Полевой цветок

— Вчера мой тайный поклонник одарил меня двумя букетами из пионов и полевых цветов, — мечтательно вздыхала Берта, пристально присматриваясь к Барти. — Красивые, наверное, — Бартемиус говорил, будто ему безразлично, но так лишь казалось со стороны. Разговаривать с Бертой и слушать ее он мог долгими часами. — Эх, вот бы он объявился прямо сейчас, — почти с прямым намеком упрашивала Берта. — Ага. — Я тогда стала бы самой счастливой дамой на свете! — Не сомневаюсь. — Даже не задумываясь, я сразу же отдала бы свое сердце этому загадочному джентельмену! — Ясно. Берта устало оглядела Бартемиуса и в обиде сжала губы. То, что тайным поклонником был именно он — сомнений не было, оттого и было так смешно и горестно, что парень не мог ей признаться даже спустя месяц общения. Она уже порядком утомилась его молчаливостью и скрытностью, но не хотела первая начинать этот разговор. Берта хотела, чтобы Бартемиус сам признался ей в любви. — Ты постоянно сидишь за уроками, — почти рассерженно предъявила Берта. — Сегодня же выходной. — Нужно готовиться к экзаменам СОВ, — спокойно напомнил ей Барти. — Но до них еще целых пол-года! — Всего-лишь полгода. Берта демонстративно простонала и разлеглась на столе, сдвинув книги и пергамент, на котором Бартемиус усердно переписывал конспекты. Из-за нее перо в его руках скользнуло вдоль по странице, и некоторые буквы расплылись в толстых чернильных пятнах. Бартемиус не разозлился и даже не нахмурился. Он вообще никогда не злился на Берту. — Хочешь прогуляться? — мягко спросил ее Барти. — Угу... — жалобно промычала Берта. — Пока не наступили осенние холода — нужно наслаждаться теплотой внешнего мира. — Хорошо сказанно. Пойдем. Берта и Барти по-дружески общались уже целый месяц, и за это время парень совсем ей не раскрылся. Он никогда не говорил о себе и своей семье, и даже от прямых вопросов старался увильнуть как можно скорее. Берта могла узнавать его лишь со стороны, внимательно наблюдая. Ранее девушка мало проявляла к нему интерес, но когда он появился, да еще и столь серьезный, много нового ей удалось увидеть в Бартемиусе. По крайней мере она поняла, что и он не лишен эмоций, особенно негативных. Когда к нему обращались однокурсники, Бартемиус редко вспоминал имена и называл их правильно. В такие моменты он выглядел по вежливому безразличным ко всему, что его окружает. Он никогда и ни с кем не заводил разговоров, и даже когда его просили что-то передать другим, Слизеринец управлялся парой слов и не задерживался. Когда на уроках Бартемиуса ставили руководящим, он включал серьезного и очень сурового лидера, не прощающего чужих ошибок. Берта также узнала, что Бартемиус должен был стать старостой на пятом курсе, но директору он показался чрезвычайно серьезным, настолько, что это могло стать проблемой и послужить разладу коллектива. Бартемиус оскорбился этим фактом, ведь как оказалось, во власти он был достаточно жаден. Бартемиуса признавали сильным волшебником, которому нет равных. Он был безупречен во всем: от учебы до одежды. Лицо его всегда было сдержанным и важным, словно он находился в Министерстве на работе, а не на пятом курсе школы Хогвартс. Он всегда был напряжен, и никогда не умел отдыхать. Каждая минута его времени была посвящена какому-нибудь существенному делу: бесконечной учебе, чтению книг, стремлению приносить пользу школе, изучению дел в Министерстве. Бартемиус не просто казался — он был холодным и до крайности серьезным человеком. Но когда Берта находилась рядом, он становился совсем другим: лицо его расслаблялось, щеки заливались румянцем, глаза становились добрыми и даже наивными, голос звучал мягко, а важные дела откладывались на потом. Контраст был настолько силен, что когда Берта делилась своими впечатлениями о нем, никто ей не