Полевой цветок

Прошло два месяца с тех пор, как Берта и Бартемиус вступили на путь романтических отношений. Они стали для девушки самыми протяженными и медлительными в своем темпе, и, к сожалению, самыми наискучнейшими... Бартемиус, казалось, даже не пытался быть открытым для нее. Его природа, закоренелая в привычке одиночества и внутренней замкнутости, проявлялась с неожиданной силой. Они встречались ежедневно, но значительную часть времени Бартемиус погружался в учебу или собственные мысли, и ум его оставался вдали от романтических фантазий. Он лишь молча внимал словам Берты. Он даже не осмеливался прикоснуться к ней сам. Ни поцелуй, ни объятие, даже легкое прикосновение — это все оставалось недостижимым для него, внушая тревогу в сердце Берты. Девушка вникала в слова подруг насчет своего парня. Никому из окружающих он не нравился как человек, а как партнер для милой Берты тем более. И она действительно переживала. Отстраненность Бартемиуса обременяло ее душу. Берта заставляла себя помнить, что он оказался в плену куда более заброшенного и закоренелого сердца, чем у большинства, но это оправдание не слишком успокаивало ее. — Барти совсем не отрывается от учебы, а если мы гуляем, порой мне кажется, что он не слушает меня, а лишь согласно кивает, только бы отделаться... — делилась своими переживаниями Берта. — Иногда мне кажется, что между нами невидимая стена. Я пытаюсь пробиться через нее, но он просто сидит там, за этой преградой, и продолжает погружаться в свои книги и мысли, словно я не существую. Помона, сидящая рядом, с интересом кивала на каждом предложении. — Может быть, он просто не знает, как быть с тобой? — предложила она. — Некоторые люди не умеют проявлять свои чувства. Это не всегда значит, что ему не важна ты или ваши отношения. — Помона, я все это понимаю. Понимаю, и не могу смириться. Когда мы начали отношения, и я безвозвратно влюбилась в него, то закрыла глаза на все недостатки и надеялась, что смогу быстро его изменить. Я на протяжении целых двух месяцев надеялась, что Бартемиус раскроется, что сумеет заглянуть в себя и, наконец, увидеть во мне того человека, с которым он может быть по-настоящему счастлив... — Он счастлив с тобой, не сомневайся, — улыбнулась Помона. — Просто не может проявлять свои чувства так ярко и открыто, как ты, но с этим оправданием не проживешь с человеком всю жизнь. Вряд ли Крауч будет в силах удовлетворить тебя так, как тебе бы хотелось. — Да... Точно... — согласилась Берта, теребя кончики волос. — Я не могу продолжать в таком темпе. Я хочу чувствовать, что живу, а не просто существую рядом с ним. Я хочу видеть его, а не просто его отражение в собственных мечтах. Помона хотела что-нибудь добавить, как вдруг дверь в гостиную Слизерина отворилась, и внутрь вошел Бартемиус. Девушки тут же замолчали и исподлобья следили за парнем, проходящего около них. Пройдя пару шагов, он остановился и взглянул на однокурсниц каким-то очень усталым взглядом. — Стебль, разве ты не Пуффендуйка? — произнес Крауч спокойно, почти безразлично, и при этом с какой-то каменной твердостью. — Что ты делаешь в подземельях? — Общаюсь с Бертой, — неловко ответила она. — Ясно, — кивнул парень. — Но можно общаться и вне гостиных. — Тебе-то какое дело? Ты что, староста? — нахмурилась Берта. — Ты кто такой, чтобы выгонять мою подругу? Крауч от такого грубого ответа впал в ступор и запнулся. — Я просто предостерегаю... — промолвил он совсем мягко. — Если декан увидит, или кто-то ему настучит, то вас накажут. — А именно так ты не мог сказать изначально? Ты что, не замечаешь, каким грубым можешь быть?! — она почти перешла на крик. — Я думал, это и так понятно. — Плохо думаешь! — Берта, на самом деле, нам и правда лучше пообщаться где-нибудь снаружи, на общих территориях, — беспокойно подала голос Помона. — Нет, мы останемся здесь! — крикнула Берта. — Раз Бартемиус не удосужился быть вежливым со своей девушкой и его подругой, то мы не будем его слушать. Как будто без него не знали, что нас могут наказать. Бартемиус не отреагировал, даже не нахмурил бровь. Он тяжело вздохнул и прошел дальше, в мальчишеские спальни. И только когда парень скрылся из виду, Берта взяла за руку Помону и повела ее вон из гостиной. — Что за тупые школьные правила... — скрипя зубами рычала Берта. — Какая ты все-таки вредная, — пробурчала Помона. — Могли бы уйти без ссор. — А поначалу Бартемиус казался