Трое под ёлкой

В коридоре клиники приятно пахнет чистотой. Чимин приехал слишком рано и теперь не знает, на что бросить взгляд: он уже изучил обивку мягкого диванчика, картины на светло-голубых стенах и швы плитки под ногами. В сотый раз перечитывая имя доктора на табличке у двери, Чимин вспоминает игру, которой папа развлекал его в детстве. Нужно найти самое длинное слово и составить из него несколько слов поменьше. Это читерство, но никто ведь не узнает, поэтому Чимин берёт не одно слово, а всё название профессии: «Специалист по здоровью омег». В своём воображении он подкидывает горку букв в воздух и смотрит, в каких сочетаниях они упадут. «Дом». «Сердце». «Поцел...». А нет, для «поцелуя» не хватает. Чимин усмехается. Столько слов можно собрать из этих букв, а он способен думать лишь о любви. У него голова в облаках, и если обо что-нибудь твёрдое приложиться затылком достаточно сильно, то из глаз точно посыплются сердечки. Боже, он так влюблён... Бесстыдно и безвозвратно. Чимин никогда не думал, что способен влюбиться так сильно; слиться с кем-то другим так крепко, будто вне их семьи он вовсе не существует. Он по-прежнему ходит на работу, ездит к папе, вникает в проблемы друзей, но сам для себя понимает, что всё вторично. Единственное, что действительно заботит его, что занимает его мысли и что владеет его сердцем — это любовь. Никогда бы он не подумал, что способен в ней забыться и раствориться, и не жалеть об этом нисколечко. А сейчас Чимин сидит в коридоре у кабинета врача, потому что приехал на полчаса раньше; потому что ждал этого приёма месяц и не мог усидеть дома более ни секунды. Ещё немного, и он узнает, удастся ли ему претворить в жизнь свой план. Голоса с соседнего диванчика привлекают внимание: — Скорей бы Новый год. — Не рановато ты? Сентябрь на дворе. Да ещё и тёплый, как июль. И правда, осень в этом году не торопится. С самого июня нет дождей, солнце печёт по-летнему, и лишь вечерняя прохлада, что внезапно падает на плечи, стоит лишь последнему лучу скрыться за горизонтом, напоминает об истинном сезоне. Весь месяц Чимин ходит по большому двору загородного дома в коротеньких шортах и белых футболках, наслаждаясь порыкиваниями и недвусмысленными взглядами, ласкающими кожу с аппетитным персиковым загаром. Возможно, он слегка переигрывает, обмахивая себя ладошкой, потому что: «Ах, как душно!» Возможно, это уже лишнее — «случайно» проливать на себя воду, словно дитя с плохо развитой мелкой моторикой. Омега осознаёт, зачем это делает. Альфы, естественно, понимают тоже, но ведутся на невинные манипуляции снова и снова: хватают, прижимают, шлёпают, облизывают и заставляют жалостливо хныкать, пока берут его прямо на плетёной садовой мебели, не позволяя кончить так мучительно долго. Дрожь пробегает по внутренней стороне бёдер. Чимин ведёт плечами — стряхивает щекочущее чувство, короткий озноб, предшествующий истоме возбуждения. Его вот-вот пригласят на осмотр, не время вспоминать своих альф, их откровенные речи и умелые пальцы. Не хватало промочить бельё насквозь, сидя в очереди к врачу! У него зависимость. Как заядлый выпивоха косеет лишь понюхав пробку, Чимин наполняется желанием от одного образа из памяти. Он думал, это пройдёт. Месяц, второй, полгода — и буйный огонь внутри него утихомирится. Но вот уже близится отметка в год, а наваждению нет конца. Ангел, охваченный пламенем у камина в последнюю ночь уходящего года, продолжает гореть. Воспоминания о былом разливаются теплом по телу, Чимин не может не улыбнуться им, таким ярким и сверкающим огнями ёлочной гирлянды. Тем временем соседи по диванчику строят планы на будущий праздник. Чимин прислушивается: — Если брат опять позовёт быть Сантой для его детей, я откажусь. Все пьют в своё удовольствие, а я мелких веселю. Что это за праздник такой? — Фактически, именно такой он у самого Санты: все бухают, он один работает. — Зато этот старый хрен остальные триста шестьдесят четыре дня в году спит! Нет, всё, я готов играть только роль рождественского кекса. Знаешь, как его готовят? Его пекут в конце ноября, а потом кладут в тёмное прохладное место и достают раз в неделю, чтобы пропитать алкоголем. Вот так хочу провести весь декабрь: лежать в тенёчке, и чтобы кто-нибудь регулярно подливал в меня коньячок. — Ну да, а потом тебя поставят на стол и съедят всей семьёй. — Согласен, не идеальный план. Дверь в кабинет открывается. Доктор — высокий омега, навскидку ровесник Юнги, — заботливо провожает пациента и обращает взор к Чимину. — Господин Пак? Прошу, проходите. Ноги ватные. Чимин сам не знает, почему так волнуется, проходя мимо врача и усаживаясь на краешек стула. Ничего ведь страшного не случится: он просто задаст вопрос, ему дадут ответ, и на этом всё. Но сердце как дурное всё равно бьётся в горле. — Слушаю вас, — приглашает к беседе доктор, усаживаясь в кресло перед монитором и рассматривая Чимина тёплым, но в тоже время хитрым взглядом. Странная внешность у этого омеги — почему-то, глядя на его слегка вытянутое доброжелательное лицо, хочется улыбаться. — Я бы хотел... — Чимин запинается поначалу, но быстро берёт себя в руки. — Я бы хотел получить метку. Но дело в том, что у меня не один альфа, а двое, и меток будет две. Я читал, что это возможно, но всё равно решил проконсультироваться. Это случилось ночью, в какую-то банальную среду, в которой не было ни толики примечательности. Они как обычно засыпали втроём в большой постели, как вдруг альфы прижались к его шее и одновременно прошептали: «Люблю», оставляя поцелуи каждый со своей стороны. Они так же сидели тогда, на диване в новогоднюю ночь, и так же засыпали под ёлкой, а потом каждую ночь в их общем доме: Юнги — справа, Чонгук — слева. И тогда Чимин почувствовал это странное, немного старомодное желание, прежде ему незнакомое. Желание получить метку от альфы. По одной от каждого: от Юнги — справа, от Чонгука — слева, ровно там, где горели следы их поцелуев. Он хотел это слово «люблю», произнесённое в ночи, поселить глубоко в своём теле, оставить внутри, чтобы оно бегущей строкой шло прямо по стенкам сосудов, смешивалось с кровью и навечно стало частью его самого. — Правильно решили, — одобрительно кивает доктор. — Даже одна метка не проходит незамеченной для организма омеги, а две могут обернуться проблемами. Врач отвлекается на монитор, что-то печатает. Чимин разглядывает растение на подоконнике, не сразу понимая, настоящее оно или искусственное из-за глянца тёмно-зелёных листьев. Интересно, доктор сам их протирает каждое утро до такой сверкающей чистоты? — Я задам вам несколько вопросов, чтобы составить полную картину. Многие из них могут показаться вам слегка интимными, но, поверьте, я спрашиваю не из любопытства — мне важно узнать динамику отношений в вашем союзе, чтобы сделать выводы. Понимаете? Чимин кивает и прячет улыбку. Ещё совсем недавно он бы даже врачу не смог сказать, что живёт с двумя альфами, пусть бы от этого признания зависела его жизнь. А сейчас он вполне готов ответить на любой вопрос, и, если быть откровенным, крайне собой гордится. — Начнём со здоровья, — приступает к опросу врач. — У вас есть хронические заболевания? Предрасположенности к чему-либо, исходя из семейного анамнеза? Особенно по части нервной системы. — У меня с подросткового возраста было такое... беспокойство. Я плохо спал и ел, мёрз по ночам, даже когда в комнате было жарко. Но это прошло. — Когда прошло? — Тридцать первого декабря. Доктор поднимает глаза, выглядит заинтересованным. — В этот день у меня появились альфы, — признаётся Чимин. — Они вас успокаивают? — Да. И согревают. Коллективный обогрев омеги — обязательный в их доме ритуал. Каждая ночь начинается с того, что Чонгук прижимает Чимина к себе и тут же засыпает, посапывая в блондинистую макушку. Омега терпит от силы минут десять, а потом осторожненько выпутывается из раскалённых рук, потому что с тем же успехом мог бы отдаться в объятия атомной электростанции. Чонгук разочарованно фыркает, но не удерживает. Чимин пододвигается ближе к Юнги — согревающему, но не такому палящему, и спит, устроившись головой на его плече. Когда ночь подходит к своей середине, наполняя комнату прохладой сквозь открытое окно, начинается вторая часть ритуала. Озябший на груди хёна Чимин укатывается влево и упирается в спину Чонгука. Почуяв с тыла что-то комнатной температуры, Чонгук, не просыпаясь, устраняет непорядок: оборачивается, обнимает и греет до самого утра. — Замечательно, — резюмирует доктор, громко клацая по клавиатуре. — Течки частые? Тяжело проходят? — Не очень частые, раз в четыре-пять месяцев. Проходят тяжело: ничего не хочу, только есть, лежать и молча смотреть в стену. Это странно, наверное, да? Друг рассказывает, что они с его омегой в течки друг от друга не отлипают, а я даже обниматься с альфами не каждый раз хочу. — Это совершенно естественно и входит в границы нормы, — заверяет врач спокойным тоном. — Пик сексуальной активности в течку характерен для животных, а мы не животные. По крайней мере, не совсем. Чимин отвечает с усмешкой: — Неловко признаваться, но у меня пик сексуальной активности чуть ли не каждый день. В течку я хоть отдохнуть могу. — Альфы с понимаем относятся? — Конечно, они понимают. У них самих гон очень по-разному проходит. — Как именно? — Чонгук... то есть, младший альфа, он в гон становится таким, знаете... печальной мякушкой, — снова усмехается Чимин. — Ходит за мной повсюду, расстраивается, если я на минуту его оставляю. В самый первый свой гон он сидел под дверью и ждал, когда я выйду из душа, а потом ещё час твердил, как соскучился. Когда отпустило, он мне в глаза стеснялся смотреть. — Второй альфа был свидетелем? — уточняет врач в этот раз точно из любопытства, потому что выглядит так, словно захвачен сюжетом сериала. — Нет, мы на время разъезжаемся, когда у одного из них гон, чтобы не возникало лишнего напряжения. Младший слишком уязвим, а старший чрезмерно активен, чтобы оставаться всем вместе в одном доме, — объясняет Чимин, оставляя многое за скобками. «Активен» — мягкое слово. Слишком мягкое, чтобы описать, как сильно накрывает Юнги в гон. В первый раз Чимин даже немного испугался. Чонгук, заранее почуяв тяжёлый запах хёна, уехал в свою квартиру, оставив Чимина наедине со звереющим от страсти альфой. Когда среди ночи истощённый тремя оргазмами подряд омега попытался встать с постели, чтобы раздобыть на кухне что-нибудь вредное, но вкусное для поднятия боевого духа, в спину ему прозвучал рык. Жутковатый собственнический рык, от которого вся омежья суть Чимина сжалась в клубочек и с большим трудом сдержалась, чтобы со страху не закатиться под кровать. «Куда?» — прохрипело животное, которое Чимин почему-то называл любимым хёном. «Покушать», — пропищал омега. «Принесу», — буркнул альфа, завернул Чимина в одеяло и поплёлся на кухню как-то неуверенно, будто вслепую. Спустя пару минут на омегу как из рога изобилия посыпались пакетики со снеками: солёные орешки, соевые шашлычки, твёрдые как арматурина и отчаянно любимые Чонгуком колбаски, пирожки и шоколадные конфеты в шуршащих упаковках. «Ешь», — прозвучал командный голос. Сам же зверь заполз под одеяло, схватил Чимина за обе коленки разом и стал что-то хрипеть про «мой, мой, мой» и «не пущу никуда». Так и заснул, обнявшись с ногами омеги, как щенок засыпает, вгрызаясь в самый нажористый мосол. Проходили дни, а Юнги не отпускало: рычал, от любого поползновения на побег свирепел и чуть ли расстрелом не грозился, после чего долго и качественно втрахивал в первую попавшуюся поверхность. Чимин от сексуальной активности хёна на третьи сутки стал ослабшим, плохо соображающим и заметно обезвоженным. Юнги увидел дела рук своих, а именно с трудом стоявшего на ногах омегу, покрытого в самых нежных местах синяками от грубых пальцев, приуныл и ушёл спать на диван. Чимин услышал, как он говорил с Чонгуком по телефону: «Приезжай, забери его. Он бледный и осунувшийся, — а дальше, видимо, на уточнения Чонгука, ответил. — Нет, всё ещё хочу. Ну потерплю как-то, что делать? Я заебал его, нельзя так». Чонгук и правда приехал, но Чимина не забрал. Привёз коробку товаров из секс-шопа, большую часть которой занимали мастурбаторы самых разных, подчас поражающих воображение форм и конфигураций. Младший альфа даже в дом не вошёл, чтобы не оставить на Чимине свой запах, — поставил коробку у входа и послал омеге воздушный поцелуй через оконное стекло на первом этаже. С подручными средствами дальнейший гон Юнги прошёл спокойнее. — Циклы совпадали с кем-то из альф? — продолжает расспрашивать доктор. — Ещё ни разу. Я этого побаиваюсь. Не представляю, как справиться с Юнги, то есть, со старшим альфой в таком состоянии, когда сам я вообще ничего не хочу. — В данном случае метки — подходящее решение. Феромоны альф в вашем организме будут регуляторами эмоций для всех сторон. Вам во время течки будет проще подстроиться под потребности альф, они же станут спокойнее в гоне, потому что уйдет инстинктивный страх потери. Врач замолкает, глубоко задумываясь, откидывается в кресле и складывает руки на груди. — Однако мне не совсем понятно, почему каждый из них так легко оставляет вас с другим, находящимся в гоне. Альфы по природе своей собственники, для них такое поведение необычно. Скажите, во время физического контакта они соревнуются друг с другом? Пытаются показать превосходство, отнять вас у другого? — Нет, никогда, — отвечает Чимин. Чонгук по-прежнему регулярно напоминает хёну о его якобы преклонном возрасте. Юнги в своих сердечных обещаниях однажды прибить «мелкого засранца» кажется все более искренним. Но вечные подколы — мишура, скрывающая суть. А суть в том, что альфы друг с другом нежны. С самой первой ночи и каждый день, они пекутся друг о друге, бережно лелея давнюю и прочную связь. Забота их различна. Юнги выражает любовь через организацию быта: для него все счастливы, когда сыты, напоены, одеты и удобно уложены спать. Чонгук заботится о том, чтобы всем друг с другом было приятно, и не важно, что для этого требуется: доставить секс-игрушки к порогу или проштудировать с Чимином горку эротических романов в поисках интригующих слов для услады хёновых ушей. Чонгук тогда был ошарашен и ужасно расстроен. Он зашёл спросить без какой-либо двусмысленности, будет ли Чимин рамён, и обнаружил своего омегу за просмотром порно. «Почему ты это смотришь? — удрученно спросил Чонгук, разве что без всхлипа в конце. — Ты не удовлетворен? Тебе чего-то хочется? Ты только скажи, мы сделаем, обещаю». Его взгляд упал на экран ноутбука, где в это самое время актеры демонстрировали чудеса орального секса и эквилибристики: альфа стоял, широко расставив ноги, и удерживал в руках омегу, перевёрнутого вниз головой. «Я тоже так могу. Я даже лучше могу, хочешь?» — спросил Чонгук и тут же начал стягивать с себя майку. «Нет-нет, — замахал руками Чимин. — То есть, да, конечно хочу, только не сейчас. Я слова выписываю, видишь?» Блокнот был исписан вдоль и поперек грязными словечками, неожиданными прозвищами для половых органов и скабрезностями разного уровня отвратительности. «Это для Юнги. Он всегда такое говорит во время секса... Я ему даже ответить не могу, мычу только». Чонгук понимающе кивнул, сел рядом на кровати, изучил содержимое блокнота и предложил помощь. Спустя час решили, что, во-первых, смотреть эротические фильмы вдвоём и при этом не начать друг друга трогать — задача невыполнимая, а во-вторых, что Чимин выбрал не тот источник информации. «Нужны омежьи любовные романы, — резюмировал Чонгук, — там вся жара». Чимин хотел было поспорить, что омеги пишут не только всякие мокрые пошлости, но потом сдался, потому что в словах Чонгука объективно был смысл. А у Чимина был прямой доступ к разнообразию эротической литературы, достаточно было сделать один звонок. «Алло, Тэмин? Расчехляй свою коллекцию», — сказал он в трубку и уже к вечеру того же дня они с Чонгуком зарылись в десятки потёртых книжек в мягких переплётах, пополняя блокнот Чимина волнующими словами и выражениями. — Они не пытаются забрать меня друг у друга по-настоящему, только в шутку, — откровенничает Чимин, замечая, как между бровями доктора пролегает глубокая складка. — А когда дело касается моего... кхм, моего удовольствия, они скорее объединятся, чем станут бороться за лидерство. Бывает, что меня тянет только к одному из них несколько дней подряд, но другой никогда не обижается. А Чонгук может прямо во время близости немного отступить, когда у хёна случаются приступы доминантности. — Вы хотели сказать, доминирования? Как стиль сексуального поведения? — Нет, именно доминантности. Старший — доминантный альфа. Врач сильнее хмурится, заинтересованно наклоняет голову: — Вы уверены? — Конечно, уверен, — удивлённый странным вопросом, усмехается Чимин. — Полиаморные отношения, один омега и двое альф, но один из них доминантный, — проговаривает доктор. — Такое в моей практике впервые. За неимением более деликатной формулировки, спрошу прямо: старший альфа берёт младшего? — Что? Нет! Они даже прикасаются друг к другу в постели довольно редко. — Поразительно... Я знаю о союзах, где есть доминантный альфа и несколько омег. Случается, что семьи с несколькими альфами живут по стайному принципу: вожак может вступать в связь, с кем захочет, ему подчиняются все. Но доминантный альфа, подавляющий свою природу так сильно, чтобы подпустить к омеге другого, — это случай исключительный. Вы абсолютно уверены, что он не ревнует? — В нашем доме нет места для ревности, — отвечает Чимин и принимается вновь разглядывать мясистую зелень на подоконнике. Он чувствует себя странным образом потревоженным: врач не сказал ничего такого, на что можно было обидеться, но в груди поселилось неприятное беспокойство. Они с Чонгуком и Юнги что, какие-то неправильные, раз никто больше не живёт, как они? Разве вот такой любви не может существовать? — С учётом нестандартных обстоятельств, вдвойне верно, что вы пришли проконсультироваться, — говорит доктор с особенно мягкой интонацией, словно считав разлад в эмоциях омеги. — Давайте проведём обследование, посмотрим на анализы и, если противопоказаний не будет, подумаем, как вам получить метки от обоих альф без вреда для здоровья и ваших отношений.

