в театр или в ресторан и будет держать их за руки. Может быть, он даже поцелует их обоих, если уж совсем осмелеет. Но как бы он ни настраивался, в самый последний момент внутри словно что-то вздрагивает и кренится, как будто его уверенность в себе — перевёрнутая пирамида с самым хиленьким и ненадёжным кирпичиком в основании. Куда бы они ни шли, у самой двери Чимин обязательно жмётся ближе к одному из альф, разыгрывая снова и снова спектакль, в котором он принадлежит только одному из них, а второй — сопровождает пару на правах друга. И Чимин помнит со стопроцентной точностью, за какого именно альфу держался в каждом конкретном месте. Чтобы не перепутать в следующий визит. Помнит — и ненавидит себя за это. Брать с собой Тэмина и Чонина предложил Юнги. В большой и довольно шумной — в основном из-за Тэмина — компании легче скрыть все нюансы отношений. Кто на кого смотрит, кто кого обнимает — детали теряются в общем круговороте. Но у этого компромисса имеется огромный минус: Чимин, Чонгук и Юнги никогда не бывают на настоящих свиданиях — только втроём, открыто и публично. Рядом с ними всегда кто-то лишний, кто-то четвёртый и пятый. Юнги терпелив, он не высказывает недовольства, не упрекает. Чонгук тоже молчит, но ему почти никогда не удаётся спрятать раздосадованный взгляд. Каждый раз, когда рука омеги выскальзывает из его ладони во время прогулки, когда Чимин придвигается ближе к Юнги, рассматривая картины в галерее, глаза Чонгука грустнеют, брови сдвигаются к переносице, а нижняя губа надувается так по-детски. В эти мгновения всё в Чимине кричит, что он должен броситься на шею альфе и вымаливать прощение, но омега каменеет, не способный преодолеть рубеж собственной скованности. — А где красивое, что ты купил сегодня? — меняет тему Юнги. Омега подскакивает: — Точно! Вы своей едой мне всю голову забили. Кормите и кормите, мне уже вся одежда мала! Причитая, Чимин идёт в прихожую, хватает пакет и прячется за створкой двери в столовую, чтобы альфы не видели переодеваний. — Прости, малыш, это инстинкты, — отзывается Чонгук, увлечённый чем-то в телефоне. — Нам природа диктует ухаживать за тобой, — продолжает за него Юнги. — Омега должен быть сыт, спокоен, доволен и удовлетворён, а иначе мы никудышные альфы. — Да, но вас двое, а я всего один, — кричит Чимин, не без труда застёгивая металлическую пуговицу на поясе. — Так и мы сдерживаемся. Если бы мы тебя кормили как нам хочется, ты бы в двери уже не проходил, и... — недоговаривает Чонгук. — И был бы всё таким же прекрасным, — заканчивает фразу Юнги. Чимин улыбается, поправляя застёжку на шее и разглядывая себя в зеркальной панели на стене столовой. Волосы слегка взъерошены, но это ему только к лицу. Длинную шею украшает бархатный чёрный чокер с цепочкой, на которой висит маленькое серебристое сердечко. На контрасте обнажённая грудь кажется ещё светлее, ещё более хрупкой. А на бёдрах сидят как влитые белые узкие джинсы. Такие же, какие были на нём тогда, в офисе, в день его рождения. Но только на размер больше, потому что альфы и правда кормят его как на убой. Чимин выходит в гостиную. Первым его видит Юнги. Тяжело выдыхает и кладёт ладонь Чонгуку на плечо: — Гук, нам очень важно не залюбить его до смерти, мы второго такого не найдём. Чонгук непонимающе таращится на старшего альфу, а потом поворачивается к Чимину и издаёт странный звук, напоминающий одновременно гул, рык и урчание. Телефон летит в сторону, Чонгук в мгновение ока оказывается на коленях перед омегой. Водит руками по стройным ножкам, гладит, трётся щекой о бедро. — Я ж их порву, — надсадно шепчет альфа, словно впадая в транс. — Прямо на тебе порву. — Порви. Я две пары купил, — игриво отвечает Чимин и тут же оказывается у альфы на плече. — Хён, иди к нам! — кричит омега, пока его несут в спальню, перешагивая через две ступеньки за раз. Сегодня ночью они будут втроём, а значит, не пройдёт и часа, как альфы будут осторожно заливать в потерянного и почти отключившегося Чимина воду по маленькому глотку; сушить его и свои мокрые волосы полотенцами. Отдохнув, продолжат снова и не остановятся до самого утра. Страстно, отчаянно, раскалённо. Как всегда, когда они втроём. Они втроём, и закаты обращаются рассветами за один короткий вздох. Они втроём, и звёзды, встревоженные криками наслаждения, мигают и прячутся за облака, а луна-бесстыдница заглядывает в окна, освещает замершие в спазме пальцы, что так и норовят разорвать влажные простыни. Они втроём, и ни одна ночь не может быть достаточно долгой.

***

В день спектакля Тэмин и Чонин приезжают пораньше, чтобы, так как сказать, задать настроение вечеру с помощью сладких коктейлей. Чонгук химичит с джином и ликёрами, делает троим омегам вкусно. Альфы сегодня не пьют — им ещё всех везти в театр. Подвыпивший Тэмин терроризирует хозяев дома фотографиями щенков породы пекинес, требует сказать, какой из них больше подходит их с Чонином паре. Все деликатно пытаются от него отделаться, Чонин одними губами извиняется за своего навязчивого парня. Они с Тэмином подходят друг другу идеально: один болтливый, другой — молчун; один нагловатый, другой — даже слишком вежливый. Тэмин создаёт очаровательную суету, раскачивает лодку. Чонин наводит порядок, уверенно держит штурвал, чтобы посудина их совместного счастья не перевернулась ко всем чертям. Если бы не Чонин и Юнги, всей компанией опоздали бы на спектакль. Но короли тайминга подгоняют, напоминают о пробках. Тэмин возмущается, называет обоих занудами. Чонин, конечно же, извиняется. Постановка модного режиссёра сотрясает столичный свет, в холле театра собирается, кажется, весь город. Чимин знакомых лиц не видит, а вот альфы здороваются чуть ли не с каждым третьим. И только у самых дверей в зал, когда уже почти подошла их очередь входить, Чимин видит широкую улыбку Ким Мунхо. Вдоль позвоночника бежит липкий озноб. — Это же наши консультанты! — звонко приветствует Мунхо, привлекая внимание стоящих поблизости альф и омег. — Нам вас ужасно не хватает. Хоть бы заглянули, проведали, а то с января вас не видели. Юнги сдержанно улыбается, отвечает что-то дежурное, но учтивое. Однако Ким Мунхо не был бы собой, замолчи он сразу. Бросает взгляд на Чимина, потом на Юнги и Чонгука и вскрикивает: — Ничего себе! А вы вместе, получается? Это не слухи, что вы втроём живёте?! Вот он — монстр из-под кровати. Ночной кошмар, просочившийся в реальность. Всё, чего Чимин так долго боялся, происходит, заставляя колени обмякать и пересыхать