таким красноречивым, — Берта думала все о своем. — Теперь же это всего лишь редкое явление. Он никогда не думает, что и как говорит. — И часто он тебя так расстраивает? Берта резко обернулась и взглянула на подругу. — «Почему ты не говоришь, что любишь меня?» — спросила я его однажды, а он ответил: «Разве это и так непонятно?» — Ммм... — Помона скривила губы. — Он вообще не понимает сути отношений. — Вот именно! А исправить это, кажется, невозможной задачей! В моменте Берта вдруг смягчилась и вспомнила уставший взгляд и напряжение Бартемиуса. Она вдруг почувствовала вину за то, с какой злостью говорила о нем, как о своем парне, которого искренне любила. Тем более Берта знала, какие серьезные проблемы преследовали Бартемиуса. Была у нашей пары определенные затруднения извне. Руфус Виникус, тот самый юноша, что встретив гнев Бартемиуса, надолго запомнил его удары, решил устроить ему неприятности, проявив мстительную злобу. Вместо того чтобы направиться к директору сразу же после их стычки, он выбрал путь шантажа и запугивания, полагая, что страх заставит Бартемиуса унизиться перед ним. Берта ломала голову о том, как избавиться от Руфуса, как отогнать его прочь от своего любимого. Но Бартемиус, сдерживая ее мысли, уверял, что если они проявят безразличие и самоуважение, то незадачливый нападающий рано или поздно осознает, что не достигнет ничего и оставит их в покое. Тем не менее, Руфус не собирался отступать. Он не потрудился залечить собственные раны с помощью лечебных настоев; напротив, выставил свои увечья напоказ перед лицом профессоров и студентов, вызывая у всех досаду и сочувствие. Бартемиус, поддавшись на провокацию, согласился заплатить ему значительную сумму из своих личных средств, надеясь, что это убережет его от дальнейших неприятностей. Однако через месяц пришло известие, что родители Бартемиуса были осведомлены о происшествии с их сыном и ожидали его на Рождественских каникулах, чтобы обсудить это дело с ним. Бартемиус, на первый взгляд, проявлял равнодушие к письму, как будто оно не задело его вовсе. Но в глубине души он словно замкнулся еще больше, даже от Берты. Как сумасшедший он начал готовиться к зачетам, лишь бы сдать их на превосходно, будто стремился заслужить внимание и одобрение родителей, надеясь, что их гнев сменится на милость и понимание, когда он в конце концов вернется домой. И для Берты этот период был просто невыносим, потому что она не сразу поняла такую перемену в Бартемиусе. Берта все ждала Рождественских каникул, мечтая о том, что Бартемиус наконец станет свободным и будет только ее, и ничей больше. Но этого не произошло. Конечно она ожидала, что все пойдет не так гладко, но чтобы настолько плохо — нет. За рождественские каникулы она не только не увидела его, но ни разу не получила даже короткого письма. Он просто забыл про нее, а она как дура ждала, да еще и писала письма с жалкими просьбами, в которых унижала саму себя, лишь бы он ей ответил. Никогда прежде она не чувствовала себя настолько ненужной и несчастной, и так тяжело было ее горе, что легче было сменить его на ярость. Лихо ненавидеть Бартемиуса за его эту дурацкую холодность и отстраненность, и плевать, какие у него на это есть причины, потому что они никогда не оправдают его безразличие к тому, что он любит. И ладно, если бы Бартемиус в действительности бы не любил. Самое страшное было как раз в том, что он любил, но не умел с этим чувством обходиться, а быть подопытным кроликом, каким-то испытанием, которое позволило бы Бартемиусу научиться, Берте не хотелось. Ведь она, в конце концов, создана для любви, мечт о будущем, создании своего крохотного уголка, семьи. Она создана быть любимой, а не того, чтобы кто-то учился на ней любить. «Надо будет сказать ему, что все конечно. Расстаться с ним в Хогвартс-экспресс, пока не поздно» Рождественские каникулы кончились, и ученики вновь возвращались из теплых семейных домов навстречу знаниям и юношеским мгновениям. Берта сидела в купе совсем одна, вдумчиво вглядываясь в быстро сменяющийся пейзаж за окном. И все ее глазу не нравилось; этот бесконечный снег, завывающий ветер, солнце, что не может согреть, голые, костлявые деревья, что стоят близко друг к другу, лишь бы как-то согреться. И даже внутри поезда все отталкивало, особенно подруги, что навещали ее каждые десять минут и задавали один и тот же вопрос: «Тебе лучше? Хочешь посидеть с