***

Чимин за всю свою жизнь побывал на меньшем количестве свиданий, чем за неполный год с альфами. В прошлом одна вместе проведённая ночь словно давала новому парню Чимина официальное право не оказывать ему никаких публичных знаков внимания. Долгие прогулки под луной и подарки без повода оставались где-то в прошлом, доказывая, что все они были лишь средством подступиться поближе к желанному телу. С января Чимин учится новому порядку, в котором его, как он сам это называет, регулярно выгуливают. Альфы выбирают места для свиданий по очереди, и в этом выборе в полной мере отражается характер каждого. Чонгука тянет к картингам, верёвочным городкам, вейк-клубам и другим локациям, предоставляющим посетителям радостную возможность свернуть себе шею сотней разных способов. Юнги отдаёт предпочтение классике: ужинам в дорогих ресторанах и романтичным променадам у пруда с кормлением уточек. Сегодня черёд Юнги, и вот Чимин стоит у зеркала, в сотый раз разравнивает мелкие складочки на шёлковой рубашке фиалкового цвета, прилегающей вплотную к телу. В этот раз он готовился к свиданию особенно тщательно, он весь сверкает: от носков ботинок до кончиков волос, но ярче всего светятся его глаза. Сегодня, после череды обследований и консультаций, он расскажет альфам о своём желании, что так долго было его большим секретом. А ещё чуть позже они узнают и про второй секрет, от которого у Чимина уже сейчас редко вздрагивают кончики пальцев и в движениях появляется томность. Омега медленно спускается с каменной лестницы своего дома, садится в такси и покидает шумный центр столицы. В этот раз Юнги выбрал особое место — загородный ресторан у реки. Невысокое здание с фасадом цвета слоновой кости утопает в пышных кронах, подёрнутых алым и бурым; мощёные тропинки окружают кустарники, в листве которых перемешались золото и медь — благородные тона наступившей осени; с реки доносится мягкий шелест волн и размеренный стук небольших белых корабликов о деревянный причал. Место дышит красотой, но ничто не очаровывает взор так, как двое за столиком в дальнем углу просторного зала. Двое, от одного взгляда на которых грудь Чимина наполняется теплом, и всё вокруг становится с сотню раз ярче. Его альфы такие красивые. У одного волосы небрежно зачёсаны назад, рукава белой рубашки закатаны до локтей, оголяют сильные руки со скульптурно выпирающими венами и чернильной росписью. Он сидит, широко расставив ноги, бесстыдно играет кончиком языка с серебряным колечком в губе. Ах, какие мы дерзкие! Второй сидит напротив, уравновешивает картину своей бескомпромиссной элегантностью. Чёрный костюм и малахитово-зелёная рубашка подчёркивают холодность черт. Он так уверен, так властно спокоен и в этом своём спокойствии так чертовски горяч. Альфы чувствуют своего омегу и оборачиваются синхронно, тут же поднимаясь с мест. Чимин движется им навстречу, не чувствуя ног; он не идёт, а плывёт, захваченный гольфстримом их взглядов. Чонгук обнимает первым, целует в щёку и шепчет чувственно: «Привет, малыш», обдавая горячим дыханием висок и ухо. Лишь только Чонгук отнимает ладони от его спины, Чимин оказывается в объятиях Юнги. — Здесь так красиво, хён! — спешит благодарить омега. — Теперь, когда ты пришёл, здесь и правда очень красиво, — отвечает Юнги с улыбкой и отодвигает для Чимина стул. Их любовь выразительна, заметна. Она резонирует, поднимает в воздухе невидимые вихри и прокатывается шаровыми молниями прямо по коже. Рядом с ними Чимин самый любимый, самый желанный, и от этой бури чувств спирает дыхание. — Сделаем заказ? Чего бы ты хотел? — спрашивает Юнги. — Выбери на свой вкус, — отзывается Чимин, замечая, как хён улыбается украдкой — ему нравится, когда омега позволяет окружать себя заботой. Чимин не смог бы разобраться в меню, даже если бы захотел. Ароматы альф кружат ему голову, мандариновые водопады закатных лучей, льющиеся из витражных окон, ослепляют. Он взволнован, его сердце заходится, и уже неудобно сидеть, хотя стул под ним очень удачно обит чем-то мягким. — Ты какой-то другой сегодня, — говорит Чонгук, бережно сжимая ладонь омеги в своей руке и заглядывая в глаза. — Всё хорошо? — Да, я просто... просто хочу вам кое-что рассказать. Чимин обещал себе, что потерпит до дома или хотя бы до завершения ужина. В худшем случае до момента, когда подадут напитки, чтобы первым же бокалом поприветствовать их новое будущее. Но за эти месяцы вместе он слишком привык рассказывать им обо всём: о каждом событии дня, о том, что услышал и увидел, о своих заветных мечтах и мимолётных мыслях. Это стало настолько обыденным, что молчать о походах к врачу оказалось невероятно трудным, а сейчас, когда он наконец получил ответ, хранить тайну стало и вовсе невыносимо. — Последние три недели я ездил в клинику, — начинает омега, сразу же замечая на себе два взволнованных взгляда. — Не паникуйте, со мной хорошо! Я просто хотел проверить кое-что, и вчера пришёл ответ. В общем, — кулаки сжимаются, голос дрожит, — я смогу носить ваши метки. — Что? Нет никого милее удивлённого Чонгука. Он глядит на Чимина своими огромными круглыми глазами, и вся его дерзкая сексуальность словно в форточку улетучивается. — Я не говорил раньше, чтобы не обнадёживать напрасно, но теперь всё подтвердилось. Жаль, но вы не сможете поставить их одновременно — это слишком рискованно. Доктор сказал, что первым должен быть Чонгук, потому что, хён, если твоя метка будет первой, — объясняет Чимин, глядя на Юнги, — доминантные феромоны могут сильно на меня повлиять, и я вообще больше не подпущу Чонгука к себе. И ещё это нужно делать незадолго до течки и сразу после неё, а ближайшая будет в декабре, поэтому... Чимин улыбается, поворачиваясь то к одному, то к другому альфе: — Если всё получится, то обе метки будут на мне как раз к нашей годовщине. — Боже, Чимин-и, — шепчет Чонгук. Он тянет руку омеги ближе, чтобы оставить на ней десяток коротких поцелуев подряд, и улыбается нежнее, чем когда-либо прежде. Его глаза лучезарные и немного влажные — альфа так счастлив! Чимин оборачивается к Юнги, чтобы увидеть радость и в его глазах, но словно влетает на полной скорости в глухую бетонную стену. Старший альфа серьёзен и напряжён, нервно отстукивает пальцами неизвестный ритм и в сторону смотрит. — Юнги, — зовёт Чимин несмело, как вдруг ледяное осознание затапливает его грудь. — Ты не хочешь? Как он мог ошибиться? Как мог быть так слеп? Метка — подлинная близость альфы и омеги, древняя, глубокая и по-своему страшная. Носить метку альфы — значит принадлежать ему без остатка, открыться, позволить влиять на себя и даже подчинять. Чимин не боится — он доверяет своим альфам, он желает отдать им себя всего. Но почему-то ему даже в голову не пришло, что сами они могут этого не хотеть. Официант приносит еду, тяжёлая пауза затягивается. Чимин продолжает говорить, лишь когда тарелки с закусками заполняют почти весь стол, а официант отходит от них на достаточное расстояние. — Хён, если ты не хочешь, всё в порядке, правда, — врёт омега, стараясь удерживать голос от дрожи и не позволять глазам наполняться слезами. — Я поступил глупо. Так увлёкся своими мыслями об этом, что... — Скажи ему, — перебивает Чонгук, обращаясь к Юнги. Он звучит строго и настойчиво. — Просто скажи ему. Чимин любит тебя, он поймёт. — Пойму что? Юнги коротко кивает, поднимает глаза на Чимина. Такое выражение лица у хёна омега видит впервые. Альфа выглядит... виноватым? — Чонгук прав, я должен признаться тебе: много лет назад я поставил метку омеге. Мы были очень молоды, это был необдуманный поступок. После нашего расставания он встретил своего будущего мужа, перебил метку. Меня ничего с ним не связывает, я даже не знаю, где он сейчас, да и не хочу знать, — Юнги говорит всё тише, кладёт ладонь Чимину на щёку, поглаживает нежно. — Прости меня. — За что? — искренне недоумевает омега. — За то, что не дождался тебя. Пожалуйста, будь уверен, ошибки моего прошлого никак не угрожают нам, этот омега не вернётся в нашу жизнь. Если хочешь, я постараюсь его найти, он докажет тебе... — Хён, хён, — останавливает Чимин, перехватывая ладонь альфы и прижимаясь губами к самому центру. — Ты хочешь, чтобы я носил твою метку? — Больше всего на свете, — выдыхает Юнги. — Это всё, что имеет значение. Глупо ревновать к прошлому, глупо ревновать вообще. Важно только то, что происходит сейчас. Только мы втроём. Альфы придвигают свои стулья ближе, чтобы сесть почти вплотную к Чимину. Касаются осторожно шеи и плеч, талии и бёдер, стараясь оставаться в рамках приличий. Шепчут признания, кормят закусками с рук, окружают своими запахами. Чимин теряется в ощущениях — он чувствует их так близко, ему чудится, что он слышит биение их сердец в своём собственном. Тело наполняется томлением, напоминает о второй тайне, которую омега пока ещё хранит. Перед глазами туман, руки дрожат. Он почти не двигается, но тянущее чувство внутри нарастает, заставляя тело ниже поясницы неметь и в то же время ощущать всё в тысячу раз острее: как резинка носка впивается в правую щиколотку, как салфетка лежит на бёдрах, как капля пота стекает по впадинке позвоночника, ошпаривая кислотой. Кажется, что вокруг шумно, будто их окружает рой пчёл. В оранжево-розовых лучах гаснущего солнца становится душно, в густой смеси терпких ароматов трудно дышать. Узкая рубашка сдавливает томящуюся грудь, голова опускается над тарелкой. — Чимин-и, тебе плохо? Юнги наклоняется так близко к его уху, что может запросто вцепиться зубами в мочку. Как же отчаянно хочется, чтобы вцепился! Но хён замирает в бездействии, а Чимин даже ответить ему не может — издаёт лишь сдавленный хнык, вслепую цепляется за краешек чужого рукава и сипит: — Мы можем уехать отсюда, пожалуйста? Чонгук подзывает официанта, оплачивает практически не съеденный ужин. Юнги помогает подняться. Чёртова лестница, она его угробит. Трение внутри с каждой секундой становится всё более жгучим, балансирует на грани удовольствия и боли. Напряжение за ширинкой такое крепкое, что, кажется, способно прорвать тонкие брюки. Делать широкие шаги невозможно, Чимин спускается полубоком, поддерживаемый с двух сторон. — Что такое? Это из-за феромонов? Мы надавили на тебя? Чонгук взволнован, инстинктивно старается прижать омегу ближе к себе, не понимая, что делает только хуже. Чимин шепчет в ответ: — Нет... нет, всё в порядке... просто нужно... нужно в машину... Путь до парковки так короток, но так нестерпимо долог. Чимин готов поклясться, что отключается на несколько секунд, и последние метры до машины уже не касается земли, повисая в надёжных руках. Приходит в себя лишь когда чувствует под ягодицами мягкое заднее сидение, обтянутое тёмно-коричневой кожей, и упирается носом Юнги в ключицу. Хлопают двери, Чонгук садится за руль, машина медленно выезжает с парковки. К вечеру загородные дороги почти пусты, ничто кроме редких светофоров не мешает движению, и альфа не сдерживает скоростей — давит на газ. Даже сквозь смеженные веки и тёмную тонировку Чимин замечает проносящиеся мимо и сливающиеся в одну сверкающую оранжевую полосу огни уличных фонарей. Омега приоткрывает глаза, видит перед собой крепкую шею во мраке салона. Приглушённый свет льстит коже Юнги, одаривает её особым приглушенно-бронзовым оттенком. Игнорируя вопросы о том, что с ним и как ему помочь, Чимин высовывает язык и одним широким мазком лижет альфу от основания шеи до острой линии челюсти. — Котёнок, что ты... Чимин шипит и прикусывает тонкую кожу у самого уха, без слов приказывая хёну, чтобы не мешал. В страстном порыве тянет за лацканы пиджака на себя, закидывает ногу и притирается к бедру своим болезненно напряжённым пахом. Спешно расстегивает чужую рубашку, тут же впиваясь поцелуями в открытые места. Юнги не позволяет насладиться собой: перехватывает алчные руки, жаждущие содрать непослушные пуговицы прямо с кусками ткани, удерживает запястья и пристально смотрит в глаза. Такой холодный и строгий, с тяжёлым взглядом и от природы ярко очерченным контуром розоватых губ, он будто вампир, глядящий на свою безвольную жертву, хищник, поджидающий во тьме. Чимин содрогается под этим взглядом, ёрзает и после каждого движения видит лицо напротив словно в мигающем свете из-за собственных дрожащих ресниц. Альфа понимает, что Чимин прячет какой-то грязный секретик, и лукаво улыбается. Медленно ведёт ладонью от дрожащего плеча к талии, пояснице, и ещё немного ниже, чтобы почувствовать сквозь ткань брюк граненый кусочек стекла. Глаза Юнги на секунду круглеют, кончики пальцев надавливают, и Чимин издаёт два коротких плаксивых взвизга прямо альфе в губы. Хён тяжело выдыхает. Его лицо вмиг становится серьёзным, в глазах появляется особая глубина, из которой на Чимина скалятся бесы. Восхитительные, похотливые бесы. Они хотят омегу заживо сожрать, хотят разорвать на нём одежду и брать-брать-брать, возбуждённого и беззащитного, пока его хрупкое тело не сотрется в порошок. Юнги смотрит томно и грузно, мрачно из-под густых бровей. Альфа старается быть нежным с ним, но иногда бесы скачут слишком рьяно, бьют в барабаны, раздувают пожары в черноте его глаз, и в эти мгновения Юнги выглядит таким опасным. А Чимин задыхается и льнёт ближе, мечтая, чтобы альфа отдался инстинктам и познакомил его со своими демонами. С каждым лично. Чимин смотрит хёну в лицо, и его выражение не сулит пощады. Юнги безумно возбуждён, вот-вот обрушит на него всю свою страсть, но удерживается на грани, чтобы истомить и себя, и Чимина. А пробка тем временем уже не просто давит — она трёт, жжёт, изводит. От каждой, даже самой лёгкой вибрации, от малейшей неровности на дороге внутрь тела ударяет болью вперемешку с наслаждением, и омега уже почти подвывает. — Гук, — зовёт альфа грудным завораживающим голосом, от которого по предплечьям и голеням омеги бегут крупные мурашки. — Ты представляешь, в нём пробка. Как думаешь, это провокация? — Не знаю, но я спровоцирован, — отвечает Чонгук. — А ты спровоцирован? — О, я чертовски спровоцирован. А ну-ка сюда иди, — грубовато командует Юнги и одним движением закидывает Чимина к себе на бёдра, сжимая талию. Чимин седлает альфу, широко разводя ноги, отчего пробка меняет положение и давит на другие точки. Омега не может держать глаза открытыми, мнёт в пальцах полы расстёгнутого пиджака и рубашки Юнги и мелко целует шею там, где терпкий запах особенно ярок. Кожа под губами солоновато-горькая, волосы у загривка влажные, широкая грудь движется вверх-вниз, дыхание у виска становится чаще — альфа так сильно хочет, заводится с каждой секундой сильнее. Сзади тянет тяжёлым ароматом — Чонгук возбуждён не меньше. Как же Чимин обожает, когда альфы жаждут его, когда не могут держать себя в руках. И да, чёрт возьми, это провокация, потому что омега готов на всё, лишь бы владеть их вниманием безраздельно. Громкий гудок прорывает раскалённое пространство вокруг, машину резко ведёт вправо. — Чонгук, ты нас угробишь! — рычит Юнги и сдвигает корпус омеги в сторону, чтобы увидеть дорогу впереди. Чимин заваливается, упираясь носом