верил. Переменчивый образ Бартемиуса никак ее не пугал, отнюдь, она осознавала, какое почетное место смогла занять в его сердце. В том, что он был влюблен в нее, она не сомневалась, но очень расстраивалась из-за того, что даже несмотря на десятки букетов цветов, которыми Бартемиус одаривал ее, признание никак не выбивались. Тем не менее, она готова была ждать, ведь понимала, что ему, вероятно, нужно намного больше времени на душевное соприкосновение с другим человеком. — Берта, ты давно общаешься с Краучем? — спросила ее как-то Помона по пути на поле для квиддича. — Еще с прошлого месяца, — ответила Берта. — А что? — Да так... Просто я удивлена, что ты решила сблизиться именно с ним. Думаю, в конце концов, он сделает тебе больно. Берта залилалсь румянцем и неловко улыбнулась. — Неужели ты думаешь, что мы встречаемся? — смущенно захихикала она. — Нас ничего не связывает, кроме дружбы. — А вдруг так думаешь только ты, и в итоге он решит воспользоваться с тобой. Берта залилась смехом. — Поверь, он совсем не такой, каким кажется на первый взгляд. Он такой миленький и покладистый, как щенок, и смущенной, словно девчонка. Берта со своей компанией уселась где-то позади слизеринской трибуны, как вдруг она заметила Бартемиуса, стоящего прямо у самого края, у поручней. Берта извинилась перед подругой, пообещала вскоре вернуться и поскакала через тесное сборище учеников вперед. Ей что-то недовольно кричали вслед, но она должна была настигнуть своего друга. — Барти! — крикнула она прямо под его ухо, заставив парня вздрогнуть. — Почему ты не сказала, что идешь на матч? — Я всегда посещаю матчи, — удивленный ее присутствием сказал Бартемиус, и вдруг оглянулся. — Где твои друзья? — Мы любим сидеть на трибунах. Наверное, поэтому я никогда не видела тебя здесь. — Нехорошо, что ты бросила друзей. — Я скоро к ним вернусь. Мне было необходимо поднять тебе настроение. Бартемиус мягко улыбнулся, но ничего не сказал. — Любишь матчи? — спросила Берта. — Обожаю, — в голосе Бартемиуса прозвучала увлеченность, но не такая яркая, как на слове. — Я был на чемпионате мира по квиддичу два года назад. — Ты... Что?... А я так хотела попасть на него! — Не удалось? — Папе по работе нужно было уехать за границу, и он решил взять всю семью с собой... — Может, вместе поедем на чемпионат через два года? Берта покраснела. Бартемиус, до этого говоривший спокойно и без лишних волнений, смутился, увидев ее реакцию, будто он предложил ей что-то романтическое и сокровенное. Вскоре подруги окликнули Берту. Она попрощалась с другом и только сделала шаг от него, как вдруг парень придержал ее за плечо. Касание было столь легким и нежным, что Берта почти не почувствовала его. — Что такое? — Сегодня последний будний день, в который я могу отдохнуть и посмотреть матч. Следующие дни я буду полностью занят подготовкой к зачетам. — Но до них же еще целых два месяца! — изумилась Берта. — Ты что, ненормальный? Без подготовки не сдашь на высшие баллы? — Мне важен не только результат, но и основы, — с ледяной серьезностью произнес Бартемиус. — Не тревожь меня в будние дни, хорошо? Берта, хлопая глазами, смотрела на парня и не могла понять, действительно ли он мог носить ей цветы, и быть таким романтичным, как она бы хотела. Она с уважением относилась к ученикам, живущим учебой, но Бартемиус переходил какую-то привычную границу, выходящую за рамки понимания. — Я тебя поняла, — со скукой бросила Берта, и прошла к подругам, не оборачиваясь. Тогда Берта погрузилась в глубокое и серьезное раздумье. Ранее она тешила себя мыслью, что именно Бартемиус был её тайным поклонником, и лишь он мог бы баловать ее цветами. Однако, наблюдая за его безэмоциональностью даже к самым любимым вещам, за его одержимым стремлением к учебе и склонностью к одиночеству, она