нами?», а она как по программе все отвечала: «Сегодня не до веселья», ведь какая радость может быть в дне, когда ты расстаешься, особенно с человеком, что зажег в тебе такое пламя, и своими же руками его потушил? Как можно радоваться с осознанием, что два месяца ты потратила на того, кто, оказывается, совсем не ценил эти мгновения, в то время как ты проживала каждую секунду рядом, и оттого настолько утомлялась в моменты, когда он, вместого того, чтобы поцеловать тебя, утыкался носом в книгу и совсем о тебе забывал? Бартемиус Крауч, как можно так небрежно относиться к тому, что так сильно любишь? Разве не являешься ты самым худшим обманщиком из всех, кто встречается среди парней, раз с такой искренностью можешь поведать даме о том, как любишь ее, а на деле отнестись так небрежно, словно ты сорвал полевой цветок и забыл поставить его в воду, оставив в самом темном уголке этого мира. Взял одуванчик и вместого того, чтобы укрыть его от сильного порыва ветра, лишь вытянул руку и наблюдал, как он теряет свой пух. А потом ты смотришь на то, что осталось от него, такими печальными и наивными глазами, что становится тягостно на душе. Ведь ты не знал, что он потеряет свой вид, не знал, как правильно с ним обращаться. Этот до боли одинокий взгляд, когда ты смотришь на еще не увядший цветок и не знаешь, что тебе делать, лишь бы он остался с тобой еще на подольше. Также, как и сейчас, когда Бартемиус открывает дверь купе и смотрит на Берту, таким несчастным взглядом, будто она не рядом с ним, а находится где-то вдали, на цветочной поляне, когда как он сохнет в какой-то пустыни. — Я везде тебя ищу... — тихо говорит Бартемиус, делая шаг. — Я в твоем обществе не нуждаюсь, — гордо заявляет Берта, отведя от него взгляд. — Больше нет. — Что приключилось? — Ни одного письма, вот что, — Берта не могла до конца играть безразличие, и личико ее разделила морщинка меж бровей. — Тысяча писем от всяких идиотов, и ни одного от тебя. А я, как дура, среди всех остальных душевных и любовных искала твое. — Берта, прости... Я правда хотел написать. — Что же не написал? — Ужасная тягомотина вышла. Знаешь, мне было очень худо. — Ты еще смеешь жаловаться! Да как ты можешь! Если человек хочет, то он отыщит время даже на войне, чтобы написать письмо любимой! Что у тебя стряслось? Не сумел переварить рождественский пудинг? Бартемиус сделал еще один тяжелый шаг. Краем глаза она заметила, что он хромает. — Отец был в ярости из-за того, что произошло в прошлом семестре. Руфус Виникус переписывался с ним, описывал все, что произошло. Потом его семья включилась в дело и пригрозила отцу жалобой в Министерство. Он заплатил им за молчание, лишь бы это дело не затронуло наш статус. — А я здесь причем? — нахмурилась Берта, настойчиво не поворачиваясь к нему. — Зачем ты мне все это говоришь? Неужели ты посчитал виноватой меня, хотя я даже не просила тебя заступаться в тот день? — Ну что ты, Берта, какие глупости ты говоришь, — проговорил он спокойно. — Ты злишься, и потому говоришь неразумные вещи. Ты тут вообще ни причем. — Тогда почему из-за внешних проблем страдает наше общение?! — выкрикнула Берта. — Стало обидно, что родители в наказание лишили тебя расходов и светских встреч?! Бартемиус делает еще шаг, такой болезненный и тяжелый, что Берта оборачивается. Он садится в ее ногах и ухватывает за руку, смотря ей в глаза. Тогда она замечает яркий синяк у него на виске, перетекающий ко лбу и за линию волос. Она пристально смотрит, и у нее сжимается сердце. — Мне не было разрешено писать письма. Я пытался сделать это в тайне, но меня заметили и наказали, а сову посадили в клетку и не выпускали. Берте уже было все безразлично, и эти жалобы тоже. Она все смотрела на его синяк и думала, как же сильно нужно ударить, чтобы он был таким ярким. — А мои письма ты получал? Бартемиус посмотрел на нее с горечью, так сочувственно и тронуто, что ей захотелось плакать. — Так ты писала?... Берта сжала губы и почувствовала, как глаза стали влажными. Она потянулась к нему, и он вытянулся, дабы они обнялись покрепче. Только тогда она вспомнила, как скучала по нему. Барти опустил голову на ее колени, обнимая ее за ноги. Давно он не проявлял такую нежность. Она гладила его от виска к подбородку и чувствовала, как он весь расслабляется, становится мягким и гибким, как ему не свойственно. Глубокие вздохи вырывались у него из груди, словно впервые за долгое