альфе в плечо. — Давай по окружной, до ближайшего съезда и подальше от трассы. — Может, до дома дотерпим? У Чонгука голос подрагивает, и это ясно как день, что никто из них не в состоянии дотерпеть до дома. Чимин бросает взгляд через плечо и видит, как из зеркала заднего вида на него глядят с вожделением не глазами, а двумя угольками тлеющими. — Мы окажемся дома, если ты будешь смотреть на дорогу. Если же ты продолжишь смотреть на Чимина, то окажемся мы на кладбище. Сам выбирай, — безразлично бросает хён, потому что плевать ему, выживут они или нет. Чимину тоже плевать, выживут они или нет, когда в его губы впиваются так резко и страстно, что это и поцелуем не назовёшь. Хищник из тьмы кусает больно и голодно, пожирает свою добычу. Удерживает крепко, вдавливая пальцы одной руки в бедро. Другой зарывается в волосы, тянет, дёргает с силой, вынуждая откинуть голову назад. Дыханием полосует по шее как докрасна нагретым лезвием, от шёпота в самые губы в груди что-то проваливается, стремительно падает и приземляется с грохотом внизу живота: — Что же ты такое творишь, мм, омега? Измываешься над нами, с ума сводишь. Каждое твоё движение, каждый взгляд — испытание нашей воли. Всё в тебе — соблазн. Пальцы сжимают жёстче, Чимин жмурится и отдаётся властным рукам, изгибаясь так, как они безмолвно велят ему. Голос Юнги звучит ещё глубже, словно из самых недр, где в удушающем жаре и беспросветной черноте беснуется от желания его внутренняя дикая сущность: — Красивый и сладкий... греховный... Никакой ты не ангел, Чимин-и. Ты дьявол. Язык тянет влажную дорожку по зардевшейся шее, собирает и проглатывает мелкую дрожь томящегося тела. Длинные пальцы больше не мучают волосы и бёдра, спускаются ниже и сжимают ягодицы. Обретший свободу двигаться Чимин наклоняет голову и улыбается, глядя хёну в глаза, не видя причин отрицать — он послан во искушение, и альфам не устоять перед его чарами. Юнги смотрит снизу вверх, ласкает восторженным взглядом. Чимин чувствует себя таким всемогущим в эту секунду и наклоняется, чтобы оставить поцелуй на чужом лице, но его останавливают, оглаживают скулу, давят большим пальцем на нижнюю губу и вынуждают приоткрыть рот. — Расскажи мне о своей маленькой тайне, — просит Юнги, не подозревая даже, как Чимин ждал этой просьбы. — Хён, я... я не могу... — омега закусывает губу и поднимает плечи. Именно так он обычно смущается, когда Юнги просит его говорить в постели. Только в этот раз Чимин нисколько не смущён. — Ну же, мой милый, — увещевает альфа, сжимая круглые ягодицы и вынуждая Чимина вскрикнуть от движения пробки внутри. Хочет сильнее возбудить, чтобы омега забылся, расслабился и смог заговорить. — Не стесняйся, расскажи. Я так хочу послушать. — Я не могу, хён... — повторяет Чимин, лёгонько всхлипывая, а потом наклоняется ближе к уху Юнги и выдыхает страстно. — Я не могу рассказать тебе о своей маленькой тайне, потому что она вовсе не маленькая. Альфа усмехается, понимая, что его провели игрой в недотрогу. Звонко шлёпает по обеим ягодицам, вырывая из омеги короткий крик, и прижимает ближе к себе. — Не маленькая? Чимин отрицательно мотает головой, невинно закусив губу и распахнув глаза. Ласковым котёнком трётся о раскрытую ладонь, целует её ребро и опускает на свою грудь, призывая коснуться. Юнги сжимает, гладит, прихватывает двумя пальцами за сосок прямо сквозь рубашку и тянет. Чимин постанывает, медленно ведёт бёдрами по кругу и отвечает, заглядывая альфе в глаза: — Совсем не маленькая. Я взял самую большую пробку, чтобы хорошенько растянуть себя для альф, чтобы мои альфы могли сразу же взять меня страстно и глубоко, как умеют только они. Но... Глубокий вдох. Он произносил всё это вслух наедине с собой, и это завело его неимоверно. Он знает, что ему это нравится, и знает, что это понравится Юнги, осталось только осмелиться и: — У меня никак не получалось, — шепчет Чимин капризно. — Когда Юнги-хён и Чонгук-и играют с моей дырочкой, они вставляют в меня пальцы и большие игрушки так легко и приятно. Но когда я попробовал сам, мне не удалось... не удалось принять её. И тогда я... — Что? Что ты сделал? — Юнги хрипит, смотрит обезумевши. Не получая ответа сразу, двумя движениями выдёргивает рубашку омеги из-за пояса брюк, распахивает, срывает с плеч и вгрызается в сосок, причиняя боль острую и сладкую, а потом сразу же размашисто лижет, добивая контрастом грубости и ласки. — Скажи мне, что ты сделал. Говори! Альфу охватывает похотью словно торнадо, и Чимин не может сопротивляться движению необузданных ветров. Отбрасывает напускное смущение, смотрит в глаза прямо, говорит слегка сипло: — Я подумал о тебе. О тебе и о Гук-и. Я вспоминал, как вы заботитесь обо мне, как заставляете меня стонать и плакать от удовольствия. Я вспоминал, как Чонгук трахал меня на весу, будто я нисколько не вешу; как ты вдавливал меня в постель и брал всю ночь до самого утра, выбивая из меня оглушительные оргазмы один за другим. Я становился таким мокрым, пока думал об этом, и пробка входила всё глубже и глубже. А потом я вспомнил нашу первую ночь, и как вы поставили меня на колени и вдвоём лизали мне попку. От одних только воспоминаний мне стало так горячо, хён, что я даже не заметил, как принял эту большую пробку целиком. Он никогда не был таким откровенным, он решился впервые, и теперь не может унять дрожь во всём теле. Ему жарко, он немного растерян и чертовски возбуждён. Падает лицом в надплечье Юнги, всё ещё скрытое рубашкой и пиджаком. Альфа дышит прерывисто, его запах перемалывает Чимину внутренности и давит-давит, но от этого хочется ещё сильнее. Нужно ближе. Нужно вкус на языке и мнущуюся под пальцами ткань. Нужно стонов и искажённого лица, чтобы маска холодности, которую Юнги носит как вторую кожу, пошла крупными трещинами и развалилась на части, падая к ногам омеги символом признанного поражения. — Хён, пожалуйста, я хочу, — скулит прямо над ухом альфы, жонглируя чужими кинками, — пожалуйста, умоляю, хён! — Скажи, чего ты хочешь. Скажи, и получишь всё, что пожелаешь, — с придыханием отвечает Юнги, обнимая крепко. Выжимает из омеги ответ, вцепившись пальцами в узкую талию. Руки сдавливают горячими хомутами, Чимину в этих стальных объятиях по-настоящему трудно вдохнуть. Он кряхтит и трётся, мечтая умолять хёна сорвать брюки и вытащить из него эту проклятую пробку, а вслух говорит: — Я хочу в рот. Глаза напротив становятся огромными, Юнги горячо и долго выдыхает Чимину в лицо, и пальцы его вздрагивают. Сзади слышится короткое сочное: «Блять». От запахов двух альф и собственной откровенности голова идёт кругом, и Чимин улыбается пьяно, когда хён говорит прямо в губы: — Тогда становись на колени, мой маленький. Хён даст тебе то, что ты хочешь. У Чонгука гигантская тачка. Юнги посмеивается, что, мол, компенсирует, но компенсацией там и не пахнет — размеров Чонгука хватило бы на двоих. Просто он большой, и машина у него большая, и Чимин вполне серьёзно планирует написать благодарность в дирекцию Хёндэ за то, что легко поместился на полу между передним и задним сидениями, чтобы отсосать своему альфе. Юнги успевает пару раз медленно и глубоко толкнуться в горячий рот, но Чимин осаживает чужое стремление контролировать. Давит ладонью хёну на грудь, вынуждая откинуться на спинку сидения, и принимается облизывать каждую выпуклую венку. Альфа расслабляется не сразу, но в итоге поддаётся: закрывает глаза и не двигается, позволяя омеге обласкивать себя. Чимин всегда относился к минету как домашнему заданию по химии: ничего увлекательного, но сделать надо. С альфами всё изменилось — он, даже не заметив того, проникся оральным сексом. Не только потому, что ему нравилось следить за реакцией и видеть, как его язык и тысячу раз воспетые альфами пухлые губы дарят удовольствие. Он наслаждался сам, он чувствовал возбуждение, сжимая толстые стволы у основания и играя языком с напряжёнными, мокрыми от желания головками. Вот и сейчас, стоя на коленях и проталкивая член Юнги глубоко в рот, Чимин совершенно искренне стонет. Сначала тихо, а потом всё громче и громче, когда хён гладит по волосам и говорит, какой Чимин умница и как хорошо у него получается. Короткие импульсы бьют в пальцы, двигаясь от влажных губ по всему телу. Чимин ёрзает, вжимается в собственные ноги, чтобы ощутить давление глубже. Он почти готов кончить, когда чувствует ладонь Чонгука на своём плече: — Остановись на минутку, малыш, тут дорога неровная. Откусишь хёну член, всё будет в кровище, а у меня чехлы только из химчистки. Чимин не сразу понимает, о чём говорит Чонгук, но повинуется и устало ложится щекой на бедро Юнги, наслаждаясь нежными касаниями в волосах. Бросает мутный взгляд в окно и не узнаёт дороги. Чонгук последовал совету хёна, оставив трассу позади, и везёт их куда-то в вечернюю темноту. Сквозь влажные ресницы Чимину видятся мрачные тени осеннего леса и бело-фиолетовые вспышки приближающейся грозы промеж ветвей. Чонгук был прав, удерживать член Юнги во рту на такой дороге опасно: машина то подпрыгивает, то опускается вниз. Не разберешь, где они оказались, но, видимо, в каких-то безлюдных посадках. — Гук, тормози уже где-нибудь, я взорвусь сейчас, — цедит хён сквозь зубы. — Понравились грязные словечки? — усмехается младший альфа и бросает хитрый взгляд на Чимина. — Я же говорил, что ему понравится, а ты сомневался. — Тебе как будто не понравилось, — зеркалит ухмылку омега, на секунду выпадая из тягучей атмосферы близости. — У меня от ваших бесед так стоит, что я натурально могу хуем рулить, — отвечает Чонгук шутливо, но вдруг резко меняет тон. — Всё, тут тормозим. Сил нет терпеть. Как только мотор затихает, Чимин сползает с бедра хёна и упирается щекой в налитый желанием ствол. Тот подрагивает, ощущается так приятно твёрдо и немного прохладно под разгорячённой щекой. Чимин глядит вверх и сталкивается с пристальным, властным взглядом. Даже так, с наполовину расстёгнутой рубашкой, взъерошенными волосами и оголённым, требующим внимания членом, Юнги выглядит чёртовой неприступной горой. И лишь глаза, чернота которых покрыта удушающей ядовитой дымкой, напоминают, что в глубине благородной породы бурлит магма в тысячу градусов. Чимину не стыдно признаваться самому себе, как сильно ему нравится здесь, у ног хёна. Прижиматься к нему лицом, вдыхать его запах, концентрированный и беспощадный, что путает мысли и отзывается першением в горле. Опасно впускать в себя аромат альфы вот так, глубоко и отчаянно, но Чимин не боится. Он хочет чувствовать Юнги внутри, хочет, чтобы тяжёлые доминантные феромоны прижали его омегу, заставили скулить и выпрашивать внимание альфы. Чимин будит собственные инстинкты, и вот стоны звенят в тишине салона, тонкие и плаксивые, а мягкая щека без стеснения трётся о каменно твёрдый член. — Мой котёнок, — шепчет Юнги. Кончики длинных пальцев ласкают затылок омеги, направляют еле заметно, хотя прямо сейчас Чимин не только простил бы хёну немного грубости — он был бы за неё благодарен. Омега исполняет просьбу, не высказанную вслух. Вот только быть нежным и игривым ему больше не хочется; он желает взять у альфы всё, что тот может дать, и потому насаживается на головку без промедления, резко и туго. От коротких, рваных движений Юнги стонет сдавленно и хрипло. Звук открывающейся двери, вечерняя влажная прохлада по коленям на полу, и Чимин ощущает вторую волну феромонов. Краем глаза видит вереницу светодиодных огней на порогах, их отражение в начищенных ботинках и силуэт широких плеч, освещённых совсем уже близкими белыми вспышками грозы. Омега трепещет от вида Чонгука, от близости теперь уже двух жаждущих альф. Тяжёлые ароматы бросают в оцепенение, вынуждают замереть, но голос бархатный и повелительный вырывает из неподвижности, затапливает скулы, грудь и низ живота сладостью. — Продолжай, — мягко говорит Чонгук, укладывая руку Чимину на затылок. — Соси, не останавливайся. Альфа упирается коленом в кресло рядом с Юнги, кладёт руку на подголовник, оказываясь наполовину в салоне. Разглядывает Чимина с внимательностью арт-критика, и, судя по улыбке тёплой и в то же время порочной, остаётся крайне доволен перфомансом. — Какой же ты красивый у нас. Как можно быть таким красивым всё время? — вопрошает Чонгук, поглаживая омегу по плечу, пока тот упорно проталкивает крупную головку меж воспалённых трением губ. — Красивый, когда спишь, красивый, когда ешь. Смеёшься — красивый, и даже в слезах красивый. — А уж какой он красивый с моим членом во рту, — добавляет Юнги. Альфы знают, как свести его с ума. Его желание — их обитель, их конструктор, в котором знакома каждая деталь. Всякий раз они заново пересобирают его страсть, делают таким слабым в умелых руках мастеров. Чимину испугаться бы той власти, что они имеют над ним, но он лишь плотнее сжимает губы и громко хнычет, позволяя терзать себя возбуждением. Ему не жалко себя, не страшно потеряться среди полыхающих зарниц этих взглядов и раствориться в чужой любви блёклым облаком в красках рассветного неба. Его красота — вся для них, его тело — для них, его желание — принадлежит только им, и пусть они играют с ним, как хочется. — Поражаюсь твоей выдержке, хён, — негромко продолжает Чонгук, следя за каждым движением Чимина. — Я могу обхаживать его сколько угодно, но, когда он вот так ласкает меня, возбуждённый, прелестный, с алыми губами и развратным взглядом, я не в силах вытерпеть и пары минут. — Чимин-и жалеет меня сегодня, — отзывается Юнги, водя кончиками пальцев по ладоням омеги и сплетаясь с его руками. — Один из его запрещённых приёмов — и прощай вся моя выдержка. Слова сладостью цветочного мёда стекают прямо в желудок и из него по всему телу расходятся, растапливают, напитывают вожделением изнутри. Чимин падок на похвалы и комплименты, альфы одаривают его, а он в ответ теряет всякий стыд, смотрит вдоль сильного тела соблазнительно и коварно. — Вот и запрещённый приём, — тяжело вздыхает Юнги за секунду до того, как Чимин смыкает пальцы на основании его члена, выпускает головку изо рта и, бесстыдно, не отводя от альфы взгляда, шлёпает ею по своим влажным губам. Он не смущается нисколько, он даже глаза не закрывает, наблюдая за тем, как от грязной ласки Юнги откидывается головой на спинку сидения, как ходит вверх-вниз его кадык, как длинные пальцы сжимают омежью изящную руку, забываясь в удовольствии. У хёна бёдра дрожат, полы рубашки разъехались в стороны, обнажив красивую литую грудь, что вздымается резко и часто. Юнги близко, совсем близко к разрядке, Чимин ощущает растущее напряжение под пальцами. Поднимает глаза на Чонгука — тот смотрит в упор и, отпустив плечо омеги, сжимает свой пах прямо через брюки. Гроза настигает, почерневшее небо рычит на них свирепым зверем, и Чимин ощущает раскаты грома внутри себя. Или это не гром вовсе, а сам он теряет контроль над животной сущностью, чувствуя всем телом, как двое альф желают его, как не могут себя усмирить. Чимин смотрит на Чонгука и то, как он хмурится в сладких мучениях, грубо прикасаясь к себе; Чимин переводит взгляд на Юнги