не могла представить, что такой человек, как Бартемиус, способен на любовь. Конечно, он мог стесняться, испытывать неловкость в присутствии дамы, но любить... дарить ей цветы... Берта провела свои юношеские годы в окружении многогранных и весёлых компаний, среди подружек и беззаботных развлечений. Она не боялась быть собой: с восторгом поддерживала сборную Слизерина, переполняя трибуны громогласными возгласами и перетягивая внимание на себя в обсуждениях. В то время как она и её сверстницы ликовали и шумно аплодировали, Бартемиус, словно олицетворение статуи, стоял неподвижно, лишь изредка поднимая руки для неохотного хлопка. Неужели к женщине, которая могла бы полюбить его, он бы относился с такой же вялостью и холодностью? Разве Берта не заслуживала большего? О каких цветах могла идти речь, если Бартемиус даже в часы триумфа Слизерина в его любимой игре не удостоил себя улыбки или поднятия флажка? Берта уже почти забыла о том смущенном румянце, который окутывал его лицо, о нежной дрожи, когда она прерывала его мысли, беря за руку. Перед её глазами оставалась лишь картина, в которой Бартемиус с жалобным видом ударял ладонью по ладони. В последующие дни Берту не покидали воспоминания о полевых цветах, однако она больше не гордилась ними. Они оставались на своём месте, ожидая взгляда других девушек, или же пылились на тумбочке у её постели, словно символы утраченной надежды. С Бартемиусом она не общалась, не тревожила его даже в выходные, и, проходя мимо в коридоре, всегда смотрела в другую сторону, быстро переключаясь на разговор с подругами. Безусловно, Берта не желала прерывать общение с Бартемиусом и искренне скучала по совместно проведённым дням, но покуда он сам не проявил бы должного интереса, она не хотела досаждать ему и гадать, думает ли он в этот момент о ней или просто повторяет какой-нибудь параграф учебника. — Берта, что ты делаешь! — воскликнула Помона, узрев страшную картину. — Как ты можешь выбрасывать подаренный букет, да еще такой красивый! — Уже больше месяца меня кормят этими цветами, а объявиться не могут, — действительно рассердившись пробормотала Берта, закидывая букет в урну. — Надоело! Комната уже пропахла завядшими растениями! Проходившие мимо ученики смотрели на Берту и шептались. Она не знала, что они могли бы обсуждать, но нашлось предположение, когда откуда-то со стороны послышалось: «Не повезло очередному кавалеру». Но не важно, как это выглядело со стороны, потому что Берта не считала себя жестокой к чужим чувствам, лишь уставшей от надоевших, ни к чему не ведущих ухаживаний. — Что делаешь? — спросил Бартемиус, неожиданно подойдя к Берте сзади. Помона растерянно отошла, испугавшись сурового Крауча. Берта же напротив, смело повернулась к нему, и хмуро заявила: — Достал меня этот тайный поклонник. — Ясно. Берта была шокирована. Почему Бартемиус никак не отреагировал? Он что, настолько бесчувственный и безразличный? Или же, все-таки, это не он все это время одаривал ее цветами? Не может ведь Бартемиус быть так спокоен, если он правда влюблен в Берту. Или же не влюблен? Или он просто не умеет любить так, как нужно Берте? — Чего ты тут стоишь? — злилась девушка, отгоняя приятеля. — Прямо над душой! Бартемиус все смотрел на цветы в урне. Затем его взгляд снова переместился к Берте. Лицо у него пустое, и выражает что-то отдаленно напоминающее растерянность. — Я что-то сделал не так? — вдруг спрашивает Барти, пристально смотря на Берту. Девушка удивленно поднимает брови, но гнев ее не сменяется на милость. — Ты сказал, чтобы я не отвлекала тебя до конца семестра. — Да, но... — Бартемиус увел взгляд и неловко почесал затылок. — Я думал, ты будешь приходить хотя бы в выходные. — По выходным мне больше нравится гулять в Хогсмиде с подругами. — Мы бы тоже