горло. Громко, прилюдно, так... живодёрски. Чимин ощущает себя обнажённым, опозоренным, выставленным напоказ в ожидании, когда гнилые плоды оскорблений полетят в его беззащитное тело со всех сторон. — Н-нет... нет, я... — пальцы инстинктивно хватаются за локоть старшего альфы, — я встречаюсь только с Юнги. Такого не случалось прежде. Чимин притворялся возлюбленным одного из альф, но никогда не лгал вслух, никогда не называл своим лишь одного из них. «Я встречаюсь только с Юнги», — звучит так отвратительно неправильно. Как переворачивающий внутренности скрежет; как ножом по металлу, как ногтем по стеклу. И Чимину даже смотреть на Чонгука не надо, чтобы знать, как изменилось выражение его лица. — Да, Чимин-и у нас однолюб, — добавляет Тэмин. Добавляет и добивает. В разговор вмешивается Чонин, спрашивает что-то о работе, предлагает Ким Мунхо как старшему войти в зал первым. У Чимина слёзы застревают в горле, щёки полыхают. Его потряхивает и, кажется, он вот-вот запутается в ногах, зацепится длинным носком ботинка за ковёр и просто рухнет к ногам Чонгука. Нельзя сказать, что прямо сейчас ему бы этого не хотелось. Юнги входит в зал первым, Чимин плетётся за ним. Вдруг из-за спины возникает рука Чонгука, дотягивается до спины старшего альфы. Чимин успевает увидеть, как Чонгук коротко качает головой, разворачивается и уходит. — Что? Куда он? — беспокойно спрашивает Чимин. — Он не сможет остаться, — объясняет Юнги. Они спускаются по ступенькам, доходят до второго ряда партера, к самым дорогим местам. Нужно пройти в ряд и сесть в середине, но Чимин не может сделать шаг. — Хён, я... Слёзы уже не остановить, они бегут по лицу, мочат щёки и теряются между губами. — Иди, — мягко говорит Юнги, и Чимин, с трудом разбирая дорогу из-за мокрой пелены на глазах, почти бежит за Чонгуком. Плотный поток людей мешает пройти, Чимин ищет альфу глазами, но не находит. Необъяснимая паника захлёстывает его, сердце колотится в горле. Кажется, если он не успеет, если не настигнет Чонгука прямо сейчас, то тот испарится как видение, и окажется, что ничего этого не было. Не было счастливых дней и наполненных любовью ночей, не было этого дома с черёмухой во дворе, и их троих под ёлкой в новогоднюю ночь тоже не было. Чимин выбегает на улицу и видит Чонгука на парковке. Тот стоит у машины, упирается сжатыми кулаками в основание крыши и смотрит куда-то вдаль. Омега не может расшифровать его взгляд. Зол он или расстроен? Напряжён или растерян? — Чонгук? Альфа сжимает губы, смотрит в сторону. — Прости, — говорит омега, подходя ближе. — Прости, я не хотел. Я не ожидал такого вопроса и... растерялся. — Растерялся и просто отказался от меня? Соврал, даже не задумавшись, — усмехается Чонгук. Горечь и злость сквозят в его голосе. — Или не соврал? — Не смей, — тут же отрезает Чимин. — Ты знаешь, я никогда не выберу одного из вас. Я люблю вас обоих одинаково сильно. Альфа усмехается снова, но в этот раз ещё злее и как-то гаденько, словно поймал Чимина на ужасной лжи и теперь наблюдает, как омега копает сам себе могилу, завираясь всё больше и больше. Обида жжёт солнечное сплетение. Кажется, вот-вот в нём появится опалённая дыра, и Чимин задохнётся. Хочется кричать, но он лишь шепчет: — Ты не понимаешь, это Ким Мухно. Он завтра же всем расскажет, всему офису. Я не хочу прятаться, но... я не могу, пойми же, не могу! — уже почти рыдает Чимин. — Они все будут смотреть на меня, будут шептаться, будут выдумывать, что и как мы делаем. Ты альфа, у вас всё иначе. Чем больше у тебя омег, тем ты круче. Ты самец, ты царь горы! Но если так же себя ведёт омега, то он подстилка и шлюха, и единственное, что слышит — пересуды за спиной! Чонгук оборачивается, смотрит внимательно. Чимин не узнаёт его глаз. Вроде те же, большие и беспросветно чёрные, но природная игривость их словно легла на дно. А на поверхность из глубокой тьмы вышло то, что Чонгук никогда не показывал, — боль и грусть. — Мы с Юнги дружим так давно, что я уже не помню себя без него, — тихо говорит альфа. — Работаем вместе, отдыхаем вместе. Несколько раз даже жили вместе, когда делали проекты, из-за которых спали по четыре часа в сутки, и не было смысла разъезжаться по своим квартирам. Вот только Юнги старше, богаче, а ещё доминантный. Как ты думаешь, что всё это время говорят обо мне? Чонгук выдерживает паузу. Чимин начинает понимать, как много он прежде не знал. — Ты боишься, что тебя за глаза назовут подстилкой? Мне это говорили в лицо, — продолжает альфа. — И знаешь, что? Ничего. Слова каких-то мимо проходящих людей не значат для меня ничего. Потому что я про себя всё понял. Потому что я знаю, кто я. А ты знаешь, кто ты? Чимин опускает глаза, не может выдержать этот прямой и острый как лезвие взгляд. — Чего ты хочешь от меня? — сипит сквозь слёзы. Чонгук касается кончиками пальцев тонкой прядки его волос, спадающей на лицо. — Я хочу быть твоим альфой, — его голос дрожит и переходит на хрип. — Просто быть твоим альфой. — Ты и есть мой альфа! — Да, — отзывается Чонгук. — Но только когда никто не смотрит. Словно не замечая всхлипов и просьб тихих-тихих: «Я с тобой поеду. Возьми меня с собой», Чонгук молча садится в машину и уезжает. Внутри Чимин вопит, но голос словно раздавлен, растоптан под подошвой этого безжалостного разговора. Планета кружится слишком быстро, омега на ней неустойчивый, теряющий равновесие. Асфальт под ногами идёт волной, хочется присесть прямо так, на мокрой от дождя парковке, и плевать, что холодно и испачкаются брюки. Как маленькому: упасть и разрыдаться, и пусть кто-то взрослый и сильный поднимает его, отряхивает и утирает горькие слёзы. Но никого рядом нет — Чимин стоит на парковке один и держится изо всех сил, чтобы не заскулить. Возвращаться в зал не хочется, он идёт в уборную. Умывается, но только лишь взгляд его задерживается на самом себе в зеркале, как слёзы вновь покрывают щёки мокрыми дорожками. Он смотрит в свои глаза, но видит взгляд Чонгука, пронизывающий и испытывающий; взгляд, задающий вопросы, на которые омега не способен ответить. Красивый перезвон знаменует антракт, холлы театра наполняются людьми. Чимин находит Юнги, тот выглядит удивлённым. — Я подумал, раз ты не вернулся, вы уехали вместе. — Он не разрешил, — шелестит Чимин. — Поехали домой, — говорит Юнги и берёт омегу за руку. — А спектакль? — Да чёрт с ним, чушь полная. Концептуальные постановки — однозначно не мой вид спорта. Уже в машине Чимин пишет Тэмину сообщение, чтобы они с Чонином не искали