и на то, как он мелко толкается вверх, желая оказаться глубже, желая кончить в теплоте и влаге податливого рта. Чимин бы пытал их вечно, но он слаб, так слаб перед альфами, а потому размыкает губы и с долгим громким стоном пропускает член Юнги глубоко внутрь, ощущая дрожь чужого оргазма на своём языке. Уставшие губы успокаивают мягкими поцелуями, спину и бёдра оглаживают ладонями, а пробка лёгким жжением напоминает, что она всё ещё внутри. Чимин приходит в себя уже на коленях хёна, неуверенный, сам ли на них взобрался или его, потерявшегося в ощущениях, туда усадили заботливые руки. Юнги дышит неровно, приходя в себя. Чонгук по-прежнему наполовину в салоне, упирается коленом в сидение, второй ногой стоит на земле. Ушам приятно от нежного шёпота, но кто именно говорит, Чимин не уверен. Начинает улавливать смысл, лишь когда слышит: — ... на капоте. — Не выдумывай, сейчас дождь пойдёт. Придвинь переднее сидение к рулю и иди уже к нам. — Пробка в нём как минимум час. Когда мы её вытащим, смазка польётся по его ножкам, и я блять должен это видеть! Чонгук любит смотреть, любит, когда его омега весь мокрый, и это уже слегка напоминает зависимость, но в такие моменты он очарователен. Жадный-жадный альфа, хочет всё сладкое себе. Чимин тихо смеётся хёну в ключицу. — Замёрзнет, — предупреждает Юнги. — Согреем, — парирует Чонгук, забирает Чимина в свои объятия, осторожно вытаскивая из машины и сразу же принимаясь целовать прямо на ходу. Осенний лес пахуч, отовсюду тянет влажной древесной корой, чем-то мшистым и грибным. Ароматы октября, но вечер тёплый, лишь ветерок касается легонько влажной от испарины спины. Чонгук к любимому осень не подпускает: обнимает крепче и горячее, пахнет насыщеннее. Даже гроза, кажется, замедляется, заслышав его низкие порыкивания. Чимин теряет голову, касаясь пальцами мощных плеч, зажимая чужую узкую талию в кольцо своих бёдер. На руках у Чонгука так невозможно хорошо, что хоть никогда с них не спускайся, и омега шепчет об этом альфе на ухо, прерываясь лишь на то, чтобы мягко прикусить то мочку, то хрящик. Оказавшись на ногах, Чимин впервые за долгие минуты широко распахивает глаза. Под подошвой ботинок — мягкость опавшей листвы, перед глазами — крепкая грудь. Омега ведёт руками по белой ткани, изучает губами её прохладный лоск. Непонятно, откуда в пуговицах столько стойкости, чтобы не позволять рубашке расстегнуться на головокружительной ширине груди. Насыщенность ароматов в воздухе и собственное колотящееся сердце подсказывают, что второй альфа где-то рядом. Движение слышно за спиной — Чимин оборачивается и видит, как Юнги расстилает свой пиджак на капоте. Только теперь омега понимает, почему всё это время различал цвета и силуэты в тёмном вечернем лесу — Чонгук не вырубил фары. Светом орошает ковёр из сухих трав на земле и редкие деревья вокруг, высвечивает кожу Юнги до поистине вампирской бледности, бросает блики на колечки в губе и брови Чонгука. В холодном свете глаза альф блестят безумием похоти. Боже, как же Чимин хочет их обоих! Чонгук коротко рычит прямо омеге в губы, разворачивает лицом к машине и напирает сзади, вынуждая сделать пару шагов вперёд и упереться в капот животом. Холодный металл рассыпает по коже бисер мурашек, горячие руки разгоняют их всё дальше по телу, и Чимин крупно вздрагивает. Он больше не может терпеть, он скулит и пальцами цепляется за ткань пиджака, заботливо расстеленного Юнги. Альфы могут играть с ним долго, чертовски долго, но всегда знают, когда пора остановиться. Считывают реакции его тела, доводят до предела, но не позволяют перейти черту. Потому в мгновение, когда Чимину кажется, что он вот-вот потеряет сознание, Юнги кладёт ладонь ему на загривок, сжимает крепко и наклоняет, укладывая грудью на капот. Чонгук за спиной опускается на корточки, расстёгивает и приспускает брюки омеги вместе с промокшим бельём. Чимин чувствует дыхание на влажной коже, слышит долгое довольное урчание и тёплую усмешку в голосе альфы, когда тот шепчет: «Мы тоже любим тебя, детка» и обводит кончиком пальца лиловый хрусталик в форме сердечка. Юнги размашисто гладит спину омеги, зарывается пальцами в волосы, оставляет на губах горячий мокрый поцелуй, а затем наклоняется над подрагивающими голыми ягодицами, чтобы увидеть, как Чонгук медленно вытягивает пробку, прокручивая её внутри и вырывая из Чимина ломкие, звенящие в лесной тишине крики. Омега несколько раз непроизвольно сжимается вокруг пустоты и ощущает, как влага покрывает его ноги тонкими лентами, движется по чувствительной внутренней стороне бёдер, щекочет в подколенных впадинах. Он такой бесстыдно мокрый для своих альф. Они распивают его сладость на двоих, собирая её языками; они сжимают его мягкость, они шлёпают по густым сливкам его кожи и та покрывается кокетливым румянцем; они рычат-рычат-рычат, вынуждая прижаться всем телом к жёсткому капоту. Всё в пелене, всё в сумрачной влажности, как вдруг Чимин теряет опору, и вот уже лицо Чонгука прямо перед ним, слегка размытое в потерянном взгляде. Хриплый, словно потрескавшийся голос что-то говорит ему, омега кивает. Он понятия не имеет, о чем речь, да и неважно — с ними он согласен на всё. Снова марево, снова неразличимая череда теней и бликов в расфокусированном взгляде, и Чимин ощущает огонь обнажённой груди под своей спиной. От неожиданности цепляется пальцами за воздух — его руку тут же сжимают крепко. Он ощущает опору, распахивает слегка протрезвевшие глаза и видит небо: чёрное, угрожающее, завораживающее. Мгновения требуются, чтобы понять — они с Чонгуком, абсолютно голые, лежат на капоте. Колени альфы согнуты, не пойми как он удерживает их, пятками упираясь в гладкий металл. Ноги Чимина закинуты сверху, большой горячий член нетерпеливо потирается между его ягодиц. Юнги стоит рядом, сжимает омежью ладошку и смотрит мягко, задавая одними глазами вопрос. Омега не откажет, но они всё равно не берут без разрешения. Ждут, когда он будет готов, всегда ждут, с самой первой ночи. Большие, властные, сильные альфы. Но такие послушные для него. — Да-да, — шепчет Чимин и ему сразу же помогают приподняться. Упругое крепкое тепло проникает медленно, омега отзывается вздохами и плаксивым писком, а затем резко давится воздухом и взрывается искрами, когда Чонгук делает первый глубокий толчок. Небо рушится. Огромное, чёрное, летит прямо на него. Чимина раздавит, расплющит между Чонгуком и небом, но Юнги по-прежнему крепко сжимает его пальцы, другой рукой придерживает под поясницей, и это значит, что, возможно, Чимин переживёт свой персональный конец света. По первости движения неспешные, мягкие — Чонгук осторожен. Руками то перехватывает Чимина поперек точёного стана, то ведёт ладонями по животу и ниже, к паху, оглаживая взопревшую разгоряченную кожу. Но пролетают минуты, и толчки становятся рваными, Чонгук вдавливает пальцы в чужие нежные бёдра, глухо стонет и шепчет что-то на страстном Чимину в затылок. Небо всё ещё летит им навстречу, но Чимину больше нечего бояться — размазать его сильнее уже невозможно. Пот градом катится по вискам, тело вибрирует от напряжения, когда он толкается навстречу, гонясь за удовольствием и скуля, потому что не может его получить. Юнги выдёргивает свою руку из цепких ногтей, хватает за подбородок. — Что? Что ты хочешь? — хрипит хён, сжимая пальцами пышность щёк. — Быстрее? Жёстче? Чимин сам не знает, о чём просит, когда выдыхает надломленное: — Бо-льше... Молния прорезает тьму над верхушками деревьев, на секунду освещая лицо Юнги. Тот сосредоточен, собран как никогда. Бросает вопросительный взгляд омеге за плечо — Чонгук, останавливаясь, коротко мычит в ответ. — Уверен? — вслух спрашивает хён. — Да, давай. Старший альфа становится прямо перед ними и притягивает Чимина за руку. Абсолютно голый, с широко разведёнными ногами и твёрдым членом Чонгука внутри себя, омега соображает откровенно плохо. Но Юнги вглядывается в его лицо внимательно и долго, заставляет вынырнуть из горячего текучего тумана. — Посмотри на меня, — говорит Юнги так твёрдо и громко, что Чимин вздрагивает. В мрачном осеннем лесу, где среди тёмных крон завывает ветер, раскаты грома заряжают воздух и молнии бьют словно над самой головой, только голос альфы способен вызвать у омеги дрожь. — Мы попробует кое-что, хорошо? Чимин кивает. Он хочет скорее продолжить, что бы там они не задумали, но хён не отпускает. Поглаживает узкие плечи, сталкиваясь с руками Чонгука, которые всё это время трогают, растирают, не позволяют прохладе коснуться тела омеги. — Когда мы остановимся? — спрашивает Юнги. — Когда я скажу, — обессиленно выдыхает Чимин. — И когда ты скажешь? — В любой момент. Это их закон. Их непреложное правило. Хён улыбается мягко, шепчет в самые губы напоминание: «Одно твоё слово», и целует так невыносимо нежно, что от нетерпения хочется рычать. Чимин отрывается сам, оборачивается и тянется губами к Чонгуку в надежде, что тот даст ему то, что он хочет. Младший альфа, сам вздрагивающий крупно от страсти, что приходится в себе гасить, бросается к губам омеги как к ледяному ручью в пустыне: не целует — поглощает. Чимин скулит, когда они с Чонгуком заваливаются обратно на капот и член альфы наполовину выходит из его тела. Он не хочет терять это чувство внутри, он хочет альфу ещё, но вдруг вздрагивает, когда ощущает прикосновение пальцев там, где соединяются их тела. Порыв ветра и снова молния. По небу бегут фиолетовые трещины, на нёбе замирает чужой надтреснутый выдох. Чимин и Чонгук разрывают поцелуй одновременно, смотрят друг другу в глаза, пока хён неторопливо поглаживает место сопряжения двух тел, ласкает их пальцами. Ласкает обоих. Тело изламывает молнией, пальцы скрючивает ветками, а ветер прямо там, внутри, за рёбрами, бушует и мешает сделать вдох, когда Юнги проталкивает один палец внутрь. Чимина топит вожделением, он кричит, закидывая голову альфе на плечо. Он чувствует их обоих, чувствует по-настоящему близко. Звенящие звуки рвутся из его груди, а затем сменяются еле слышными всхлипами, когда Чонгук подкидывает бёдра и входит на всю длину. Давление внутри невозможно сильное, прикосновения глубокие, жгучие. Юнги то проталкивает палец, то оглаживает им стенки, растягивая и сладостно разрушая природную узость Чимина. Чонгук не сдерживается — стонет громко, реагируя на каждое движение. Не справляется с инстинктивной тягой овладеть омегой грубее и впивается зубами в дрожащее плечо. Это много, чертовски много, слишком-слишком много для него одного, но в то же время ровно столько, сколько ему нужно. Движения несинхронные, ощущения острые, дикие, непонятные — Чимин сам не знает, что с ним происходит. Вновь поднимает глаза к небу, а оно ссыпается на него колючими звёздами. Гром рокочет, заглушая осипшие тяжкие стоны. Звёзды-капли покрывают распахнутые губы омеги холодно и мокро. Небо затекает дождём прямо в горячий рот, берёт Чимина тоже, берёт вместе с альфами. Теперь эта любовь на четверых, и наполненный ею до предела, Чимин кончает так сильно, как никогда прежде. После взрыва он онемевший и слепой. Глаза не видят, в ушах шум крови и усиливающегося дождя сливается в единый неразличимый звук, губы смыкаться не хотят, пропускают дождь, а тот мешает вдохнуть. Альфы покинули его тело одновременно, понимая, что в погоне за оргазмом оно было готово принять значительно больше, чем сможет после. Чонгук гладит по груди, Юнги — по внутренним сторонам доверчиво разведённых бёдер. Остаточной дрожью колотит конечности — омега пару раз неосознанно стучит ладонью по капоту и бьёт Чонгука пяткой в голень. Хён усмехается, наклоняется ближе и забирает Чимина в свои руки, опустошённого и безвольного. Почти сразу же со спины омега слышит, как Чонгук спускается с капота, ощущает тепло широкой груди и загнанное дыхание на затылке. В полусне Чимин заводит одну руку назад, прижимая горячий и по-прежнему твёрдый член Чонгука к своей ягодице; другую ладонь пропускает между собой и Юнги, расстегивает брюки и сжимает хёна прямо через бельё. Он не может дать им нужную скорость, они толкаются сами, притираясь к нежным ладошкам и кончая почти одновременно. Альфы стоят на холодной мокрой земле, удерживая Чимина на весу между собой. Вплотную друг к другу, кожа к коже, дыхание к дыханию. Небо больше не гневается, не бросается завистливо молниями, не грохочет раскатистым басом. Оно теперь с ними, оно дождём проливается, обнимает и смывает следы удовольствия с измождённых тел. И лишь когда дождь превращается в ливень, что невозможно открыть глаза в белизне бесконечно падающих крупных капель, они втроём словно отмирают и убегают скорее в салон огромной машины, где Юнги сразу же включает кондиционер на обогрев. ____________________ Чимин почти не помнит дорогу до дома. Дрожащего и почти погруженного в сон от усталости, его закутывают в единственную оставшуюся сухой вещь — пиджак Чонгука. Хозяин пиджака, совершенно голый и мокрый, садится к омеге на заднее сидение, место за рулём занимает Юнги, тоже мокрый, но по-прежнему в одежде. Весь путь альфы перебрасываются незлыми подколками: — Сказал бы раньше, что хочешь потрогать мой член, — нагло усмехается Чонгук. — Столько лет терпел, бедняжка. — Зайчику так сильно понравилось? — доносится спереди низкое и подчёркнуто томное. — Хочет, чтобы хён ещё его потрогал? — Зайчик ведь и зубы выбить может. — Зайчик не дотянется. — Оставить вас наедине? — вмешивается Чимин, не размыкая тяжёлых век, и его тут же в наказание прикусывают за чувствительный бочок. Уже дома, лёжа в ворохе мягких подушек и тёплых одеял, омега чувствует запах эвкалипта и чего-то резинового. Заторможенный мозг не сразу различает аромат обезболивающей мази. Встревоженный сквозь тягучую дрёму Чимин приподнимается на локтях, смотрит как в полутьме спальни Юнги осторожно растирает Чонгуку травмированное в аварии плечо. Лишь спустя несколько минут Чимин осознаёт, за чем именно пристально наблюдает. В памяти возникает звук: долгий стон альфы, но не сладкий, а болезненный. Видимо, в какой-то момент Чонгук не удержал вес их двоих, рука соскользнула с мокрого капота, и он повредил старую рану. Чимин тянет к ним руки, зовёт скорее в постель. Чонгук улыбается, как обычно заверяет, что всё в ним хорошо, но омегу не проведёшь — он сразу же прижимается к пахнущему мазью плечу и тихо урчит, усмиряя чужую боль. Юнги обнимает его сзади, гладит по спутанным волосам. Чимин слышит их голоса, не зная наверняка, сон это или реальность: — Я скажу тебе кое-что, Чонгук, а ты забудь. — Мм? — Иногда я тебе завидую. Иногда я думаю, что хотел бы оказаться в той аварии. Чтобы он меня выхаживал и для меня мурчал так же, как сейчас для тебя. Чимину нужно сказать, нужно возразить, но сон затягивает его зыбучими песками, не даёт выбраться, не даёт сбросить себя с обессиленного тела. Чимину необходимо что-то сказать, но он не успевает ухватиться ни за одну мысль. Тем временем тугую и напряжённую тишину комнаты прорезают слова, сказанные полушепотом: — Чонгук? — Мм? — Что я только что сказал? — Извини, хён. Я забыл.