могли. — Мне хотелось повеселиться и нормально пообщаться с кем-нибудь, а не... — Берта тут же пришла в себя и замолкла. О сказанном она подумала только после произнесенной половины предложения, и тут же осознала, как жестоко это звучало. — Прости, Барти, я не хотела... — Ничего, — мягко произнес он, не выдав обиды или печали ни в голосе, ни в глазах. — Тогда приходи в любой день, как захочешь. И Бартемиус удалился. Берта успокоилась и смягчилась к нему из-за того, какую ужасную вещь чуть не сказала ему в лицо. Она совестно посмотрела на цветы, вынула их из урны и поставила у окна, так, словно никто их не предавал. Помона удивленно смотрела на нее. — Чтобы Бартемиус и был свободен в выходной, — сказала она, словно не веря. — Берта, он никогда не бывает свободен, даже в выходные. — Чушь, — усмехнулась Берта. — Мы с ним еще пару недель назад почти каждый день проводили вместе. — Поразительно, Берта. — Да что такого? Выходные не бывают рабочими. — Только не у Крауча. — Помона улыбнулась. — Берта, да ты ему нравишься. — слова не заставили ее покраснеть, но изумленно поглядеть на подругу так точно. Спустя еще пару дней, Берта так и не навестила Бартемиуса. Она больше не злилась на него, но ей было необходимо о многом подумать. Цветов больше на ее пути не встречалось. Вероятно, парня все-таки задели ее слова. Берта, все же, была уверена в том, что такой милое но глупое ухаживание принадлежит именно Барти. Если Барти и правда влюбился в нее, вряд ли смог бы отыскать более смелый способ понравиться ей. Он был из тех, кто любит тихо, где-то глубоко в своей душе, что Берте совсем не подходило. Когда в коридорах к ней подходили другие парни, Бартемиус проходил мимо, безучастно уводя взгляды. Когда позади на уроках подруги говорили, что Берта понравилась какому-то очередному кавалеру, Бартемиус сидел ровно и даже не слушал. Он вёл себя как друг, не больше. В таком случае, проще остаться друзьями и не надумывать себе лишнего, потому что шанс того, что все это лишь домыслы Берты, имел место быть. Берта не знала, стоило ли поговорить с Бартемиусом напрямую, или же притвориться, что ничего не было. В любом случае, она решила подумать об этом завтра. А сейчас она спускается в гостиную, чтобы пройти в комнату и поспать. Как только Берта вошла в помещение полном учеников, разговоры в комнате внезапно стихли. Девушка замерла и присмотрелась. Никто на нее не смотрел, и никто не смел подать голос. Но Берта точно слышала, что до этого в гостиной что-то активно обсуждали, оттого резкое молчание показалось слишком давящим и напряженным. Берта сделала шаг вперед. Легкий стук ее каблука эхом раздался по подземелью. У нее по спине побежали мурашки. Когда она прошла мимо камина, где сидела группа старшекурсников, один из них, Маркус, бросил ей искоса взгляд и что-то прошептал своему соседу. Берта почувствовала, как краска залила ее лицо. Она ускорила шаг, но ее уши вдруг начали улавливать фрагменты фраз: "Неужели она думает...", "После того инцидента...", "Должно быть, она..." Достигнув лестницы, ведущей в женские спальни, Берта замерла. Она заметила, что разговоры возобновились именно тогда, когда она почти покинула гостиную. Тогда слова стали разборчивее, и она слышала, что говорят, и заметила, что Руфус Виникус был громче всех. — Она просто шлюха, — послышались вдруг слова, сказанные в отличие от прошлого раза насмешливым, издевательским тоном. Берта без всяких сомнений развернулась и вбежала обратно в гостиную, встав прямо в кругу собравшейся толпы. — Я не могла не заметить, что вы что-то обсуждаете. Это касается меня, ведь так?! — смело выкрикнула она, при этом дрожа всем телом от нарастающего напряжения. Старшекурсники переглянулись, но никто не осмелился что-то сказать. Они все поглядели на Руфуса Виникуса, зачинщика