своих запропавших компаньонов и сами возвращались домой. От друга приходит лаконичное: «Не просри всё». Чимин с ужасом думает, что для таких советов, возможно, уже слишком поздно. Омега выдыхает, когда видит джип и мотоцикл Чонгука во дворе, но кошки не перестают скрестись на душе. Он представляет, что сейчас увидит, как альфа выходит с чемоданом и навсегда покидает их дом. А, может, иначе, и это его, Чимина, чемодан стоит сейчас у порога. Ещё тогда, в декабре альфы сказали, что могут быть с ним либо вдвоём, либо никак, а значит именно ему теперь нет места в их общем доме. У Чимина руки дрожат, пока Юнги отмыкает дверь. С каждым поворотом ключа омега ощущает себя всё ближе к концу. Ещё секунда, и он потеряет их. Потеряет самую большую любовь и так внезапно найденный смысл всей жизни. Никаких чемоданов в прихожей, конечно же, нет. Большой свет не включён, горят лишь светильники, погружая дом в полумрак. Полоска света из-под двери в спальню Чонгука ложится на сердце тоненьким пластырем — немножко радует, но рану не лечит. Чимин замирает у его двери, постучать не решается. Одежда разбросана по тёмной комнате. Чимин сидит на кровати, закутавшись в плед, и неотрывно смотрит в окно. Полная луна висит в небе, и сквозь пелену слёз омеге кажется, что она раскачивается из стороны в сторону как маятник гигантских часов с боем. Отмеряет секунды, в каждую из которых Чимин бездействует. Юнги входит бесшумно, как кот на мягких лапах. Ставит на тумбочку чашку с травяным чаем. Чимин хватается за его запястье. Надрывные всхлипы наполняют комнату. — Что мне делать, хён? — Прости, Чимин, но я не могу давать советы. Он настолько же твой альфа, насколько и я, — Юнги гладит по голове, целует в макушку. — Вы должны разобраться сами. За альфой закрывается дверь, Чимин остаётся один на один с этой лупоглазой луной и собственными мыслями. Щёки горят от пролитых слёз, тянет в сон, но заснуть не выходит. Омега ведёт немые беседы, прокручивает в голове все варианты разговора с каждым из тех, кто когда-то посеял в нём зёрна стыда и абсурдное желание быть «правильным» омегой, быть хорошим для всех. Ночь проходит в бдении, и лишь когда бледно-абрикосовый рассвет касается листьев тополей за окном, Чимину удаётся заснуть тонким марлевым сном. Там, в дрёме, он видит, как устрашающие тени окружают его и кто-то голодный наблюдает из-за угла, сверлит алым взглядом во тьме. Он слышит голоса Чонгука и Юнги, хочет позвать на помощь, точно зная, что альфы придут на зов, но страх сковывает его, и он не может проронить ни звука. А насмешливый осуждающий взгляд подступает всё ближе и ближе. ____________________ Чимин просыпается после полудня. Солнечные лучи проходят сквозь окна, ложатся слоями; играют со стеклянным столиком, щекочут хрустальные капельки на люстре. Аромат жареных сосисок и печёных овощей доносится с кухни. Чимин даже из своей комнаты может по запаху безошибочно узнать, кто сегодня готовит обед. Чонгук любит яркие вкусы, вытряхивает пакетики со специями до последней крошки. Юнги предпочитает естественность, добавляет в еду разве что соль и немного острого перца. Сегодня пахнет нейтрально, а значит, на кухне хозяйничает старший альфа, но Чимину слышно и младшего. Со второго этажа слов Чонгука не разобрать. Чимина, как и всех, учили в детстве, что подслушивать нехорошо, но противостоять соблазну невозможно. Так невыносимо хочется узнать, что альфа думает на самом деле. О чём он расскажет Юнги, если будет уверен, что Чимин его не слышит? О том, как сильно обижен? О том, что им нужно взять перерыв? Или о том, что Чимина ждёт ультиматум: открыться или покинуть этот дом навсегда? Омега осторожно выходит и как есть, в одной футболке до середины бедра и трусах, тихо-тихо спускается с лестницы в гостиную. Замирает за дверью столовой, там, где альфам его не видно. И слышит последнее, что ожидал бы услышать. — Я всё испортил, да? — голос Чонгука звучит сокрушённо. — Просто скажи, что я всё испортил. — Ты не упускаешь возможности назвать меня королевой драмы, но сам устраиваешь трагедию шекспировского масштаба на ровном месте, — спокойно отвечает Юнги и, судя по неистовому шкворчанию, бросает на сковороду новую порцию холодных сосисок. — Да, вы поссорились. Да, это первая ссора за пять месяцев совместной жизни, но рано или поздно она должна была произойти. Правда, не думал, что поссоришься с ним именно ты. — Почему? — Между вами какая-то особая связь, — задумчиво отвечает Юнги. — Все эти шуточки, гляделки. Как вы бегаете друг за другом ни с того ни с сего, как ты его вместо гантелей тягаешь, а он хохочет. Он вообще чаще смеётся с тобой. Пусть меня он называет хёном, но внутреннего ребёнка в нём пробуждаешь ты. Чонгук спрашивает напряжённо: — Ты ревнуешь? — Нет, — тут же отрезает Юнги. — Конечно, нет. А ты? В этом всё дело — ты ревнуешь из-за того, что вчера в театре он назвал моё имя, а не твоё? — Дело не в том, чьё имя он назвал, а в том, что он назвал только одно. Не знаю, почему мне так важно, чтобы он признал нас своими альфами, признал обоих. Я просто... — Просто ты нашёл его, — продолжает Юнги. — Нашёл то, что люди ищут всю жизнь. То, о чём пишут стихи и песни, то, что толкает на подвиги и безумства. То самое сакральное чувство. И теперь тебе хочется кричать об этом во весь голос, но кричать нельзя. Я понимаю, потому что чувствую то же самое. Но мы с тобой знали, на что соглашались. Мы знали, что ему трудно, и что, возможно, он никогда не справится со страхом, который не даёт ему признать нас публично. Предлагая ему быть нашим омегой, мы приняли эти условия. Нечестно теперь требовать от него того, что он не может дать. Чонгук молчит, видимо, подбирая верные слова. Говорит лишь спустя пару минут: — Каждый раз, когда я смотрю на Чимина, я думаю: «Вот и всё. Больше не нужно никому ничего доказывать, ничего выигрывать. Главный приз уже в моих руках, и даже если я потеряю всё, я не стану настоящим неудачником, потому что он есть у меня». И вместо того, чтобы просто подождать, потерпеть, я... Голос альфы надламывается, слышно, как непророненные слёзы сковывают его горло. Что-то со звоном падает на мраморный пол. — Придурок хренов! — кричит Чонгук сам на себя. — Наговорил ему всякого дерьма, накинулся с претензиями и свалил. Оставил одного на пустой парковке, хотя он просил взять его с собой. Он просил, а я... С кухни вместе с треском уже явно подгоревших сосисок доносится характерный стук. Чимину не видно, но он точно знает, что это Чонгук