***

Кажется, осень только того и ждала, чтобы эти трое предались страсти под открытым небом. Буквально на следующий день после свидания с окончанием на капоте, температура резко падает, а дождь, зародившийся прямо над их головами, превращается в безрадостного серого спутника каждого дня. Октябрь, наконец, берёт своё, но Чимин рад ему. В холоде и тьме за окном ему снова и снова мерещится первый снег, он ждёт его всем сердцем. Омега знает, что не сможет обогнать календарь, но ему хочется. Хочется заснуть в октябре и проснуться сразу же в белом декабре, где сверкают гирлянды, из каждого утюга звучит печальная баллада о последнем рождестве, и метки любимых украшают его шею. ____________________ — Ничего себе, целый палец! — наигранно удивляется Тэмин, которому сарказм — второе имя. — И это всего-то спустя год отношений. Того и гляди, до двойного проникновения дойдёте. Лет эдак через двадцать. Иногда Чимин жалеет, что за годы общения выработал привычку рассказать Тэмину о личном и даже интимном. Но всё равно не перестаёт рассказывать, хоть и знает, что непременно придётся краснеть, бледнеть и стыдливо закрывать лицо ладонями, потому что у самого Тэмина стыда попросту нет. С лучшим другом Чимин теперь видится реже — Тэмин ушёл с работы, взвалив ответственность за финансовое благополучие их пары на широкие плечи Чонина. По счастью, Чонин оказался представителем того редкого типа людей, которые спят и видят, чтобы на них что-нибудь взвалили. Обретя бесконечность свободного времени, Тэмин увлёкся всеми возможными хобби сразу, и, как и хотел, завёл собаку. Вскоре выяснилось, что такой желанный и заочно обожаемый пекинес — редкий отморозок, способный любить не больше одного человека за жизнь. Пёс выбрал Чонина и тем самым разбил Тэмину сердце. В такие дни, как эта суббота, семейство Ли-Кимов навещает дом у самой набережной. Ещё летом Чимин выяснил, где у их располагается патио, и теперь принимает там гостей. Входить в дом пекинесу по кличке Джой, что, вопреки имени, не принёс Тэмину ни одной крупицы радости, строго-настрого запрещено из-за скотской привычки грызть мебель и испражняться по углам. Чонгук бы простил, он любит собак даже с самым отвратительным нравом, но у хёна не сорвёшься: пёс цапнул его за щиколотку один раз — псу в дом дороги больше нет. Правосудие Юнги беспощадно и неумолимо. — Не дойдём мы до двойного проникновения, можешь быть спокоен, — отзывается Чимин, кутаясь в огромный плед и поджимая под себя ноги в двух парах носков. Открытый уличный камин согревает, но хлёсткий октябрьский ветер умудряется обойти завесу тепла и ущипнуть то за щёчку, то за кончик пальца. — Я волновался, что им этого хочется, но оказалось, что нет. — Серьёзно? — Да. Когда я спросил, можно ли нам этого не делать, Чонгук сказал, что они и не собирались, потому что, если бы он хотел тереться членом об хёна, зачем бы им вообще был нужен омега. — Резонно, — отзывается Тэмин, делая большой глоток вина прямо из бутылки, и, как ни странно, прекращает допрос. Он тоже кутается в плед, придвигается ближе к огню. Языки пламени отражаются в его чёрных глазах, окрашивают рыжим кончики волос. Чимин никогда не видел его таким прежде: естественным и каким-то уютным. Прежде Тэмина почти невозможно было представить без линз, макияжа, выжженных до платинового блонда волос и вычурной одежды. Он словно всегда был наготове, всегда во всеоружии. Но теперь, видимо, камуфляж ему больше не нужен, и он решается на кое-что посерьёзнее алых ногтей и прозрачных рубашек. Он осмеливается быть настоящим. Интересно, понимает ли сам Тэмин, как сильно влияет на него эта любовь? — Когда тебя ждёт процедура? — спрашивает он немного насмешливо. — Не называй это так, — вспыхивает Чимин и легонько толкает друга ногой, тут же пряча её обратно под плед. — Это не процедура, а метки. И это не они меня ждут, а я их. Сильно-сильно. — Ты с ума сошёл, тебя надо проверить. Решиться на такое — это клиника, друг мой, и клиника психиатрическая. Ты понимаешь, что альфы смогут влиять на тебя? То есть буквально, как гипноз! — Они и сейчас могут влиять на меня. Их двое, они сильные. А Юнги вообще доминантный, когда он рычит, я каменею как суслик под взглядом кобры. Но дело не в том, что они могут сделать, а в том, что выбирают делать. С метками или без, я знаю, они всегда выберут правильно. Тэмин откидывается на спинку плетёного кресла. Он видит по Чимину, что того не переубедить, но выбор друга явно не одобряет. — Как по мне, это безрассудство, — распинается он спустя ещё несколько глотков вина. — Метка — обещание, которое я бы ни за что и никому не дал. Это же серьёзнее, чем брак, а брак — добровольная клетка! Безумие, форменное безумие. Пристрели меня на месте, если я вдруг рехнусь и вздумаю идти под венец. По тому, как он ёжится и кривится, Чимин понимает, какую шарманку вот-вот заведёт его друг. Тэмин не признаёт официальную регистрацию, ненавидит даже мысль об обязательствах. Он может рассуждать об этом так долго и так эмоционально, что лучше не ворошить улей. Чимин судорожно ищет повод сменить тему. Как нельзя кстати за воротами дома появляется Чонин и довольный прогулкой по набережной шкодливый пекинес. — Джой всё ещё настроен против тебя? — Не дави на больную мозоль, — с тоской в голосе отзывается Тэмин. — Это так несправедливо, Чон-и даже не хотел собаку! А теперь они, видите ли, лучшие друзья. — Он и с тобой будет дружить, если ты перестанешь бежать ко мне с криками и жалобами из-за каждой вашей размолвки, — спокойно отвечает Чонин. Джой тем временем пытается залезть в камин, откусить бахрому на пледе и вынюхать до самого асфальта слой палой листвы. — Что ты называешь размолвкой? — возмущается Тэмин. Пекинес тут же реагирует на его голос злобным рычанием. — Вот видишь? Он хочет перегрызть мне горло и жить с тобой вдвоём! — Иди помой ему лапы и покажи, кто из вас главный. Пока в твоих руках лейка, тактическое преимущество на твоей стороне. Он сделает, что угодно, лишь бы его не мыли, — усмехается Чонин, глядя на пса, который в мгновение ока превращается в самое тихое и смирное создание на планете. И не верь после этого, что собаки всё понимают. Тэмин поднимается по лестнице в дом, утягивая сопротивляющегося Джоя за собой. Чимин кричит им вслед: — Только постарайтесь не наследить и всё за собой убрать. У Юнги нюх лучше, чем у служебных овчарок. Если узнает, что я впустил этого маленького расхитителя в дом, нам всем несдобровать. Как только за ними закрывается дверь, устроившийся на кресле Чонин весь подбирается и начинает взволнованным шёпотом: — Слушай, у вас с Тэмином примерно одинаковая комплекция? И размер руки плюс-минус один и тот же, да? — Ну да. А что? — Ты мог бы... — Чонин потирает ладонями коленки, затянутые в узкие тёмные джинсы. — Ты мог бы сходить со мной в ювелирный? — Ого! — непроизвольно вырывается у Чимина, да так громко, что он захлопывает рот ладонью и косится на окна первого этажа, в страхе, что дома его могли услышать. — Ты хочешь... на годовщину? — Да, — признаётся Чонин, смущённо улыбаясь и беспокойно одергивая бомбер за резинку. — Ты же не думаешь, что слишком рано? Он ведь не откажет? Чимин точно знает, как его лучший друг относится к браку. И прямо сейчас ему, наверное, стоило бы предупредить Чонина об этом, предложить ему подождать, не делать сюрпризов. Но, глядя в огонь открытого камина, Чимин как наяву видит события будущего. Вот самый конец декабря, вот маленькая гостиная в квартире Тэмина и накрытый стол, вот контур из цветных лампочек на стене вместо ёлки, потому что на любую другую версию рождественского древа отморозок-пекинес запрыгивает с разбега. А вот Чонин дрожащими пальцами протягивает кольцо. И Тэмин, который на словах весь из себя свободолюбивый, в слезах шепчет «Да-да-да», и до потолка подпрыгивает от счастья. Возможно, сам он ещё не знает, как сильно влияет на него эта любовь, но Чимин знает, и потому говорит без сомнений: — Не бойся, не откажет, — а после короткого раздумья продолжает с загадочной улыбкой. — И знаешь что? Мне тоже нужно в ювелирный.

***

Пока Чимин ждёт зиму, время одновременно и тянется, и скукоживается. Казалось, осень не заканчивалась целую вечность, как вдруг пришёл декабрь: обвалил температуру на улице до минуса, устроил во дворе гололёд, нарядил ветки деревьев в ледяные колючие муфточки. С самого начала декабря Чонгук от Чимина почти не отлипает: по десять раз на дню тычется носом в шею, шепчет о том, что Чимин пахнет всё слаще и слаще, целует настойчиво, а потом долго разглядывает следы, видимо, прикидывая, на каком месте его метка будет смотреться лучше. Юнги ведёт себя иначе. С наступлением зимы альфа всё чаще проводит время в своём кабинете, в полном одиночестве, иногда даже не выходя к обеду. Чимин пробирается к нему на цыпочках, боясь помешать работе, но нередко застаёт Юнги без дела. Тот лишь сидит в рабочем кресле, отвернувшись от стола, и неотрывно смотрит в окно. Омега осторожно интересуется, всё ли хорошо и о чём его хён так глубоко задумался. Альфа в ответ улыбается нежно и убеждает, что тревожиться не о чем, но смотрит как-то странно, пусто и бесцветно, словно серость зимнего неба прямо из окна перетекла в его взгляд и, найдя пристанище по душе, поселилась в нём. Прочесть Чонгука не составляет труда — у него всё на лице написано. С Юнги Чимину сложнее, он прячет свои истинные чувства, считая их то ли слабостью, то ли непозволительной роскошью. Готов часами признаваться омеге в любви, но о том, что гнетёт его и какие тяготы занимают его мысли, альфа никогда Чимину не говорит. Даже в этом они с Чонгуком поразительным образом дополняют друг друга: один не показывает омеге свою физическую слабость, другой — не позволяет увидеть душевных терзаний. ____________________ На второй неделе декабря Чимин просыпается среди ночи от давления внизу живота и непреодолимого желания зарыдать — верных признаков скорой течки. Уже утром он озвучивает сонным альфам расписание следующих дней. По его замыслу, процесс, который Тэмин назвал «процедурой», начнётся через два дня с метки от Чонгука. Затем они вместе проведут течку Чимина, а сразу по ее окончанию Юнги поставит свою метку. В следующие сутки в доме с пугающей частотой звучат вопросы: «Ты в порядке?», «Может, успокоительное выпьешь?», «Уверен, что не надо к врачу?». На удивление, все они направлены не к Чимину, а к Чонгуку, которого конкретно потряхивает. Альфа в ужасе, что причинит любимому боль, что сделает что-то не так. Доводы о том, что невозможно впиться кому-то в шею клыками и впрыснуть свой феромон в кровь, не доставляя дискомфорта, на Чонгука не действуют. Он весь день читает в сети медицинские статьи сомнительного содержания и старинные форумы с советами о метках, а ночью, застращанный донельзя, почти не смыкает глаз. Утром омега решает действовать не по плану, оставляет сонного Чонгука на кухне, и идёт в кабинет Юнги. — Хён, — зовёт он, приоткрывая дверь. — Останься здесь на часок, ладно? А потом приходи к нам. Альфа понимает замысел Чимина: — Разве ты не хотел после ужина? — Я хотел после ужина, но Гук-и так на нервной почве до обеда не доживёт, — сипит Чимин еле слышно. — Лучше сейчас. Быстро и смело, как пластырь оторвать. Юнги подходит ближе, касается щеки омеги раскрытой ладонью. Чимин бы многое отдал, чтобы понять, что означает его взгляд и какая тоска скрывается за ним. — Ты совсем не боишься, — поражённо выдыхает альфа. — Чего мне бояться? Это же вы, — спокойно говорит омега и тянется за поцелуем. Хён впивается в губы неожиданно резко, а разорвав поцелуй, не отстраняется, удерживает близко к себе и жмурится как от боли. Сильные пальцы, сжимающие талию Чимина, коротко вздрагивают. Омега хочет узнать, что творится на душе у альфы, но зная, что не получит ответа, лишь гладит его по широким плечам, повторяет тихо: — Приходи к нам через час. — Обещай, что захочешь увидеть меня через час. — О чём ты? Я всегда хочу видеть тебя, — растерянно отвечает Чимин, но руки на его талии сжимают требовательными тисками. — Обещай, — рокочущим хрипом требует Юнги. — Обещаю. Вернувшись на кухню, Чимин обнаруживает Чонгука на том же месте, в той же позе и даже с тем же объёмом кофе в чашке, с каким оставил его здесь, когда уходил. Берёт альфу за руку и, не говоря ни слова, уводит за собой в спальню, закрывает за ними дверь и принимается стягивать с Чонгука домашние свободные штаны. То ли от напора омеги, который снимает с него одежду и толкает к кровати, то ли от шока, что Чимин вообще захотел секса перед течкой, чего никогда прежде не бывало, Чонгук возбуждается. Оказавшись в постели, сразу же льнёт ближе к омеге, целует плечи, оглаживает бёдра. Чимин игриво шлёпает его по ладоням, укладывается на бок, заглядывает в глаза. — Не сейчас, Гук-а, потом. — А сейчас что? — слегка заторможено спрашивает альфа. — А сейчас ты поставишь мне метку. Не бойся сделать больно, не думай ни о чём. Я наверняка вскрикну, но это нормально. Помни, что я сам прошу тебя об этом, я согласен, ты не действуешь против моей воли, — мягко, как ребёнку объясняет Чимин, параллельно выпутываясь из пижамной рубашки и оставаясь в одних шортах. — Я думал, вечером. — Не хочу ждать вечера, хочу твою метку сейчас. Ты же хочешь поставить мне метку? — Хочу, — тихо говорит Чонгук, почти касаясь губ Чимина своими. — Очень хочу. Что-то меняется в голосе альфы, в его взгляде и прикосновениях. Кажется, только сейчас, в этот самый миг он по-настоящему понимает, чего от него ждут. Инстинкты просыпаются в нём, кровь начинает бурлить и тёмный устрашающий гул покидает вздымающуюся грудь на каждом выдохе. Альфа хочет присвоить омегу, хочет пометить, сделать своим, и это предчувствие власти пускает кровавые реки по радужке его глаз. Чонгук смотрит ало, дико, смотрит прямо в глаза, и озноб пробегает по хрупкой спине омеги. Чимин в постели с пробудившейся сущностью альфы, той самой, бесконтрольной и опасной, что способна разорвать его на куски. И зная это, Чимин улыбается, откидывается на спину и подставляет Чонгуку шею. Альфа бросается к нему резко, хватает за горло, но не кусает. Вместо этого он приподнимается выше, смотрит во вздёрнутое им самим лицо, и шепчет ласково: — Я люблю тебя. — И я тебя люблю, — успевает проговорить Чимин, а после вскрикивает и замирает, когда острые клыки пробивают его тонкую кожу. Неописуемая боль дрожащими вспышками мельтешит перед глазами, Чимину кажется, что он слышит звон, с которым рвётся его кожа. Но вдруг все звуки затихают, боль рассевается и омега чувствует море. Тёплое, ласковое море, но не на своей коже, и не под кожей, а внутри, так глубоко внутри. Море плещется в теле, греет кости, омывает сердце; море приносит волнами запах альфы, обнимает и прячет в глубинах его нежности. Любовь Чонгука — самое тёплое море, и теперь оно течёт у Чимина по венам. ____________________ Юнги стучит в дверь аккуратно, приоткрывает не сразу, а приоткрыв долго присматривается к двоим, лежащим на раскуроченной постели. Чимина он застаёт уже в полном сознании, улыбающегося и немного уставшего. Чонгука же видит зарывшимся лицом в омежью шею и самозабвенно вылизывающим след от собственных зубов. — Как ты? — Хорошо, — шепчет Чимин и подзывает хёна рукой. Тот движется медленно, намеренно тихо, и уже у самой постели, кивая на Чонгука, спрашивает вполголоса: — Он мне руку не откусит? — Я ему не разрешу, — улыбаясь, уверяет Чимин и похлопывает по другой стороне постели. Пока Юнги ложится, Чонгук, не поднимая головы, тихо, но вполне себе серьёзно рычит. Омега гладит его по голове и тихонечко журит: — Тихо-тихо, нельзя рычать на хёна. Он не чужой альфа, он наша семья. На Чонгука мелодичные ручейки чужого голоса действуют как дротик с транквилизатором. Успокоенный словами своего меченного омеги, альфа засыпает, но даже во сне не перестаёт то и дело целовать и вылизывать метку, крепко прижимая Чимина к себе.