всех этих грязных сплетен, но первый голос подал Джо Кинг, ее бывший парень. — По-моему, ты очень любишь внимание, разве нет? По кругу волной пробежались усмешки. Берта стойко выдержала их и постаралась не обращать внимание. — Сомневаюсь, что я сделала что-то, за что меня можно было бы обсуждать в таком уничижительном тоне, — не теряя достоинство высказалась Берта. — Но если я кому-то сделала больно, об этом можно поговорить со мной лично. — У тебя не хватит времени на стольких парней, которых ты бросила, — сказал Руфус таким серьезным голосом, что Берте захотелось смеяться, пока другие, заметив ее усмешку, еще больше покосились на нее. — Точно... Мальчики ведь такие чувствительные и жалкие, когда их, идеальных и безгрешных, бросают ведьмы, вроде меня. Речь вызвала некоторую поддержку где-то в глубине толпы, но она была незначительной по сравнению с тем, какие больные чувства отразились в лицах парней. — Откуда ты взялся, Руфус? Ты что, выдумал у себя в голове отношения со мной? — поддерживающий Берту смех стал громче. — Ты согласилась прокатиться со мной на метле! — выкрикнул Руфус, покраснев от гнева. — Ты целовала меня, после чего нагло флиртовала с другим парнем прямо у меня на глазах! Произнесенные слова не вызвали удивления в толпе. Он уже давно о ней рассказал, и Берта была шокирована. — Целовала?! — возмутилась она — Да как ты смеешь привирать! — Не делай вид, будто ничего не было! — заявлял Руфус так серьезно, что никто не мог усомниться в его словах. — Ты просто шлюха, которая водит парней за нос! — Не называй меня так! — слезы невольно начали течь по щекам Берты. — Никогда не называй так девушку! — голос ее ломался и дрожал, но она продолжала говорить, не теряя силы в голосе. — Извинись передо мной, и больше никогда не смей оскорблять меня! — Так если ты не девушка, а просто шлюха! — выкрикнул кто-то из толпы. Берта стояла посреди круга, и прожигала взглядом Руфуса и всех остальных смеющихся над ней. Она плакала, содрогалась от чувства обиды, но не уходила. И она готова была простоять там до самого конца, выслушать все, что они бы посмели сказать ей. Как бы ее слезы и беспосощность не смешили других, она не могла сбежать. Пусть видят ее слабой, но она не уйдет и не заставит их чувствовать себя побежденными. — Заткнитесь!! Внезапно, чей-то низкий и мощный голос перекрыл смех и заставил толпу замолкнуть. Кто-то кричал из другого конца гостиной. Берта и остальные посмотрели туда, откуда послышался голос, и вскоре ученики в той стороне разошлись, и в кругу оказался Бартемиус Крауч. Ученики шокированно смотрели на него, не веря происходящему, ведь никогда прежде Бартемиус не говорил столь громко, тем более среди стольких людей, и не грубил, практически нарываясь на драку. Но сейчас он практически кричал и стоял напротив целой толпы, сжимая руки в кулаки, выглядя еще более устрашающе, потому что никто не мог знать, что можно от него ожидать. Никто не смел произнести ни слова, и даже Руфус перестал чувствовать уверенность, когда он смотрел на него сверху вниз злым взглядом. — Новенький парень, — объявил Руфус, не смотря на Бартемиуса. — Может сделаем ставки, через сколько он станет бывшим? — Я же сказал тебе заткнуться, — даже не напрягая диафрагму, голос Бартемиуса был достаточно громок и низок. — Извинись перед Бертой. Девушка пораженно стояла за его спиной, защищенная и тронутая смелым поступком, которого никак не могла ожидать. — Кто бы мог подумать, что нашего «не-сыскать-на-всем-белом-свете-лучшего-ученика-Хогвартса-и-будущего министра» Крауча могла привлечь такая, как Берта, — голос его оставался наглым и уверенным, но ругательство больше не осмелился произносить. Бартемиус начал закатывать рукава. Все разом сделали шаг назади, а те, кто сидел на диванах, встали и