методично бьётся лбом о столешницу. Он делает так в моменты ненависти к себе. Многие бы удивились, узнав, как часто у Чонгука — вот этого, улыбчивого, очаровательного Чонгука — случаются такие моменты. — Хён, он теперь уйдёт, да? Испугается, потому что я на него надавил, и уйдёт? Чимин не выдерживает больше и секунды. — Не уйду, я не уйду! Чонгук от его внезапного появления подскакивает, резко поднимается на ноги и замирает, глядя во все глаза. Две чёрные блестящие бусины смотрят Чимину куда-то под рёбра, прямо в душу. Большие раскрытые ладони доверчиво тянутся навстречу, приглашая в объятия. Альфа весь взъерошенный, неприбранный. Чёрная футболка надета наизнанку, серые спортивные штаны сидят предельно низко, чуть не спадают, короткие волосы торчат на затылке, а на кончике носа набирается красный бугорок — будет прыщ точно. У Чонгука после бессонной ночи всегда где-то что-то высыпает. Казалось бы, разве может такое быть привлекательным? Но Чимин взгляда от альфы не способен оторвать. Такой он красивый и милый, и трогательный, и вот омега уже несётся к нему, шлёпая босыми пятками по холодному мрамору. Сильные руки перехватывают Чимина в прыжке, прижимают к груди так, что трудно вздохнуть. Омега отвечает сторицей — душит Чонгука порывом нежности. Альфа не сопротивляется, только поднимает чуть выше, чтобы достать носом до шеи и потеряться в чужом запахе. — Люблю тебя, — сливаются вместе два голоса, всего парой слов возвращают миру равновесие. Чонгук втягивает аромат омеги жадно, словно они расстались не на одну ночь, а на целый год. Чимин слаб, падок на такого альфу. Он чувствует, как Чонгук хочет его, и распаляется сам, жмётся сильнее и тихонько поскуливает: — Гук-и. Альфа тут же целует в шею. Сочно. Мокро. Чимин сходит с ума всякий раз, когда Чонгук ласкает его так, держа на весу. Оторванный от пола, он словно весь принадлежит альфе, и невозможно передать словами, как сильно ему нравится это чувство. Поцелуи громкие, бесстыдные. Чонгук лижет шею широкими мазками, втягивает в рот, оставляя красные оттиски. Он художник, Чимин — его холст, и губами альфа творит на своём омеге шедевры. До Чонгука Чимин только слышал о любовниках, от одних поцелуев с которыми можно потерять сознание в удовольствии. Теперь он знает, как это — стонать, извиваться, возбуждаться до предела и воистину забывать обо всём на свете, когда мягкие губы одаривают касаниями: на полыхающих щеках, на влажной шее, под мочками и у самых ключиц. Заставляют томиться, заставляют дрожать, а от дыхания частого и такого горячего у самого лица покрываться колючими мурашками. Чонгук заглядывает в глаза, смотрит вожделеюще и в то же время будто неуверенно. Чимин обвивает большое тело ногами, расслабляется полностью, давая альфе понять, что готов получить всё его внимание, всю его испепеляющую страсть. Они стонут в унисон, ощущая сердцебиение друг друга, когда Чонгук выносит Чимина из столовой на руках. Напоследок омега успевает взглянуть на Юнги. Тот накладывает себе обед и тихо посмеивается. Старший альфа доволен — в его доме снова всё спокойно. Чимину неспокойно. Чимин в огне. Руки поднимаются по его телу от подрагивающих бёдер вверх, к талии, груди и шее. Ладонь ложится на горло и сжимает слегка — не давит, лишь даёт омеге то, что ему нужно. Даёт это чувство, что он под контролем, он под властью альфы и может отдаться полностью, пропасть в Чонгуке и его взгляде, под которым вспениваются и до дна выкипают ледяные океаны. Чимин отвечает бешено. Клюёт поцелуями, кусает, впивается в кожу короткими ногтями, наверняка оставляя следы-полумесяцы. Чонгук рычит, ему нравится, когда Чимин впадает в неистовство. Чимин рычит тоже — омега внутри него зовёт альфу, нуждается в нём прямо сейчас и сердится, не получая желаемого. Чонгук слышит внутреннего зверя Чимина лучше, чем он сам. Впечатывает омегу в стену, удерживает одной рукой оба тоненьких запястья и вжимается пахом меж разведённых ног, подсекая Чимину дыхание. Воздух вернётся в лёгкие, когда Чонгук закончит с ним, и какое же счастье, что закончит он нескоро. Альфа будет любить его долго. Мучительно, терзающее, до солнечных зайчиков перед глазами долго. Чонгук знает толк в том, чтобы лишать рассудка. Чимин с нетерпением ждёт свою порцию безумия. Не пойми как они добираются до лестницы на второй этаж. Чонгук пытается встать на ступеньку, Чимин рычит громче. Цепляется пальцами за волосы, жмётся ближе к желанному телу. Слова спадают с распахнутых губ: — Альфа... мой альфа... — Твой, — хрипит Чонгук в изгиб онемевшей от поцелуев шеи. Дрожь в теле Чимина — это уже не дрожь, а магнитуда землетрясения. Кажется, вот-вот прямо от него по стенам и полу пойдут глубокие разломы, но альфа держит крепко. Он — единственная сила, способная уберечь планету от стихии, что сам же в Чимине разбудил. Чонгуку хватает благоразумия не подниматься по высоким каменным ступеням с повисшим на его шее омегой. Он подкидывает стонущую ношу, перехватывает под ягодицами и идёт по коридору первого этажа, там, где кабинет Юнги, библиотека и вечно пустующие гостевые комнаты. В небольшой спальне полусумрачно, дымчато. За окнами буйствует тёмная зелень кустов сирени, не позволяет ярким лучам пробраться внутрь. Стены выкрашены в лавандовый цвет — Чимину так идёт быть прижатым к одной из них, пока Чонгук срывает с него футболку и выцеловывает обнажённую грудь. На белой тумбочке расставлены по высоте декоративные вазочки — их перезвон слышится, когда альфа усаживает его сверху и принимается вылизывать живот, сжимая тонкую талию. И, кажется, в углу стоит софа с клетчатыми подушками, но Чимину не разобрать — всё смешивается и крутится перед глазами, когда его утягивают в новый поцелуй, а потом ещё в один, и ещё, и ещё. Вес собственного тела кажется иллюзорным. Чимин не уверен, парит ли он в воздухе или стоит на ногах, когда Чонгук снимает его с тумбочки и подталкивает к постели. Они падают на застланную тёмно-синим кровать. Длинные, украшенные чернилами пальцы альфы просачиваются между изящными пальчиками омеги, сжимают крепко. От шёпота у самых губ щекочет внизу живота: — Такой маленький подо мной. Такой крохотный и мокрый. Я чувствую, как сильно ты течёшь для меня. Хочу выпить твою нектарную смазку до последней капли. Ты позволишь мне? Чимин только стонет, не может ответить, вдавливаемый так фантастически в мягкий матрац. Чонгук приподнимается, чтобы дать омеге нормально вдохнуть, сжимает руки сильнее и спрашивает снова, глухо и хрипло: — Позволишь? — Гук-и, я хочу... глубже..., — всхлипывает Чимин и прогибается в спине, пытаясь снова прижаться к горячему телу над собой. Омега дрожит, ёрзает, хнычет. Изнывает от желания. — Тш-ш, детка, тише, — нашептывает Чонгук. — Я тоже хочу. Если бы ты только знал, как сильно. Альфа выпускает пальцы из захвата, гладит Чимина по спутанным волосам. Втягивает воздух сквозь зубы, болезненно жмурится и продолжает сипло и загнанно: — Я усажу тебя сверху и буду рассматривать. Каждую идеальную линию, каждый изгиб. Но сейчас мне нужно вылизать тебя, понимаешь? Моему альфе нужно. Чимин понимает. Прошедшая ночь далась им обоим непросто. Внутренняя суть Чимина не давала ему покоя, требовала пойти к любимому за теплом и заботой, мерзла снова даже под шерстяным пледом. Чонгуку наверняка было ещё тяжелее: альфы от ран сердечных страдают сильнее омег, хотя редко готовы в этом признаться. Чонгук всё ещё напуган и растерян, ведь зверь внутри считает, что потерял свою пару. И нет лучшего способа доказать ему обратное, чем: — Да, альфа. Вылижи меня, — говорит Чимин, соблазнительно ведя плечами, и добавляет. — Как в тот раз. Чонгук улыбается дико. Он точно знает, что за «тот раз», и потому осторожно стягивает с омеги белье, хватает большую подушку и подкладывает под намокшие от смазки ягодицы. Ещё недавно Чимин бы смутился, но не сегодня. Сегодня он трётся нетерпеливо о постель и смело поднимает широко разведённые ноги. Поза откровенная, омега полностью раскрыт, и течёт прямо на подушку. Альфа на коленях между ног Чимина подвисает, разглядывает. Снимает свою футболку одним резким движением. Омега вздыхает особенно громко, непроизвольно облизывается. Однажды тело Чонгука перестанет волновать его так сильно, но Чимин искренне надеется, что это произойдёт не раньше последнего дня его жизни. Чонгук опускается ниже, высовывает язык на всю длину, и, не теряя взгляда омеги, ведёт кончиком языка от сжимающейся дырочки по всем чувствительным точкам до самых яичек, которые поочередно втягивает в рот и сосёт. Отпускает и снова мажет языком снизу вверх, медленно, порнографично и так чертовски возбуждающе, потому что продолжает смотреть прямо в глаза, как в «тот раз». Это случилось в марте, в день рождения хёна. Их близость по меркам тогдашнего Чимина была невероятно грязной. Альфы рычали, шлёпали, покусывали; омега просил их говорить друг другу, что делать с ним, говорить ему, как ублажать их. Они приказывали и поощряли, расхваливали, пока Чимин, потеряв последние остатки стыда, удерживал два возбуждённых члена на уровне губ и с упоением сосал то один, то другой. В ту ночь Чимин так дорвался до альф, что они вдвоём не могли утолить его жажду. Омега получал оргазм за оргазмом, но требовал больше. Чонгук принял вызов: уложил Чимина хёну на грудь, закинул повыше омежьи ножки и сказал коротко: — Он должен смотреть. Юнги только кивнул и не позволил Чимину ни разу отвернуться до самой разрядки, крепко удерживая его голову в ладонях. Голос хёна и сейчас звучит в ушах: «Смотри ему в глаза. Не отводи взгляда. Смотри, как он лижет, как он возьмёт в рот сразу два твоих яичка. Вот так, видишь? Продолжай смотреть, омега. Смотри...» И Чимин смотрит, приподнявшись на дрожащих от напряжения локтях. Кричит, задыхается, но смотрит. Как и тогда, альфе хватает нескольких минут, чтобы заставить Чимина выть от наслаждения. Чонгук крепко удерживает его за бёдра, не позволяет двигаться навстречу. Метит омегу своей слюной, и Чимин чувствует себя как никогда мокрым. Напряжение стягивается, низ живота пылает, с волос слетают капли. Трудно удерживать затуманенную голову, Чимин откидывает её назад. Ему нужно, так невыносимо сильно нужно почувствовать больше. Ощутить вес альфы на себе, силу его рук, твёрдость его желания. — Пожалуйста, хватит... — капризно мяукает Чимин, — пожалуйста, Чонгук... я не могу больше... Альфа только хмыкает, явно довольный тем, как сладкий малыш рушится и сгорает в пепел под его настойчивым языком. Замечает наверняка мелкую дрожь и легионы мурашек на бледной коже, но не перестаёт. Чимину и надеяться не стоило, что просьбы спасут его от переизбытка удовольствия. Чонгука не остановишь: если он хочет довести своего омегу до исступления, он доведёт, и пусть хоть небеса рухнут прямо за окном. Чимин больше не может опираться на локти, не может держать глаза открытыми. Он падает навзничь и неосознанно пытается свести ноги, прекратить эту пытку. Чонгук не позволяет, он матёрый инквизитор. Давит на бёдра сильнее, шепчет: — Не закрывайся, малыш. Дай мне захлебнуться тобой, — и толкается языком глубоко внутрь мокрого жара. Альфа урчит, его гипнотический запах ударяет в ноздри. Внутренний зверь Чонгука доволен, ему сладко — Чимин слышит это в каждой ноте его аромата. Чем глубже омега принимает дурманящий запах в себя, тем податливее становится. С каждым вдохом тело обретает покорность и тяжесть, как от глубокого сна. Проходят минуты, а может, эпохи — Чимин в лавандовом плену не чувствует хода времени. Он лежит, раскинув руки и ноги в стороны, больше не стонет, а только громко вздыхает и дрожит на каждом выдохе, дребезжит словно бокал, из которого альфа жадно пьёт, поглощая всё до последней капли, как и обещал. Чонгук способен вылизывать своего омегу часами напролёт, без пауз и передышек. Потому, когда он останавливается, Чимин знает — он не устал и не насытился. Просто его внутренний зверь угомонился и хочет обниматься. Чонгук убирает из-под омеги подушку, ложится всем телом сверху, придавливает собой. Он помнит, как Чимину нравится чувствовать его близко, кожа к коже. Плотно настолько, чтобы однажды молекулы их тел встроились друг в друга и не позволили разъединиться. Чонгук целует беспорядочно лицо, шею, плечи, шепчет неразборчиво признания и нежности о том, какой Чимин вкусный, красивый, удивительный, самый-самый лучший на свете. Тесно и трудно дышать, влажно от испарины, но они всё лежат, не выпуская друг друга из объятий, сдавленно вздыхая даже от крошечного движения, потому что оба по-прежнему невероятно возбуждены. Чонгук играет кончиками пальцев с белыми прядками, прихватывает губами мочку уха. Такие трогательные жесты. Такой трогательный альфа. Выбраться из-под Чонгука удаётся не с первого раза. Он сначала не понимает, куда Чимин собрался, и хватает за талию крепче, но вскоре отпускает, желая, видимо, понять, что омега задумал. А тот тянет Чонгука за собой на другую часть кровати, где от их любви простыни ещё не смятые и не сырые. Чимин