***

До поры метка не оправдывает ожиданий Чимина. Наслушавшись рассказов омег, которые получили укус своих альф и стали чуть ли не мысли их читать, он рассчитывает на что-то по меньшей мере сверхъестественное. Однако никакой мистики не случается: на следующий день жизнь начинает идти своим чередом с поправкой на неприятные ощущения из-за приближающейся течки. Мыслей друг друга они с Чонгуком не слышат, сердца их не бьются в идеально слаженном ритме. Чимин было расстраивается, но вскоре понимает, что метка мало влияет на них, потому что и до неё их связь была поразительно сильна. Омега безоговорочно доверял Чонгуку, узнавал его и позволял узнать себя, впускал не только в своё тело, но в чувства, чаяния, самые потаённые грёзы. Чимин и без метки вёл себя как меченый омега, а буквальное присутствие феромона альфы в его крови оказалось лишь формальным подтверждением магии, что свершалась между ними с самой первой совместной ночи. Единственной переменой становится то, как внимание Чимина само собой перенастраивается лишь на одного альфу. Глядя на обоих, омега видит Чонгука словно ярче, отчётливее, ближе, тогда как образ Юнги странным образом размывается. Нельзя сказать, что они не были к этому готовы — о том, что временное отчуждение второго альфы наверняка произойдёт, Чимина предупреждал врач, а тот, в свою очередь, говорил об этом с Юнги. Ещё осенью, подолгу сидя вдвоём на диване в гостиной или обнимаясь в спальне хёна, они обсуждали, что может случиться. Крепко держа альфу за руку, Чимин говорил, что некоторое время он может быть невнимательным, может неосознанно выбирать Чонгука, тянуться лишь к нему одному. — Ты только потерпи немного, ладно? Будет трудно, но мы справимся. Это пройдёт, обязательно пройдёт, — увещевал омега, а Юнги в ответ обещал, что будет терпеливым и просил Чимина не беспокоиться за него, ведь это всего лишь пара недель. Что такого может случиться за пару недель? ____________________ По светлым стенам и мраморному полу большой столовой носятся как ошалелые солнечные зайчики. Чимин вертит стакан с апельсиновым соком в руке, и блики догоняют друга, скачут с подоконника на стол, со стола на рамку картины, а с рамки шныряют прямиком на кухню сквозь широко распахнутую дверь. Безобразники. Первый солнечный день в декабре приходится на выходной, а в ночь до этого впервые выпадает снег. Слой его тоненький, тает почти сразу. Это и за осадки не считается, но на душе сразу же становится по-новогоднему чудесно. Чонгук, заметив устроенную Чимином сверкающую чехарду, присоединяется — поднимает свой стакан выше и отправляет бегать наперегонки ещё одну толпу бликов. Они смеются, сами не понимая с чего вдруг. Хотя им двоим многого и не надо — в глаза друг другу взглянули, и вот оно, счастье. Резкий стук тарелки о столешницу бьёт молотком по хрустальной сказке воскресного зимнего утра. У Чимина непроизвольно вздрагивают плечи, у Чонгука губы поджимаются и взгляд тяжелеет. Юнги опять сердитый, опять смурной и недовольный, его даже солнечные зайчики боятся, прячутся под стулья и из форточки выпрыгивают прямиком на холод — лишь бы злому альфе не попасться на глаза. Юнги садится за стол и завтракает молча. В последнее время он с ними почти не говорит. Чимин совершенно искренне не понимает, что с хёном происходит эти несколько дней. Он порывается спросить, всё ли в порядке на работе, но альфа в ответ смотрит равнодушно, с холодной и будто бы даже гадкой усмешкой. Чимин бросает взгляд на улицу, рассматривает тонкие веточки сирени, местами укрытые остатками снега. Белизна взрывается на солнце калейдоскопом цветов, и в памяти возникает мгновение под ёлкой в загородном доме, когда он толкнул кончиком пальца золотистый шарик, а тот завертелся, ослепляя блеском. — Поедем, купим новых игрушек на ёлку? — Поедем, — воодушевлённо отвечает альфа. Они быстро собираются и уже через четверть часа выходят из дома. Чимин сбегает по лестнице, чуть не подпрыгивая, хватает Чонгука за руку, и они вдвоём бегут к машине. Вокруг так ясно, так ярко, так радостно. — А почему Юнги с нами не поехал? — спохватывается омега уже в салоне, когда они выезжают. Чонгук в ответ пожимает плечами. Они не знают, почему Юнги не согласился поехать с ними. Не осознают, что даже не позвали его с собой. Возвращаются к вечеру, с болящими от долгого забега по магазинам ногами и десятком пакетов, потому что к ёлочным игрушкам «прилипли» новые подушки и пледы, посуда, свитера с орнаментами, горы вкусняшек и подарки, купленные в тайне друг от друга. Чонгук прямо от порога идёт в ванную, а Чимин принимается за разбор пакетов: вытряхивает на диван содержимое и показывает присевшему рядом Юнги покупки. Тот не выглядит нисколечко впечатлённым ни большими прозрачными шарами, наполненными до половины серебристыми блёстками, ни искусственным еловым венком с шишками и красными ягодами, ни большой формой для кекса. — Чимин-и, — осторожно зовёт он увлечённого своим занятием омегу. — А? — отзывается тот, не отрываясь от рассматривания нового набора чашек. — Милый, иди ко мне. Юнги берёт за предплечья крепко, тянет ближе и усаживает Чимина к себе на колени. Их лица совсем близко, и омеге видно, что взгляд у хёна изменился. Он больше не холодный, он тёплый, нежный и такой грустный. — Хён, но... игрушки ведь... Юнги не слушает, шепчет задыхаясь: — Побудь со мной, — и забирает в плен своих губ. В его поцелуях что-то надрывное, дребезжащее, как треснутое оконное стекло под ударами беспощадного ветра. Он сжимает ткань футболки Чимина в кулаках, вдавливает в себя до боли тесно, словно хочет втереть омегу в свою кожу и не отпускать, никогда не отпускать. Новизна стреляет в пальцы, пробегает по коже и отдаётся в паху. Чимин будто заново знакомится с запахом альфы, с его голосом, дыханием, прикосновениями. Целует в ответ, обнимает за плечи, и не понимает, как мог так сильно отвыкнуть за столь короткий срок. Страсть вспыхивает молниеносно, они вдвоём словно бензином пропитаны насквозь. Чимин изгибается, Юнги срывает его футболку и зацеловывает обнажённую грудь. Омега, не отдавая себе отчёта, тянется к молнии чужих брюк, предвкушает твёрдый, налитый возбуждением жар, который вот-вот ощутит кончиками пальцев. Так душно, так сладко, так хочется ближе, но вдруг со стороны двери в ванную Чимин слышит рычание. Оборачивается и видит, как Чонгук смотрит на них, стоя в дверном проёме. Пар ванной комнаты, что струится из-за его спины, напоминает дым преисподней. Он точно адский сторожевой, покинувший горнило, чтобы вернуть легкомысленно сбежавшего на волю омегу. Младший альфа смотрит на руки старшего, всё ещё сжимающие бёдра Чимина, и рычит снова. По одному лишь звуку ясно, что это последнее предупреждение — Чонгук запрещает. — Прости, — шепчет Чимин, бросая стыдливый взгляд на Юнги. Сползает с колен хёна, медленно подходит к Чонгуку. Тот резко тянет его за руку на себя и прячет за своей спиной. Юнги смеётся. Долго, громко и мрачно. А затем поднимается с дивана и уходит, проронив лишь безнадёжное: «Ну естественно». ____________________ Того, что метка в сочетании с приближающейся течкой омеги спровоцирует в Чонгуке агрессию, никто не ожидал. Юнги приходится в тот же вечер уехать в загородный дом, потому что младший альфа теряет вменяемость. В хёне он видит соперника и следит за каждым его движением, готовый вцепиться в горло, если тот посмеет даже взглянуть на Чимина. Животные сущности сразу же будят друг друга — на утро омега просыпается в луже собственной смазки. Иных постоянных спутников течки, вроде болей, ненависти к себе и желания смотреть все грустные фильмы зараз, он не замечает. Чимин чувствует себя неплохо, даже немного возбуждённым, и больше из любопытства, чем с намерением к себе прикасаться, кладёт ладонь на свой член. — Этим не ты будешь заниматься, — говорит Чонгук, который, оказывается, не спит, а наблюдает за Чимином в полутьме комнаты, освещённой лишь прикроватным ночником. Он притягивает омегу ближе, спускается вдоль его тела и откидывает одеяло в сторону. — Этим я буду заниматься. В ту ночь Чимин впервые в жизни испытывает оргазм во время течки. Метка открывает в Чонгуке не только жажду обладать омегой безраздельно, но и неожиданную расслабленность. Альфа спокоен, раскован, сексуален и принципиально не носит трусы. На правах единственного в доме самца шляется от кухни до спальни голышом, готовый в любую секунду или ублажить омегу, или рамёнчику пожевать. Если бы можно было одновременно, Чонгук бы оказался в персональном раю. Следующая неделя проходит легко, в атмосфере любви и покоя. Чимин не чувствует дискомфорта, который обычно наступал вместе с течкой, но и на стену от возбуждения не лезет, поэтому любовью они занимаются всего пару раз. В основном они просто валяются на кровати в обнимку, едят мороженое прямо из ведёрка, смотрят сериалы, а ближе к концу недели даже выходят погулять в потускневший двор — декабрь в этом году снежной белизной не балует. После одной из таких прогулок Чимин лежит, уткнувшись Чонгуку в раскачанную грудь, и думает о Юнги. Альфа не звонит и не пишет, не говоря уже о том, чтобы приехать. В этом эфирном молчании Чимину приходят на память события последних недель, отчего на душе становится тяжело. Он вспоминает всё: как ни разу не пришёл в кабинет Юнги после обретения метки, как перестал целовать, как не позвал с собой выбирать ёлочные игрушки и как неосознанно рушил давно привычные ритуалы — например, всю ночь прижимался к Чонгуку, хоть и мучался от его подчас слишком горячих объятий, попросту игнорируя Юнги. Чимин ощущает дисгармонию в собственном теле. Он привык к метке, течка подходит к завершению, и теперь он остро чувствует, как сильно ему не хватает Юнги. Отступившая на время любовь к старшему альфе возвращается к нему с былой силой, быстро и резко. Требует родного запаха, прикосновений, черноты глаз и строгости голоса; требует вернуть всё на свои места, снова сделать правильным, а правильно — это когда они втроём. Сердце бьётся чаще, пальцы дрожат. Чонгук, оторвавшись от просмотра какого-то мультика, смотрит вопросительно: — Ты чего? — Мы очень обидели хёна, — тихо отвечает Чимин. — Да, я тоже об этом подумал утром. Хотел позвонить и извиниться, но лучше при встрече. — А ты рычать не будешь при встрече? — Нет, меня уже отпустило. Наверное, потому что у тебя течка почти закончилась. — Тогда давай поедем к нему завтра? Или он на работе будет? — Вряд ли, — говорит Чонгук и показывает экран своего телефона. К вящему удивлению Чимин обнаруживает, что завтра — не просто очередной рабочий день. Завтра 31 декабря.