отошли за их спинки. Руфус тоже встал. Он смотрел на однокурсника и ухмылялся, но губы его слегка подрагивали от напряжения. — Ну хорошо, — сказал Руфус. — Так уж и быть, устроим дуэль. Если тебе хочется завоевать девушку, то доставай свою волшебную... — он не договорил. Внезапный удар прилетает ему прямо в лицо, заставляет пошатнуться и залечь обратно на диван. Окружающие хором вздыхают и ахают, делая еще два шага назад. Они не могут поверить глазам. Сам Бартемиус Крауч просто взял, и замахнулся на Руфуса, ударив его с такой силой, что тот сплевывает кровь. — Без магии больней, — произносит Бартемиус, и голос его обретает такую жестокость и хладнокровие, что пугаются все, даже Берта. — А теперь извинись. — Пошел ты! Руфус налетает на Бартемиуса и обхватывает его за талию, в попытке перекинуть через себя. В шоке он замирает, осознавая, что не смог сдвинуть Бартемиуса даже на хэнд. Тогда Руфус схитрил, и схватил одну из ног, толкая его на пол. Бартемиус явно этого не предвидел, или слишком беспечно положился на свои силы, уступающие Руфуса. Он падает и ударяется лицом прямо о каменный пол. Ученики ахают от ужаса и отбегают от потасовки, не осмеливаясь вмешаться, а Берта прикрывает рот и в ужасе смотрит на кровь, растекшуюся на лице Бартемиуса. Он ловко перекатывается и, опередив Руфуса, встает на ноги. Его глаза сверкают яростью, и он наклоняется вперед, приближая лицо к лицу с Руфусом. — Извинись перед Бертой! — кричит Бартемиус с презрением, и в тот же момент его рука мгновенно выходит вперед, нанося мощный удар прямо в живот Руфуса. Тот издает стон боли и падает на колени, с трудом задыхаясь. Бартемиус продолжает наносить ему мощные удары, пока кулак его не стал разбрызгивать чужую кровь. Ученики понимали, что ситуация выходит из под контроля, но стояли в стороне, но не решались подойти. Еще давно они не видели настолько жестоких сцен. Только некоторые старшекурсники вскоре осмелились подбежать к Бартемиусу и попытаться его остановить, но он начал отбиваться. Он все выпрашивал извинений у Руфуса, но тот с гордостью молчал, не желая терять достоинства. — Барти, прошу, прекрати! — вскрикнула Берта, обняв его за руку. — Не нужно мне никаких извинений, просто перестань! Она зажмурила глаза и крепко держала его, боясь агрессивной реакции, но Бартемиус тут же остановился и замер. Он посмотрел на Берту, и она подняла на него взгляд. С его лба кровь протекала ручейком до подбородка и продолжала течь до самого воротника. — Пойдем, Барти... Берта осторожно взяла его за руку и повела за собой. Ученики на пути пугливо уступали им дорогу. Идти в Больничное крыло Бартемиус отказался — наверное у него теплилась надежда, что никто не пожалуется директору. Это было глупо, но ради его спокойствия Берта не настаивала. Бартемиус отмывался от крови. Кожа на его костяшках содрана. На лице проявляются яркие синяки. Все это словно кричит о боли, тягостном ощущении в его физическом состоянии. Но он и бровью не повел. Ни одна мышца не напряглась в нем от нетерпения. И только нежное, мягкое прикосновение Берты заставило его вздрогнуть, задрожать. Нежное касание, что сразило его, сделало уязвимым, обнажило страх в его глазах. Он поражен. Он повергнут. Привязан всеми фибрами души. Любовь и преданность. Самая настоящая. Такая боязливая, но чувственная, распахнутая навстречу, как цветущее поле цветов под солнцем. Вот же она — та великая любовь, стоит и ожидает тебя, и кричит: не делай мне больно, возьми меня ласково, держи и не отпускай. И Берта точно решила, что не отпустит, с трепетом смотря на смятый, но по-прежнему красивый полевой цветок, который Бартемиус достал из своего кармана. — Я знала, что это был ты... — призналась Берта, тронутая до слез. — Но почему ты раньше не мог мне сказать? Бартемиус пристально