давит Чонгуку на плечи, заставляет лечь на спину. Забирается сверху и выпускает на волю ту часть себя, что вечно хочет прикасаться к альфе. Чонгук говорит, что это не обязательно, но Чимина не провести — он знает, что нравится его альфам. И если старшему для высшего наслаждения нужно, чтобы его умоляли и подчинялись безоговорочно, то младшенькому надо внимания. Чонгук любит, когда его трогают и целуют, когда сжимают и осторожно ведут ноготочками по золотистой чувствительной коже, когда мягко пощипывают грудь, когда вылизывают пресс, словно срисованный с комиксов о супергероях, когда трутся бесстыдно щекой о сочащийся смазкой член. Чимин идёт по всем пунктам, ничего не упускает. Чонгук отвечает с благодарностью — тянется к пухлым раскрасневшимся губам, перехватывает руки и в ладошки целует. Чимин знает, как Чонгуку нравится эстетика секса, и делает ему красиво, завораживая каждым движением. Плотнее усаживается на его пах, выписывает бёдрами восьмёрки, соблазнительно смачивая пальчики слюной и играя с собственными сосками. Альфа глаз не сводит и стонет всё громче и громче. Два тела стремятся друг к другу, бьются в агонии, но не соединяются. Они словно соревнуются, и проиграет тот, кто не выдержит первым — ударит по красной кнопке и запустит цепную реакцию, даст старт взрыву, уничтожающему всё на своём пути. Каждый, кто знает Чонгука, в курсе, что грозный мужественный альфа никогда не проигрывает. Только три человека, включая его самого, знают, что миленький омега побеждает его в десяти случаях из десяти. Чимин улыбается торжествующе, когда обезумевший от возбуждения Чонгук садится и резко притягивает его к себе: одной рукой за бедро, другой — за затылок, хватая пальцами за мокрые волосы. Рычит у самых губ, волосы сильнее сжимает и толкается бёдрами вверх, не способный больше держаться. Переворачивает Чимина на спину одним коротким движением так, что голова слегка свисает с края кровати. Отстраняется, тянется к тумбочке, выуживает презерватив. Они оба на секунду словно трезвеют, возвращаясь в реальность. — Ты тоже мысленно благодаришь хёна, что распихал их по всем комнатам? — еле слышно спрашивает Чонгук, боясь спугнуть замершую между ними в бездействии страсть. — Уже во второй раз. На той неделе в библиотеке он достал из-за какого-то фолианта целую пачку, — смеясь отвечает Чимин. — Когда он это сделал? — За день до твоего переезда. Сказал, что даже в патио спрятал за кирпичиком, если летом нам приспичит заняться сексом на улице. — Где у нас патио? — Да чёрт его знает, иди ко мне, — без пауз говорит Чонгук и притягивает Чимина ближе. Как только Чонгук оказывается внутри, реальность снова отходит на второй план, стыдливо ждёт в сторонке. Чувства, что дарит близость альфы, заставляют тело Чимина искрить — всякий раз, как в первый. Он нежен, но силён, он пылок, но терпелив, и, погрузившись до упора, останавливается на добрую минуту, чтобы смотреть омеге в глаза. Просто смотреть и ждать, когда Чимин привыкнет к нему, когда перестанут дрожать его ресницы и ладонь осторожно ляжет на шею, желая привлечь альфу для мягкого успокаивающего поцелуя. Чонгук двигается размеренно, ведёт бёдрами по кругу, проходится по каждому чувствительному местечку внутри. Он знает, как надо. Знает, как сделать Чимину хорошо и заставить отчаянно толкаться навстречу. У Чимина под пальцами тёмно-синие простыни, он в этом экстазе словно купается. Альфа ложится сверху огромными волнами — мощными, но ласковыми. Накрывает, раскачивает, и на губах ощущается солоно из-за пота, что стекает по вискам. Наслаждение захлёстывает прибоем, бежит по коже шипучими пенными барашками. Чонгук движется быстрее, лижет распахнутые губы. Чимин в секундах от пика размыкает веки и видит блеск в чужих глазах, лунную дорожку на чёрной глади. С мыслью о том, что Чонгук — самое тёплое и прекрасное из морей, Чимин прогибается в спине и бурно кончает. Альфе хватает мокрого поцелуя и пары движений глубоко внутри сжимающегося после оргазма омеги, чтобы отправиться следом за ним. Чонгук лежит на спине, закинув руки за голову, переводит сбившееся дыхание. Чимин — на его большом бедре, лицом почти у самого паха. Омеге нравится лежать так после секса, ощущая концентрированный запах альфы, смешанный с его собственным. — Мы ещё не занимались любовью в этой спальне, — говорит Чимин, не поворачивая головы, словно обращается к члену Чонгука. Альфа приподнимается, оглядывается по сторонам. Он, захваченный похотью, похоже, вообще не понял, где они с Чимином оказались: открыл дверь, увидел кровать, а больше ничего и не надо было. — И правда, — удивляется Чонгук и вопрошает риторически, — до какого ж хрена у него тут комнат? В это мгновение дверь открывается. Юнги, как всегда, заботится о младших — приносит воду и махровые халаты. — О чём шепчетесь? — спрашивает хён, садясь на край кровати. — Да вот думаем, как наследство твоё делить, — отвечает Чонгук. — Что тут думать? Всё Чимину, а тебя, нахлебник, по миру пущу. Они смеются все втроём и Чонгук, как ни странно, даже не возмущается, хотя мог бы напомнить Юнги, что половина его капитала — заслуга как раз Чонгука. Чимин тянет хёна за рукав на развороченную постель. Обычно омега лежит между двумя альфами, но в этот раз в центре укладывается Юнги. Чимин подползает ближе, мостится головой на широкой груди. С другой стороны точно так же устраивается Чонгук. Младший альфа редко позволяет себе подобное, стараясь всегда быть с хёном на равных — и в бизнесе, и в постели, но после бессонной ночи и изматывающей близости разрешает себе просто полежать на груди у кого-то не менее сильного, чем он сам. Юнги гладит обоих, чешет за двумя ушками сразу. Чонгук держит Чимина за руку, и так, сплетясь пальцами, две ладони лежат у хёна на животе. Чонгук засыпает сразу же, но не перестаёт урчать особенно мелодично, словно поёт двум своим любимым людям колыбельную. Юнги под неё закрывает глаза, начинает дышать размеренно и вскоре погружается в послеобеденную дрёму. Чимин удерживается в сознании чуть дольше, спотыкается о неприятную мысль, что ложкой дёгтя портит весь мёд, разлитый вокруг него прямо сейчас. Мысль о том, что они с Чонгуком помирились, но проблема не решена, не проговорена и не закрыта. Она висит между ними огромным лезвием, способным рухнуть в любой момент и в крошки перебить такие ценные для Чимина узы. Омега прогоняет тревогу, целиком отдаваясь теплу двух тел и завораживающим звукам. Он выбирает не думать и засыпает спокойно.