***

Чонгук не успевает до конца затормозить, а омега уже выскакивает из машины и несётся по большому двору загородного дома на всех порах. Его длинный шарф подметает землю бахромой, шнурок вот-вот развяжется, отросшая чёлка лезет в глаза, но Чимину ничто не помеха — он бежит навстречу своему альфе, по которому невыносимо скучал. На плитке во дворе видны грязные следы большой машины, тут и там валяются зелёные иголки. Замечая их, главный поклонник новогодних праздников ликующе взвизгивает и прибавляет скорости. Дом встречает Чимина уютными ароматами древесного сруба, хвои и чего-то терпко-дымного — наверное, Юнги пил виски. Вбежав в гостиную, омега замирает. Всё здесь, как в прошлом году, всё, как Чимин лелеял в памяти: и похрустывающие поленья в разожжённом камине, и светлый диван, укрытый клетчатым пледом, и высокое дерево, пушисто-зелёное и пышно украшенное гирляндами, лентами, стеклянными ангелами и множеством разноцветных шаров. Он жил в этом доме каждые выходные почти всё лето, но ни разу с прошлого нового года не чувствовал такого восторга. Удивительно, как много способна изменить всё одна наряженная ёлка. Чимин слышит шаги Юнги на втором этаже. Альфа неторопливо спускается с лестницы, почему-то одетый в брюки со стрелками и чёрную рубашку, словно собирается на работу. Деловой образ рушит разве что-то стакан с толстым дном, в котором купаются в остатках бронзовой жидкости мелкие кубики льда. Омега врезается в Юнги с разбега, тому приходится ухватиться рукой за ограждение лестницы. Чимин жмётся, обнимает, тычется губами и шепчет безостановочно о том, как сильно скучал. — Нам тебя так не хватало, мы измучились все, — тараторит Чимин, цепляясь руками за шею хёна. Альфа в ответ лишь легонько похлопывает его по лопатке, не обнимает в полную силу, как делает обычно даже после недолгих разлук. — Мы ночью чуть было не сорвались и не поехали к тебе. — Мы? — насмешливо спрашивает Юнги, отходя в сторону. — Мы, — подтверждает Чонгук от двери, пытаясь стащить с себя кеды усилиями одних лишь ног, потому что руки заняты пакетами. Расправившись с обувью, младший альфа скидывает огромную куртку прямо на пол и проходит в дом, приглядываясь к старшему: — Хён, извини меня. Я тогда... — Забудь, — бросает Юнги и уходит на кухню. Чонгук выглядит растерянным и обиженным, его щёки совсем немного надуваются. Он готовил извинения со вчерашнего вечера, а может и раньше, но хён даже не стал слушать. Чонгук замечает, что Чимин на него смотрит, и улыбается, словно ничего не случилось. — На ёлке столько свободного места. Надо срочно исправлять! — говорит он и вынимает из пакетов прозрачные боксы с игрушками. — Начинай, я сейчас, — бормочет Чимин, следуя за Юнги. На кухне альфа останавливается напротив узкого шкафа с напитками, достаёт початую бутылку и наливает почти до краёв, а потом выпивает всё в несколько больших глотков. С ног до головы в чёрном, напоминает собственную мрачную тень, от него веет холодом и тьмой. — Почему ты не позволил ему извиниться? — спрашивает Чимин, подходя ближе. — Он беспокоится, что обидел тебя. И я тоже беспокоюсь. Хён? Юнги проходит мимо, высыпает лёд в раковину и принимается мыть опустевший стакан под потоком воды. Омега для него словно призрак, бестелесный и безмолвный. Не более, чем оттиск чего-то из прошлого в роскошном интерьере кухни с тёмно-синим гарнитуром и добротной дубовой мебелью. Чимин предпринимает ещё одну попытку: — Почему ты в уличном? — Камин растоплен, ёлка установлена. Сейчас постель вам застелю и уеду, — невпопад отвечает альфа. — На работу? Это обязательно? Сегодня же годовщина. Может, хотя бы завтра? — Чимин забрасывает вопросами, звучит жалобно, подходя вплотную и прижимаясь всем телом к широкой спине. — Тебя так не хватало дома. — Правда? А что, некому было посуду за вами помыть? Или скучал по возможности оттолкнуть меня в моей же кровати? Слова обрушиваются ударами хлыста, ледяной взгляд с высока обливает свежие раны солёной водой, чтобы болели сильнее. Чимин отходит на шаг, шепчет надломлено: — Зачем ты так говоришь? Это несправедливо. Я ведь не сам... это метка. — Ты и без метки любил его больше, чем меня, — выплёвывает Юнги, его лицо искажается в гримасу ревнивой злобы. — С ним хорошо, а со мной удобно. Дома, машины — всё для вас, всё, чтобы вы были счастливы. Вы вдвоём. — Это не так! Чимин хочет бунтовать, хочет кричать, но Юнги движется навстречу ему. Тяжёлые феромоны подавляют омегу, кровь холодеет в венах, губы дрожат. Пальцы альфы на хрупком плече ощущаются стальными скобами, взгляд — ржавыми иглами, ковыряющими по живому с особой жестокостью. — Разве нет? Юнги рычит, нависая над Чимином. Словно парализованный, тот не может сделать и шага, а когда пытается, чуть не падает на пол. Его удерживает угол столешницы, об который он больно ударяется бедром и вскрикивает. Глаза альфы проясняются в ту же секунду — он ослабляет захват, осматривает, еле слышно просит прощения, хотя и не виноват, Чимин сам ушибся. Чонгук об этом не знает. Младший альфа влетает в кухню, бросается к ним и до того, как Чимин успевает его остановить, отталкивает хёна в сторону. — Молодец, Гук, — говорит Юнги с интонацией приговорённого к казни. — Защищай своего омегу. Чимин чувствует, как его сердце пропускает удары. Всё рушится. Прямо здесь и сейчас, перед его глазами, всё самое ценное, что есть у него, рассыпается на части. Ему требуется несколько секунд, чтобы прийти в себя и обнаружить, что он стоит на кухне совсем один. Альфы ссорятся да так, что, кажется, дело вот-вот дойдёт до драки. Когда Чимин видит их, Юнги уже в сером шерстяном пальто ниже колен и кожаных перчатках, держится за ручку входной двери. Чонгук, весь пунцовый и разъярённый, хватает его за отворот пальто: — Что ты, блять, творишь? Просто уйдёшь от нас? Уйдёшь от него?! Он жить без тебя не сможет! Юнги даже не пытается отмахнуться от Чонгука. Просто смотрит то на него, то на омегу, и отвечает с обречённой улыбкой: — Я в этом сомневаюсь. За год, который они провели вместе, случилось немало мелких неурядиц. У Чимина бывали трудные дни на работе, он оставлял дома кошелек, ронял бьющиеся предметы и проливал вишневый сок на свежевыглаженную белую рубашку. Альфы, если подобные неприятные мелочи жизни случились с ними, реагировали рыком. Иногда коротким и громким, иногда более тихим, но долгим и раскатистым. Рычание — это один из их способов коммуникации с окружающим миром. Омеги, хотя практически все они способны рычать, этим умением обычно не пользуются. Возможно, именно поэтому прямо сейчас и Чонгук, и Юнги удивлённо таращатся на Чимина, из груди которого рвётся прерывистое и неокрепше гудение. Младший альфа неверно трактует то, что происходит с омегой, и продолжает спор на повышенных тонах: — Ты пугаешь его! — кричит он Юнги, даже не подозревая, насколько ошибается. Чимин не без труда подавляет в себе новый рык, и говорит спокойно: — Чонгук-и, поезжай купи капсулы в кофемашину, пожалуйста. — У нас нет кофемашины. — Чонгук-и, — повторяет омега в том же невозмутимом тоне, — поезжай купи кофемашину. Чимин не знает, что действует лучше: его тон или метка, связывающая их, но Чонгук повинуется. Поднимает куртку с пола, обувается и уходит молча. Внутри всё клокочет, ярость поднимается из глубины живота и наливается огромными ядовитыми гроздьями в груди и выше, в самом горле. Чимину кажется, что если прямо сейчас он начнёт говорить, то захлебнётся собственным гневом. Он делает шаг навстречу Юнги, тот даже не смотрит — так и стоит у двери. Чимин готов поклясться, что если сейчас альфа надавит на ручку, если попытается открыть и уйти, то он просто бросится на него и убьёт, придушит собственными руками, а потом на том же месте сам умрёт от горя. Омега делает ещё один шаг, и ещё, пока не оказывается вплотную. Юнги смотрит перед собой, будто не замечая, но тело его выдаёт: пальцы сжимаются в кулаки так, что грубая кожа перчаток трещит, линия челюсти с приближением омеги становится всё острее и упрямее. Альфа настроен возражать, чтобы ему не сказали, поэтому Чимин выбирает не говорить — замахивается и открытой ладошкой хлещет хёну по груди. Чимин никогда не дрался, он только в кино видел, как возмущённые омеги раздают своим нерадивым любовникам звучные пощёчины. Оказалось, что бить кого-то — это ужас как больно, причём вовсе не тому, кто получает затрещины. Уже после первого неловкого удара у Чимина начинает ныть запястье, и кожа на ладони огнём горит, но отступать он не намерен, потому бьёт снова и снова под недоумевающим взглядом Юнги. — Сомневаешься? — кричит омега перед очередным шлепком, от которого альфа не то что не отбивается — даже не отшатывается, просто стоит как стоял. Должно быть, он понимает, что, если перехватит руку на лету, то сделает Чимину ещё больнее, и не перехватывает. Удары безрезультатны, но омега уже разошёлся — всё стучит и стучит по хёну куда придётся. Их противостояние выглядит абсурдно: Чимин как крохотный зверёк, что оббивает мягкие лапы о ледяную корку озера в попытке добраться до воды. — Сомневаешься?! — Чимин... — пытается прервать Юнги. — Замолчи! — выпаливает Чимин, видимо, настолько грозно, что альфа наконец смотрит ему в глаза. — Я скажу тебе, в чём ты можешь сомневаться, Мин Юнги, — цедит омега, всматриваясь в чужое лицо и цепляясь пальцами за рукав пальто. — Ты можешь сомневаться в своей работе, в бизнес-партнёрах, в успехе своих сделок. Можешь сам в себе сомневаться, можешь даже ставить под вопрос круглая ли у нас планета или плоская. Но ты никогда — слышишь меня? — никогда не можешь сомневаться, что я люблю тебя! Пусть всё, что ты знаешь, будет относительным, но одно абсолютно — то, что я. люблю. тебя. Чимин дышит часто, ни на миллиметр не отходит, смотрит альфе в лицо. Разъярённый, взъерошенный, никак не может угомониться и дёргает за рукав сильнее: — Ясно тебе?! Вероятно, омега выглядит совсем не так угрожающе, как ему самому кажется. И если бы злость не застилала глаза, то Чимин наверняка бы уже заметил, что Юнги еле сдерживается, чтобы не улыбаться. — Ясно? — снова кричит омега, но уже не так громко, потому что выбился из сил. — Мне ясно, Чимин, — смиренно отвечает хён. Лицо его теперь совсем другое — открытое и посветлевшее. И словно следуя за своим альфой даже в эмоциях, омега смягчается тоже. Пальчиками по предплечью не колотит, а поглаживает, и больше не рычит, когда спрашивает так просто и от всего сердца: — Ну чего ты, а? Мы же говорили с тобой. Ты же знал, что такое возможно. — Знать, что ты охладеешь ко мне, и видеть, как это происходит — не одно и то же. Юнги говорит сипло, взгляд отводит. Чимин кладёт ладони на щёки альфы и заставляет на себя смотреть, внутри радуясь тому, какая у него всё-таки прохладная кожа — то, что нужно для разгорячённых ладошек. — Но это случилось раньше, так ведь? — тихо спрашивает омега, приподнимаясь на носочках и кончиком носа касаясь подбородка Юнги. — Ты стал уходить в свой кабинет, ничего не рассказывал. Как будто прятался от меня. Альфа не отвечает, губы сжимает, снова не подпускает к себе. Чимин оставляет на напряжённых губах целомудренный поцелуй и упирается лбом в чужой. — Не молчи, — шепчет омега, жмуря глаза. — Не молчи, говори со мной. Ты видишь, до чего доводит твоё молчание? Боже, хён, мы чуть не разошлись! Чимин отступает совсем немного лишь для того, чтобы со всей возможной строгостью посмотреть и этим взглядом дать понять, что он не отступится, а значит, Юнги придётся говорить. — Почему ты прятался от меня? — Я не прятался. Я пытался тебя отпустить. Хотел отдалиться до того, как это сделаешь ты. До того, как скажешь, что я тебе больше не нужен. Что альфа, любимый, единственный альфа у тебя уже есть. Хён выдыхает рывками. Чимину кажется, что он буквально видит, как верёвка на шее Юнги развязывается, и огромный камень, что всё это время висел на ней, падает вниз. — Каждый день я представлял, как ты заходишь в мой кабинет и говоришь, чтобы я шёл к тому, кому поставил метку много лет назад. Тысячу раз я вообразил это и словно тысячу раз прожил. А потом... уезжая от вас тогда, я чувствовал, что это конец. Здесь, с камином и ёлкой этой проклятой, всё стало только хуже. Столько всего было в этом доме, и всё словно в другой жизни, в той, куда мне нельзя вернуться, потому что ты больше не хочешь видеть меня. Потому что я навсегда наказан за то, что сделал в прошлом. — Разве я упрекнул тебя хоть раз? Юнги, я тебя не виню. — Знаю, знаю. Но мне, похоже, и не нужно, чтобы ты винил меня — я сам себя умею винить, — горько усмехается хён. — Да ты вообще у нас самостоятельный. Сам придумал, что ты мне больше не нужен, сам в это поверил, сам обиделся и сам чуть всё не разрушил. Мне что, нельзя тебя одного на неделю оставить? — Нельзя, — подтверждает альфа, укладывает руки Чимину на талию и обнимает. — Не оставляй меня одного, я с ума сходить начинаю. Омега прижимается в ответ, тянется ближе. Мажет губами чуть ниже мочки, замечает, как Юнги глаза прикрывает и неосознанно немного закидывает голову назад, открывая шею поцелуям. Он чувствительнее, чем хочет казаться. Во всех смыслах. Непробиваемый доминантный альфа, всегда уверен, всегда прав. Но это снаружи. А глубже, там, за камнем и сталью, прячется сердце хрупкое-хрупкое в оболочке из тонкого льда. Чимину ничего не стоит разбить её и осколками насмерть поранить. Но он выбирает согреть: — Не оставлю. Никогда не оставлю. Пальцы незаметно сдвигают ткань рубашки, губы расцеловывают тонкую кожу у ярёмной впадинки. Хён, похоже, совсем истосковался, потому что позволяет себе задрожать. Пуговицы расстегнутого пальто цепляются за бахрому на белом свитере омеги. Вареву из чувств нужен выход, Чимин хочет вести себя плохо, и потому уже через секунду сдернутый резко через голову свитер летит прямиком в угол. Омега прикусывает хёну шею, выбивая из того рваный вздох, поднимает взгляд и облизывается. Он тоже чертовски скучал. Юнги смотрит сверху вниз, втягивает запах немного растерянно. Чимин бы избил его ещё разок за это сомнение во взгляде, но злость уже давно сменилась страстью — теперь она распускается и тоже сочными гроздьями, но уже не в горле, а внизу живота. Чимин хватает альфу за плечи крепче, делает пару шагов назад и упирается спиной в стену. Хочется, чтобы Юнги припечатал его своим телом, прижал, выдавил весь воздух из груди и схватил крепко, как Чимину нравится. Но он лишь смотрит и руки держит невинно на тонкой талии, вынуждая омегу капризно заскулить: — Ближе, хён! — Котёнок, — шепчет Юнги, разглядывая лицо напротив с какой-то совершенно невозможной любовью. Чимину становится немного неловко за свою похотливость и желание скорее стащить с хёна брюки, когда тот с таким восторгом им любуется. Стыдливо опускает глаза и чувствует ту же, как пальцы в кожаной перчатке приподнимают его подбородок. Непонятное ощущение простреливает насквозь, омега замирает. — Извини, — бормочет альфа, намереваясь стянуть перчатку, но Чимин удерживает его запястье и сам кладёт ладонь себе на щеку, ведёт на шею, а потом на грудь в тонкой хлопковой футболке. У Юнги изящные кисти, тонкие пальцы музыканта. Но сейчас, в этих перчатках, они далеки от элегантности. Они большие, жёсткие, тёмные, как лапы огромного зверя. Неосторожные, способные разрушить так легко. Чимина сносит этой мыслью, размазывает чувством собственной беззащитности под руками чудовища, но почему-то так чертовски заводит. Он торопливо снимает с себя футболку, и кладёт обе ладони Юнги себе на грудь. Альфа даже не говорит ничего, только наблюдает со странной улыбкой, как его омега открывает в себе сущность добычи и хочет быть пойманным грубыми лапами. Ощущения такие сильные, что подсекает дыхание, щекочущим ознобом пробивает от груди к паху. Чимин осторожно сжимает пальцы альфы на себе, и тот прихватывает его грудь. Маневренность рук в перчатках стремится к нулю, Юнги причиняет боль, стягивая молочную кожу, но омега не останавливает его, наблюдая словно со стороны за чужой беспощадностью. Он не сможет заставить зверя прекратить мучения. Он понимает, что не хочет, чтобы зверь прекращал. Юнги готов довести Чимина до его предела — цепляет соски, сдавливает крепко и больно. Омега закусывает губу, вскрикивает и хнычет сразу же, как только хён ослабляет хватку: — Ещё-ещё! Плаксивые просьбы разжигают Юнги, он нависает и рычит прямо в пухлые губы. Руки тискают, давят, жмут. Альфа трогает с силой и без разбора, а когда омега инстинктивно пытается вырваться, хватает за горло и припечатывает к стене, выжимая из миниатюрного тела бессильный хрип. Другой рукой в пару движений сдёргивает джинсы Чимина вместе с бельём. У омеги ноги дрожат, он может упасть. Закидывает одну альфе на бедро, ощущая как огромные грубые пальцы чудовища впиваются в его белую сдобную мягкость, оставляют следы. Внутренней стороной бедра притирается ближе, чувствуя болезненное трение о шерсть пальто, но не останавливается, трётся снова, погружаясь в собой же созданную иллюзию. Он не дома, не в безопасности — он в объятиях оборотня. Он жертва, и