взглянул на нее, мерцая своими глазами в освещении лунного света. Сглотнув ком в горле, смотря своими медового цвета глазами в ее нефриты, он стеснительно произнес: — Я могу начать издалека? Берта кивнула. Она наблюдала за тем, как заливаются румянцем его щеки, а глаза блестят, словно драгоценные камни, или водоем, который беспокоит капель, заставляя дрожать в отражении яркого солнца. — Понимаешь, я... Я не знаю, как это делается... Ну... Отношения... В любом их проявлении, — Бартемиус изо всех сил старался взять себя в руки, но речь продолжала быть сбивчивой и беспокойной. — Мои родители — люди строгие и хладнокровные, поженившиеся по расчету, без капли любви, лишь потому, что это предписано для сохранения чистоты крови. Мое появление на свет не было осознанным желанием матери или долгожданным даром судьбы; оно стало лишь выполнением правила, согласно которому семье требовался наследник. Эта реальность всегда казалась мне чем-то привычным, и я был уверен, что должен следовать по тому же пути, — Бартемиус неотрывно смотрел на Берту, как и она на него. Иногда он запинался, делая паузы, позволяя взгляду исследовать ее черты, осознавая, что она знает о глубине его чувств. — Я мог и не осмыслять такие понятия, как дружба или любовь. Все это могло быть у меня лишь в рамках получения контракта, в самом элементарном его варианте. Я мог жить лишь учебой и мыслями о будущей карьере, тогда как все остальное представлялось простым и очевидным. А потом... явилась ты... — Бартемиус запылал, как алый трепетный цветок. — И всё, что держало мою жизнь в определенном порядке, померкло на фоне чувств, неизвестных мне прежде. Я испробовал такие сильные и чуждые ощущения, что испугался их, ведь они были так непривычны... Но я не подвластен страху; решил сделать шаг и начать одаривать тебя цветами, полагая, что совершаю нечто великое во имя своих нежных чувств к тебе. Но, как оказалось, я лишь замер на месте, боясь открыть двери к чему-то гораздо большему... Таким образом, его признание, полное глубокой откровенности и уязвимости, повисло в воздухе, словно трепетная нота, готовая достигнуть сердца Берты и пробудить в ней отклик на его чувства. Она не знала, что говорить. В ней не было той богатой красноречивости, что от природы свойственна ему, несмотря на то, что ее душа изобиловала нежными словами и признаниями больше его. На этот раз Берта решила, что вместо многословных речей будет достаточно всего лишь нескольких движений, преисполненных смыслом и теплотой. С осторожностью она потянулась к Бартемиусу, нежно взяв его за руку и прижав губы к теплой коже. Этот трепетный жест пробудил в нем нежные ощущения, и Берта заметила, как он слегка вздрогнул от её прикосновения. — Барти,— произнесла она с такой лаской, какой не знали её уста прежде. — Я осознаю, что в тебе скрыто нечто, что так глубоко заперто, что ты не желаешь впускать туда ни людей, ни чувства. Я понимаю, что все это дается тебе с большим трудом, но… сейчас ты справляешься хорошо.— она продолжала держать его за руку, передавая через эту простую связь свою заботу. — Скажи, можешь ли ты открыть своё сердце ещё больше? Берта чуть наклонилась к нему, и Бартемиус, не отрывая взгляда от её лица, почувствовал, как её слова проникают в самое сердце, будоража его нутром. Этот трепетный взгляд и мягкое прикосновение завладели всем его существом. Он согласно кивнул, разрешая ей делать все, что она только пожелает. В этот миг обнаружила свою смелость и сама Берта. Она потянулась к нему, к его нежным губам, и прижалась к ним своими. Его ладонь легла на её щеку, и она ощутила, как его тело дрожит от переполняющих его эмоций, словно стараясь выразить то, что не могло быть сказано словами, но могло быть передано в этом единственном, наполненном смыслом мгновении.