***

В городе трудно почувствовать смену сезонов, по-настоящему ощутить свежесть весны и разноцветие лета, печальную красу осени и задорность снежной зимы. Из офиса — в вагон метро, из вагона — домой, и так каждый день, не замечая крупиц природы, что чудом пробиваются сквозь стекло и бетон мегаполиса. Май в городе пролетает как один день. Однажды за ужином Юнги говорит, что не понял, когда вообще закончилась весна и наступило лето. Он не хочет проводить так их первый совместный тёплый сезон. Семейным собранием они принимают решение уезжать на выходные в дом за городом. С начала июня альфы трудятся как безумные, чтобы высвободить выходные. Чимин изобретает новые поводы улизнуть со своей работы пораньше каждую пятницу, чтобы уже вечером уехать туда, где пахнет лесом, на костре прямо во дворе жарится любимая Чонгуком курочка и можно заснуть посреди жаркого дня в сени деревьев в уютном гамаке. За городом альфы занимаются физическим трудом, Чимину от этого стабильно срывает башню. Нечто древнее, неподвластное эволюции пробуждается в омеге, когда он видит, как Чонгук косит траву у мощёных дорожек, а Юнги возвращается с озера с ведёрком мелкой и ужасно костлявой, но самолично выловленной рыбы. Что-то невероятно привлекательное для омежьей сущности есть в этом зрелище — как альфы ухаживают за домом и добывают пропитание. Что-то такое, что заставляет Чимина закусывать губу, плотнее сводить бёдра и подрезать всё короче и короче белые шортики, которые ещё недавно были джинсами, чтобы Чонгук с Юнги бросали свои дела и влекли его за собой в спальню. Каждые выходные кажутся маленьким отпуском, в котором тепло совместных вечеров раздувается страстным огнём с наступлением темноты, а наутро остужается прохладным ветерком из приоткрытого окна. И больше ничего — ни серьёзных разговоров, ни обид, ни тревог. Ничто не омрачает пасторалей их счастья до дня в середине июля. Дня, после которого жизнь Чимина делится на до и после. ___________________ В эту пятницу омеге не удаётся уйти с работы раньше, приходится досидеть до семи вечера. Обычно за Чимином заезжает Юнги, они вдвоём едут в ближайший супермаркет закупаться на два ближайших дня. Чонгук же возвращается с работы в апартаменты, пересаживается из машины на байк и едет сразу в загородный дом, чтобы побыстрее развести костёр и расставить садовую мебель. Всё кажется обычным и в этот раз: когда Чимин выходит из офисного здания, Юнги уже его ждёт. Только выглядит альфа напряжённым, даже немного отсутствующим, и на поцелуй омеги отвечает непривычно холодно. В машине альфа молчит, а доехав до очередного перекрёстка, сворачивает не к трассе, что ведёт за город, а в противоположную сторону. — Нам нужно куда-то заехать? — уточняет Чимин. — Нет, Чимин-и, у нас кое-что произошло, — с паузами отвечает Юнги. Омега смотрит вопросительно и от молчания хёна начинает беспокоиться. — Ты только не волнуйся, сейчас уже всё хорошо, — продолжает альфа, а Чимин ощущает, как ледяной коркой сковывает рёбра и колени будто становятся ватными. — У нас Чонгук на мотоцикле разбился. С ним всё... Сердце не бьётся, западает куда-то вглубь грудной клетки. Неописуемое ощущение открытой раны разрастается внутри. Чимина словно выпотрошили, оставив ошмётки органов кровоточить, и теперь он полый внутри, и сквозняки гуляют в пустой оболочке, разнося мелкодисперсную кровавую пыль. Хён что-то говорит, слова доходят до слуха, но Чимин не может понять их значения. «Ошибка. Ошибка. Ошибка», — визжит сирена в голове омеги, сигнальные огни мигают алым. Это ошибка. Чонгук разбился. Это не может быть правдой. Это ошибка. — Чимин, ты слышишь меня? Юнги повышает голос, прорывается сквозь звенящий шум в ушах. Чимин делает глубокий вдох, впивается ногтями в колени, царапая их сквозь тонкие летние брюки, и отвечает: — Я слышу. — С Чонгуком всё хорошо. Он ехал на работу по всем правилам, ты знаешь, он аккуратно водит. На встречную вылетел какой-то придурок. Чонгук ушёл от удара, но свалился с байка. У него небольшое сотрясение и ссадины, был вывих плеча, но его уже вправили. Мы едем к нему в больницу. Слышишь? Всё хорошо, Чимин. Альфа кладёт ладонь на руку омеги и поглаживает. Чимин продолжает дышать глубоко, старается угомонить взявшую лихорадочный разбег тревогу. Но вдруг новое сообщение об ошибке запускает все сигнальные системы его мозга. — Ехал на работу? — переспрашивает Чимин. — Да, он хотел поскорее добраться, чтобы разморозить и замариновать мясо, которое на прошлых выходных осталось. Поэтому взял сразу мотоцикл, хотя я говорил ему, что нечего на байке разъезжать по городу — тут авария на аварии в пятницу в час пик, но кто бы слушал хёна! — возмущается Юнги. Чимин повторяет медленно, говорит сквозь зубы: — Ехал на работу — значит, это утром случилось. Сейчас семь вечера, хён. Чонгук попал в аварию утром, а я узнаю об этом в семь вечера? Юнги тяжело вздыхает, отводит взгляд, вперившись в дорогу перед собой. — Я хотел позвонить, но Чонгук просил тебе не рассказывать. Он сказал, что, если ты узнаешь, то сразу приедешь, и тебя как его омегу впустят в палату. Но дело в том, что у Гука аллергия на многие обезболивающие, поэтому... — альфа прочищает горло, явно подбирая слова, — плечо вправляли практически без анестезии, а это чертовски больно. Он не хотел, чтобы ты видел. Ты знаешь, он не может быть физически слабым перед тобой. Это правда: Чонгук открыт и чувствителен эмоционально, он не стесняется признаваться в чувствах и плакать из-за грустного фильма, но в том, что касается тела, он должен быть неуязвим — в этом Чонгук убеждён. Порезался ножом на кухне — «просто царапина», обжёгся об этот чёртов мотоцикл — «ерунда, не обращай внимания», и сдавленное «мне не больно», когда мизинчиком ударился о ножку дивана, что, по мнению Чимина, следует официально признать самой ужасной травмой всех времён и народов. Омега бежит к нему с пластырями и заживляющими мазями, чмокает нежно в пораненное место, но альфа всегда непреклонен: «глупости, ерунда, я даже не заметил». Чонгук самый открытый человек на свете. Для Чимина он будто книга, где на каждой странице — душа наизнанку. Но есть и в этой рукописи скреплённые, недоступные глазу страницы, сохранившиеся с давних лет строчки, что до сих пор не позволяют альфе быть телесно слабее других. Потому он вечно пропадает в спортзале. Потому не позволяет омеге, что мог бы облегчить боль одним своим присутствием, быть рядом с ним и проходит через мучения в одиночку. Чимин несётся по коридорам больницы так быстро, что Юнги с трудом за ним поспевает. Хён сказал, что с Чонгуком всё хорошо, что сустав уже вправлен, но омеге нужно самому убедиться, и каждая потерянная секунда кажется вечностью. Словно операция всё ещё идёт и чем быстрее Чимин доберётся до палаты, тем меньше будет страдать его альфа. За стойкой администратора миловидный омега допытывается, к кому они пришли и по какому вопросу. Медленно перекладывает бумажки, печатает одним пальцем в поисках имени Чонгука в базе регистратуры. Чимин нетерпеливо стучит каблуком по кафелю коридора, сдерживается, чтобы не перепрыгнуть через стойку, не оттолкнуть эту медлительную каракатицу и не найти всё самому. — Та-ак, Чон Чонгук, травматология. Вы ему кто? — спрашивает администратор. — Я его омега, — резко отвечает Чимин. — Понятно, да, омеге можно. А вы? — Я его экстренный контакт, — отвечает Юнги. — Не родственник? Тогда лучше пусть омега пойдёт один. Вы можете зайти позже, а лучше даже завтра. Хён почему-то молчит. Как он может допускать такое?! Негодование Чимина переливается через края, вот-вот выплеснется рычанием