ему в этой роли так потрясающе хорошо, что темнеет в глазах. Юнги ведёт плечами, хочет скинуть пальто со своих плеч, но Чимин просит, путаясь в словах как в лабиринте незнакомого леса: — Нет, не оставь... то есть... оставь, не снимай. — Будет жечь, — тихо предупреждает Юнги. — Да, пожалуйста. Альфа горячо выдыхает и обрушивает на Чимина сплошной огонь своей страсти. Мокро втягивает губы омеги в свой рот, кусает за раскрасневшиеся щёки и мочки ушей, мнёт упругие ляжки. Вдруг без предупреждения ставит на ноги, а потом рывком разворачивает лицом к стене. Чимин упирается ладонями и лбом в бревенчатую стену, бросает взгляд в бок и видит отражение в зеркале. В нём омега, совершенно голый, весь беленький и на вид такой невинный. А позади него монстр, тёмный и угрожающий. У него жёсткая шерсть вместо кожи, у него шершавые лапы вместо рук, он вот-вот сделает с этим нежным омегой в отражении что-то ужасное, но, господи, что же он медлит?! — Альфа-альфа-альфа, — надрывно молит Чимин, дрожа и приподнимаясь на носочках нетерпеливо. Нуждающийся и совсем бесстыжий, вскидывает задницу выше, выпрашивая внимания. Хён смотрит с улыбкой и, будто не замечая прямолинейного приглашения, гладит по спине. — Что такое, мой милый? — притворно спокойно спрашивает хён, по-прежнему игнорируя подставленную под ладонь круглую попу. — Так сильно хочется? Юнги тоже хочется. У него стоит так, что очертания члена видно сквозь брюки, и ноздри раздуваются от частого тяжёлого дыхания. Чимина даже не удивляет, что, изнывая от желания, хён продолжает теперь. Он хочет трахнуть омегу. Но измучить омегу он хочет ещё больше. — Мхм, да-да, — быстро кивает Чимин, и выгибается сильнее, чтобы приблизиться к чужому паху. Альфу забавляют его попытки, он смотрит в глаза через зеркальное отражение и ухмыляется. А потом прижимается резко, втискивая обтянутый тканью член между ягодиц. Чимин протяжно стонет, только сейчас понимая, насколько мокрым был всё это время. — Покажи, как сильно хочешь меня, — звучит приказ, сильные бёдра впечатываются ещё раз. Омега в отражении прикрывает глаза, пошло облизывается и, зацепившись пальцами за деревянную стену, принимается тереться об альфу. Он стонет с первого же движения; он задыхается, наблюдая за тем, как откровенно всё это выглядит; он почти теряется в ощущениях, представив лишь на секунду, как его смазка блестящими разводами ложится прямо альфе на брюки. Истома разливается по телу, омега так слаб, и останавливается непроизвольно, тут же получая увесистый шлепок по ягодице. — А-ах, — взвизгивает Чимин, но не отстраняется, а только сильнее притирается к альфе, в надежде получить ещё один удар. Порка в исполнении Юнги — один из самых сладких кинков Чимина с их первой ночи, здесь, в этом доме, на диване, что стоит в паре метров слева. Иногда, осмелев, омега приходит к хёну в кабинет в темноте ночи, отвлекает от работы и укладывается поперёк колен с одной лишь целью — получить это странное, самому ему не до конца понятное удовольствие. Но в этот раз всё иначе, острее и звучнее, из-за толстой кожи перчатки у хёна на руке. Омега всем своим телом, ластясь и дрожа, румянясь и покрываясь испариной, показывает альфе, как сильно ему хочется ещё. Юнги гладит по спине ласково, но вдруг хватает за волосы и тянет назад, заставляя заскулить. Другой рукой альфа то сдавливает бедро, то ведёт по рёбрам к груди, бесцеремонно щипая и оттягивая покрасневшие соски. — Ты знаешь, чего я жду, омега. Так дай мне это, — звучит грудной красивый голос. Чимин смотрит в зеркало на манящие линии собственного тела. Омега в отражении улыбается ему развратно. Чудовище стоит за спиной, не разрешает прыгнуть с разбега в бездну удовольствия — схватил за волосы и держит прямо над обрывом. От жара близости и жгучих касаний глаза давно наполнены влагой, и Чимину достаточно лишь зажмуриться, чтобы слёзы потекли по щекам. Следующее, что он слышит, — звон расстегивающейся пряжки ремня; следующее, что он видит, — упёртая в стену прямо перед его лицом рука в перчатке; следующее, что он чувствует, — как его локти заводят назад, лишая возможности двинуться. А потом плавное движение внутри, толчок вперёд и резкий удар по ягодице, заставляющий кожу гореть. Юнги берёт безжалостно, подначиваемый и собственной властью над омегой, и мокрыми полосками на пунцовых щеках, но более всего откровенными криками. «Сильнее!», требует жертва, и хищнику ничего не остаётся, как втрахивать влажное, податливое тело в деревянную стену. «Отшлёпай, отшлёпай, хён!», выпрашивает обездвиженный измученный омежка, и грозный альфа делает, как сказали. В этих сдавленных стонах и криках, в этом булькающем рычании есть что-то первобытное. Они словно самые первые на свете, открывшие для себя таинство обладания, и теперь не могут насытиться. Их тела сливаются, инстинкты втекают друг в друга, чувства срастаются во что-то неимоверно гигантское, таранят изнутри. Юнги так много, так сильно, так чудовищно глубоко. Он выбивает из Чимина душу, он присваивает тело, он излечивает боль наслаждением или, может быть, наоборот. Но всё так же следит в отражении за лицом омеги и даже сейчас, уничтожая его тело, смотрит с нежностью. Заботливый садист. Самый ласковый маньяк. — Люблю, — выдыхает почти безголосый уже Чимин в ответ на очередной хлёсткий удар, и в руках у хёна без сожалений рассыпается в пепел. ____________________ Он бы хотел остаться так, горкой золы в ладонях, но Юнги зачем-то тихонько возвращает к жизни. Чимин снова чувствует своё тело, впрочем, лишь потому что оно саднит повсюду, не понять даже, где сильнее. Омега этому ощущению собственной телесности довольно улыбается и прячет лицо в воротнике шерстяного пальто. — Чимин-и, — зовёт хён, осторожно поглаживая по бедру. Только тогда Чимин понимает, что сидит у него на коленях на диване в гостиной. Он всё ещё полностью голый, Юнги по-прежнему в одежде, но уже без перчаток. Альфа обнимает, кутая в серые длинные полы, странно пахнущие мокрой шерстью. — Можно мне снять пальто? — М-м, — отрицательно мотает головой омега, не желающий выбираться из тепла. — Чимин-и, — снова зовёт хён. — А укусить можно? Омега не отвечает: молча выворачивается из объятий так, чтобы уложить голову на плечо, и открывает шею. Альфа осторожно целует, а после стискивает плечи и впивается в разморённое доверчивое тело клыками. Тёплое море немного отступает, и посреди него появляется то, чего не хватало — покрытая яркой зеленью суша. На ней цветут яблоневые сады и созревает медово-сладкий инжир; над ней парят птицы и полупрозрачные крылья бабочек мельтешат в летнем мерцающем от зноя воздухе. А в самой глубине, среди высоких сосен, стоит надёжное деревянное здание, где тяжёлая мебель с резными ножками, занавески в мелкий цветочек и всегда чем-то вкусным пахнет с кухни. Любовь Юнги — это дом, и теперь его тёплый уют течёт у Чимина по венам. ____________________ Когда Чимин приходит в себя, он все ещё сидит на коленях Юнги. Метка не болит, только чешется немного, но альфа не разрешает её трогать — нежит кончиками пальцев, лижет, что-то мягко в неё урчит и, кажется, благодарит. Огонь в камине давно погас, в доме потемнело. Гирлянду на ёлке никто не включал, дерево стоит в углу одинокое, как гигант, наказанный за проступок. Вскоре по мраку комнаты пробегает свет фар, бьющий через окна, а спустя пару минут в гостиной включается свет. — Чего это ты в пальто, хён? Озяб? — спрашивает Чонгук. Чимину хватает сил, чтобы открыть один глаз. Младший альфа, в шапке и расстёгнутой куртке, стоит перед диваном и обнимает большущую коробку с кофемашиной. — Мне не разрешили раздеваться, — отвечает Юнги. — И сомневаться тоже не разрешили. Чонгук шаркает босыми ногами до ёлки, ставит возле неё коробку и гирлянду включает, а вернувшись, садится рядом на диван. — Мы живём с маленьким тираном. У нас в доме царит омегакратия, — шутливо заявляет Чонгук. — Чиминократия, — поправляет старший альфа и мягко-мягко ведёт губами по своей метке. Чонгук приближается к шее омеги с другой стороны, целует оставленный две недели назад след. Чимин вздыхает и всем телом расслабляется, медленно сползая с колен хёна, чтобы альфы могли обнимать его вдвоём. Их запахи взрываются снаружи, феромоны переплетаются в теле омеги, и белые цветы гармонии распускаются в душе. Чимину не нужно открывать глаза, чтобы знать, как они оба счастливы, как смотрят на него с любовью; не нужно слушать, чтобы услышать, как Чонгук извиняется перед Юнги, а тот кивает и украдкой пожимает его ладонь. И фейерверки на улице тоже чуть ли не кожей одной ощущаются. — Уже новый год? — спрашивает омега, наклоняясь к младшему альфе. — Нет, двадцать минут до полуночи. — Успею, — тянет Чимин и поднимается с дивана, опираясь на заботливо подставленные руки. — Что успеешь? Омега оставляет вопрос без ответа. Одними жестами объясняет Юнги, чтобы снял пальто, накидывает его прямо на голое тело и идёт к своей сумке, что так и валяется у лестницы на второй этаж. Выуживает бархатную коробку цвета маренго, возвращается к дивану и усаживается прямо перед ним на колени, чем вызывает у своих альф неподдельное удивление. Открывает и молча смотрит, как Чонгук и Юнги меняются в лицах, видя шесть одинаковых золотых колец. Кольца простые, без зарубок и камней. Ровные, не слишком широкие. Они не для украшения, они — обещание. — Мы не можем официально заключить полиаморный брак, но мне хочется, чтобы у вас тоже было что-то от меня, — с улыбкой объясняет Чимин, ощущая сразу обе метки на своей шее. — Чимин-и, — взволнованно спрашивает Юнги, наклоняясь ближе к омеге. — А почему колечек шесть? Тэмин, Чонин и их псин... кхм, миленький щеночек будут жить с нами? У Чонгука уже глаза на мокром месте, потому что понимает, что сейчас будет, но всё равно от слов хёна прыскает в кулак. Омега глядит на старшего альфу с недовольством, потому что нечего рушить ответственный момент! Тот сразу же вскидывает ладони в примирительном жесте и отстраняется, замолкая. Чимин ждёт несколько секунд, затем берёт Чонгука за руку и осторожно надевает кольцо на безымянный палец. — Ты главная радость моей жизни, Гук-а. Когда ты улыбаешься, весь мир вокруг светится. Я постараюсь сделать так, чтобы ты как можно чаще улыбался. Чонгук всхлипывает. Изо всех сил держится, чтобы не заплакать, но покрасневший шмыгающий нос его с потрохами выдаёт. Дрожащими руками достаёт кольцо из коробочки и, перед тем как надеть, дважды от волнения промахивается мимо пальца, цепляя Чимину краешек ногтя. — Я... я не знаю, как сказать, — сипит альфа, больше не сдерживая слёз. — Не обязательно говорить, — отвечает Чимин, стирая влагу с круглых порозовевших щёк Чонгука торцом ладони. — Я знаю, что ты меня любишь. Я чувствую это каждую секунду. Они обнимаются долго и крепко. Чонгук, спустившись на пол, на ухо бормочет неразборчиво что-то про «никогда не обижу», «на руках буду носить» и «что бы хён сейчас не сказал, я всё равно тебя больше люблю». Чимин хихикает и гладит альфу по спине. Поглядывает на Юнги — тот не вмешивается, даёт Чонгуку время и с улыбкой, полной восторга, ждёт, когда придёт его очередь. Спустя минуты Чимину всё же приходится отодвинуть младшего альфу от себя и заставить его сесть обратно на диван, чтобы со своим предложением обеих рук и одного на двоих сердца уложиться до полуночи. — Без тебя в моей душе царит хаос, — говорит Чимин, обращаясь к хёну и надевая кольцо на его палец. — Только с тобой я чувствую опору и ничего не боюсь. Я буду дарить тебе счастье, чтобы у тебя всегда хватало сил оставаться тем, кто ты есть, — основой нашей семьи. Юнги сжимает руки омеги, покрывает вереницей поцелуев костяшки. Второе кольцо ложится ровно рядом с первым на безымянный палец омеги. Две красивые золотые полосы оттеняют светлую кожу. — Прозвучит нескромно, наверное, но я всегда знал, что буду успешен, — признаётся Юнги тихо и серьёзно, глядя Чимину в глаза. — Что у меня будет работа, хороший дом и достаток. Но я никогда не думал... я даже надеяться не мог, что кто-то будет меня любить. Что ты, удивительный ты, будешь любить меня. Я больше никогда не буду сомневаться в тебе. И не дам тебе повода усомниться во мне. Обещаю. В большой коробке остаётся два кольца. Чимин кивает сразу обоим альфам, чтобы не медлили. Чонгук тянется первым, откашливается и надевается кольцо на палец хёна весьма торжественно. И также торжественно говорит: — Лет через десять, когда ты станешь совсем старым и уже не сможешь удовлетворять нашего омегу, я, так и быть, возьму это дело на себя. И даже не придушу тебя, немощного, подушкой во сне. И может, утку твою поменяю пару раз, но это не точно. Чимин толкает альфу кулаком в коленку и смеётся. Надо же быть таким невозможным! Глаза ладонью прикрывает, ожидая ответку от Юнги. Старший альфа за словом в карман не лезет, омега уверен, что присутствует на старте их очередной бесконечной перепалки. Но хён почему-то всматривается в Чонгука с нежностью и прямо видно, как решает не ёрничать в ответ. Берёт за руку, надевает кольцо и говорит с улыбкой так, словно это что-то обычное, что-то совершенно будничное между ними: — Я люблю тебя. Чонгук вздрагивает и так очевидно смущается, что, глядя на это, хочется от умиления пискнуть. Пару разу бросает неловкие взгляды на Чимина, а потом кивает быстро-быстро, мол, «тоже люблю». Омега наблюдает за сакральным, ему одному доверенным, когда альфы кладут руки друг другу на плечи, упираются лоб в лоб и одновременно тянутся за коротким беззвучным поцелуем, тут же отстраняясь. Чимин уверен, что это их первый поцелуй, и что он никогда бы не случился, не будь здесь омеги. Фейерверки бьют поблизости. Кажется, что от громких звуков дом немного раскачивает, или это его, Чимина, ведёт от переизбытка чувств. — С новым годом, — шепчет он альфам, проглатывая слёзы, и бросается в их руки.

***

Чимин сидит на постели под ёлкой в окружении подушек и лоскутных одеял. Поленья, догорая, потрескивают в камине, разноцветные огоньки на ветвях то гаснут, то пускаются в безумную пляску, подмигивая омеге красным, жёлтым, синим, зелёным. Блеск шаров меркнет из-за ярких лучей, тут и там прорезающих большую комнату. Ночью они уснули, лишь коснувшись головами подушек, уставшие после долгого, наполненного переживаниями дня. Утро разбудило поцелуями, улыбками и солнцем, в свете которого кольца на их руках сверкали ярче всех ёлочных игрушек вместе взятых. И вот теперь мужья Чимина, которые пока ещё не осознают, что друг другу они тоже мужья, готовят завтрак для своего омеги и негромко беседуют. — Какой же он у нас молодец! Почему я не додумался до шести колец? — А сколько ты купил? — Три. — И я три. — Мои в машине лежат, а твои где? — В спальне наверху. И давно ты их купил? — В октябре. С Тэмином ходил в ювелирный, у них же пальцы одного размера. Он ещё почему-то ржал с меня. — Понятное дело, что он ржал: я же тоже с ним ходил. И тоже в октябре. — Получается, у нас на троих двенадцать колец? Это ровно на семь больше, чем нужно, чтобы провести Олимпиаду. — Но не хватит, чтобы поработить Средиземье. Голоса альф греют сердце и Чимин улыбается. Его взгляд устремлён в окно, за которым, спасибо солнцу, стало чуть веселее. Но стоит ему на минутку зайти за тучу, как бесснежный декабрь показывает свою не живописную панораму: голые чёрные ветви, посеревшие от влаги стены домов, пустую тёмную землю, на которой местами видны остатки палой листвы. Альфы выходят с кухни с тарелками, полными еды, и большими чашками сваренного в новеньком аппарате кофе, садятся рядом на постели. Чонгук следит за взглядом омеги и громко вздыхает: — Мне так жаль, малыш. — Почему? — Ты любишь снег, а его, говорят, не будет до февраля. Надо было хоть искусственного купить, на окошки попшикать. А то совсем не волшебно. Чимин смотрит на Чонгука, потом на Юнги и говорит совершенно искренне: — Волшебно. Очень-очень волшебно. Нет, он точно не станет волноваться об этом. Жизнь слишком длинная, и слишком много всего в ней может случиться, чтобы беспокоиться о снеге. Может быть, в следующем году его выпадет до самой крыши. Может быть, ещё через год все праздники будет лить дождь, а ещё через один первый снег и вовсе пойдёт в сентябре. Может быть, в один из годов Чимин уйдёт с работы, выучиться на психолога, как давно мечтал, и будет помогать тем, кто, как и он когда-то, не верил в себя. А потом и вовсе займётся писательством, почему бы и нет? Может быть, через годы они станут путешествовать. Может быть однажды окажутся там, где не только метки и кольца, но и вполне официальное свидетельство о заключении брака подтвердит их любовь. Может быть когда-то у них появятся дети. Или собаки. Возможно, и собаки, и дети. Столько всего ждёт их троих, столько удивительного и неожиданного, бесконечно тёплого и обязательно совместного. Столько ещё может перемениться в череде новых годов. Но кое-что, пожалуй, останется неизменным. Это дом у соснового леса, огонь в камине, дерево в лампочках до самого потолка. И они, прямо здесь, в объятиях друг друга, неимоверно счастливые, трое под ёлкой.