прямо тут, в раздражающе белых и пахнущих кварцеванием коридорах больницы. — Нет, мы его семья, мы пойдём вместе, — протестует омега. — А вы друг другу, получается... — Это мой альфа, — говорит Чимин, кивая на Юнги. — Так вы же сказали, что Чон Чонгук ваш альфа? И это тоже ваш альфа? — недоумевает администратор, бестолково хлопая глазами и переводя взгляд с Чимина на Юнги и обратно. — Сколько же у вас альф? — Сколько есть, все мои!!! Собственный рык ударяет в Чимина молнией. Он вдруг замечает, что совершенно открыто называет двух человек своими альфами. Прямо там, в коридоре, по которому проносятся медбратья с капельницами, врачи кричат на санитаров, санитары кричат на пациентов и кто-то безуспешно пытается выяснить, куда запропастился лаборант. Администратор поражён внезапным заявлением, стоит с открытым ртом. Кажется, где-то слева мелькает шёпотом: «Ну и ну». Но самое удивительное, что Чимину на это всё так глубоко плевать. «Чонгук разбился» — звукопоглощающая мысль, уничтожающая всякий шум. «Чонгук разбился» — единственное, что имеет значение. Ещё в машине на долю секунды Чимин засомневался, жив ли его альфа, и испугался так, как не пугался, кажется, никогда. Все прочие страхи, все сомнения и повседневная суета словно померкли. Чимин на крохотное мгновение приблизился к смерти, увидел так отчётливо саму основу естественного порядка, бинарный код вселенной: рождение и смерть — единица и ноль. А узрев его, понял, насколько мелко и незначительно абсолютно всё, кроме того, что его любимый — жив. Всё пустое, всё проходящее, кроме одного: Чонгук жив. Их ведут в палату. Чонгук с перебинтованным плечом лежит на кровати у окна. В комнате с ним ещё двое пациентов — у одного воротник поддерживает шею, у другого подвешена над кроватью загипсованная до самого паха нога. Альфа видит Чимина, его бледное измождённое лицо озаряется улыбкой. Чонгук всегда смотрит так, будто серый мир раскрашивается миллионом оттенков лишь тогда, когда в нём появляется Чимин. — Ангел мой! — радостно восклицает Чонгук. — Парни, это мой ангел. — Ангела вижу, а чё за мужик с ним? — басит один из пациентов. — Служба доставки ангелов, — серьёзно отвечает Юнги и зашторивает светло-жёлтую занавеску, которая отделяет койку Чонгука от остальных. Не бог весть какая стена, но так они втроём получают хоть толику личного пространства. — Как ты? Как себя чувствуешь? Что болит? — допытывается Чимин, усаживаясь на кровать как можно ближе к подушке, чтобы альфа ощутил его запах, и ему стало спокойнее. — Ничего не болит, всё хорошо, поцелуй меня, — шепчет Чонгук. — Я прибить тебя готов, — выдыхает Чимин и закрывает глаза. Теперь, когда он видит, что с Чонгуком всё в порядке, сковывающий ужас покидает его грудную клетку и, кажется, только сейчас сердце возвращается на своё место, колотится безумно, пытаясь догнать потерянный ритм. — Прибей, — говорит Чонгук, улыбаясь и разглядывая омегу с щемящей теплотой. — Прибей, но сначала поцелуй. Чимин целует — мягко, осторожно, помня о сотрясении и замечая небольшие ссадины на подбородке и линии челюсти. Смешанные чувства расцветают внутри. Хочется отругать Чонгука так, что стены задрожат, но в то же время хочется осыпать его невесомыми поцелуями и гладить тихонько перевязанную руку, чтобы заживала быстрее. Из-за шторы слышится разговор и недовольное кряхтение по поводу случайно пролитого сока, громко зовут санитара, стучит жестяное ведро. Звуки мешают, не дают сконцентрироваться на альфе, который в деталях описывает аварию и то, как ловко он ушёл от лобового столкновения. Чимин перебивает, дёргая стоящего рядом Юнги за рукав: — Нам нужна отдельная палата. Здесь же есть отдельные? — Эм... думаю, да. Наверное, есть платные палаты на одного, — заминается Юнги. Обычно у альфы всё под контролем, но сейчас он выглядит немного потерянным и даже соображает будто медленнее, чем обычно. Хоть вида и не подаёт, но перепугался за Чонгука не меньше, чем Чимин. Омега видит ступор на лице Юнги. — Хён, тебе денег одолжить? Чонгук хохочет так, что сотрясается всем телом и шипит от неловкого движения больным плечом. Юнги смотрит в пол и пару раз нервно одёргивает полы пиджака. Старшего альфу пристыдили, и не кто-нибудь, а Чимин — такого прежде не бывало. Юнги откашливается, говорит вполголоса: — Сейчас я всё организую. — Славный, славный альфа, — нахваливает Чимин, поглаживая хёна по ткани пиджака и чмокая в костяшки пальцев. — Спасибо. Юнги кажется удивлённым и непомерно довольным одновременно. Словно он могущественный лев, король джунглей, но вот какой-то мелкий котёнок его сначала отчитывает, а потом по-свойски называет хорошей кисой, лижет в царственную лапу и чешет царственное пузико, отчего их величество откровенно плывёт и с огромным трудом не мурлычет. Хён уходит с кем-то договариваться, Чимин забирается к Чонгуку на кровать, укладывает его голову себе на плечо. — Ради такого не жаль и с байка навернуться, — говорит альфа, продолжая хихикать. Чимин гладит его по голове, целует в макушку и шепчет нежно-нежно: «Если ты ещё раз приблизишься к мотоциклу, я разнесу эту проклятую железяку». А Чонгук в ответ всё улыбается и отвечает покорно: «Как скажешь, ангел мой. Как скажешь».

***

Чимин идёт в отдел развития, отстукивая каблуками ботинок жизнерадостный мотивчик. Сегодня пятница, а это значит, что впереди у него два с половиной дня в загородном доме. Они сделали перерыв в поездках из-за Чонгука, потому что тому без дела не сидится, а напрягать руку нельзя. Но вчера альфа сходил к врачу, и ему официально разрешили вернуться к прежнему ритму жизни, потому что плечо восстановилось. Лето у самого своего конца радует теплом и бездождьем, они могут сидеть в саду до ночи. Омега уже в предвкушении ужина, который приготовит Чонгук, и жаркой ночи втроём, потому что теперь, наконец, можно не сдерживаться, оберегая организм младшего альфы от лишних перегрузок. Мало кто входит в кабинет отдела развития с улыбкой, ведь именно там работает беспардонный Ким Мунхо, но хорошее настроение Чимина сегодня ничем не перебить. — Ух ты, Чимин-сси, какие у вас дорогие часы! Альфа подарил? — между делом интересуется Мунхо, подписывая документы, которые принёс Чимин. — Да, это подарок Юнги. — А браслет такой красивый где купили, признавайтесь! Изумруды в серебре — наверное, редкость? — Я не знаю, это тоже подарок. — Юнги вас прямо балует! — Браслет подарил не Юнги, это от Чонгука. — Да?! — удивляется Мунхо. Глаза его превращаются в две чёрные дыры, готовые пожрать любую свеженькую сплетню, какая только попадётся на пути. — Разве это не странно? Такой дорогой подарок от друга вашего альфы. Люди скажут, что он за вами ухлёстывает и пытается отбить. Такой скандал! — Не думаю, что кто-то кроме вас использует слово «ухлёстывать» в наши дни, господин Ким, — с усмешкой отвечает Чимин. — Но Чонгуку и не нужно меня ни у кого отбивать. Он ведь тоже мой альфа. Охреневший Ким Мунхо не замечает, как документы в стопке заканчиваются, — по инерции пару раз подписывает светлую столешницу. Чимин снова усмехается, желает всем сотрудникам в кабинете хороших выходных и почти уже выходит, когда слышит в спину насмешливое: — Я думал, вы однолюб. — Так и есть, — уверенно отвечает Чимин. — Альф у меня двое, а любовь одна. Он идёт, улыбаясь, по коридору, и цепи, что так долго стягивали грудь, мешали быть собой, размыкаются по звеньям и падают к его ногам. Он топчет их не жалеючи — отныне им не затянуть его на дно беспочвенных страхов. Теперь Чимин знает, кто он. Он омега, чья любовь столь огромна и умопомрачительно сильна, что её с лихвой хватает на двоих.