время ему было разрешено вдыхать полной грудью. — Расскажи, как вы живете дома, — попросила Берта, смотря на него сверху. — Как все чистокровные семьи. — Это слишком растяжимое понятие. — Просто живем, и все. — Но ты выглядишь так, словно вернулся с каторги, хотя должен был отдыхать. — Никому сладко не приходится. — Мои родители относятся ко мне, как к принцессе, и никогда не заставляют меня чувствовать себя плохо. — Счастливая. — А ты не счастлив? — Я не задумываюсь об этом. Берта издает страдальческий стон, но Бартемиус продолжает безмятежно лежать в ее ногах и ни о чем не задумываться. Да, ей было невероятно тепло в его объятиях, и она знала, что является для него особенным человеком. Она ощущала от него мягкую ласковость, и вместе с ней безразличие. Он просто любит, и не задумывается о том, что может сделать, дабы она почувствовала себя любимой. — Барти, ты меня любишь? — Да. Она не переставала его гладить. — Иной раз что-то не похоже. Любить — это быть вместе навсегда, строить общее будущее. Молчание. Стало понятно, что ни о каком будущем он не думает. И снова она начала злиться на него, потому что чувствовала себя постоянно голодной и ненасытной, и после Рождественских каникул тем более. — Бартемиус, давай все закончим, — попросила она почти уверенная в своих словах. Бартемиус поднял на нее взгляд. Наконец в них отразилось беспокойство. — Что случилось? — Тебе нужна девушка менее жадная, чем я. Мне всегда чего-то не хватает. Я просто в ужасе оттого, что мы возвращаемся в школу, на эту дурацкую учебу, которая тебя у меня отнимет. И каждый год я буду ждать каникул в надежде, что ты будешь моим, а в конечном итоге тебя будут держать дома и заставлять вникать в дела Министерства. Так я буду жить от ожидания до ожидания, в бесконечном круговороте, в котором мне никогда не будет светить выигрыш. Пройдет много лет, и ты пойдешь на работу, которую будешь любить куда больше, чем меня. И умру я несчастной, совсем одинокой, в большом поместье, в котором тебя никогда не будет рядом со мной. Бартемиус смотрел на нее молча, и это молчание было невыносимо. Она резко встала, заставив Бартемиуса отшатнуться, и быстро пошла на выход из купе. Он придержал ее за руку, но так слабо и вяло, что она спокойно вырвалась и пошла себе дальше. — Берта, если ты объяснишь, то я исправлюсь. — Любовь не нужно объяснять. — Почему нет? У каждого ведь свое понимание. — У тебя его вообще нет! — Ну зачем ты так, Берта, жестоко, с конфликтом. Я ведь иду тебе навстречу, пытаюсь понять. Они шли по всему поезду вперед, разговаривали громко, перекрикивая весь остальной шум. Окружающие смотрели на них, высовывались из купе, с интересом прислушивались. — Ты ведь уже поняла, что дело было в моей семье. Я бы написал, правда. — Я говорю уже не про каникулы, Барти, а про все остальное, — она резко остановилась, и Бартемиус ударился ей в спину и пошатнулся. Она повернулась к нему с глазами полными слез. — Ох... Что же это со мной, милый? Может, все из-за мороза, который будет сопровождать меня до самого конца учебы в подземельях, в которых мне никогда не согреться? Раньше я тоже переживала насчет нас, но не как сейчас, без такой сильной злобы на тебя. У нас случилась разлука, и мне стало так тоскливо, и я места себе не нахожу. Я знаю, ты ценишь меня, но не можешь показать это открыто, так, чтобы сердце мое успокоилось, и это меня ранит. Все то же отрешенное лицо. Бартемиус задумчиво молчит, не сводя с нее глаз, как вдруг, какое-то великое осознание настигает его и заставляет опомниться. — Я всегда только и делаю, что начинаю слишком глубоко раздумывать над твоими словами, вычерчивать каждую букву у себя в голове, словно пишу конспект, и совсем теряю момент. Берта вся просияла, и глаза, в которых до этого сверкали яркие молнии, вдруг посветлели и стали излучать яркий солнечный свет. — Мне ведь нужно просто обнять тебя, верно? Бартемиус впервые потянулся и обнял ее, и она снова почувствовала, насколько сильны его руки. Он прижал ее к себе, такую миниатюрную и хрупкую, утонувшую в нем, как солнце за горизонтом, капля в огромном океане, полевой цветок в большом поле. Она ластилась, словно ребенок, и не могла насытиться им. Так долго ей не хватало тепла, и вот оно, яркое и вечное, как историческое искусство, сильное, как снежная буря, нет... Оно доброе и не разрушительное, а значит сильное, как... Да хватит выдумывать. Берта просто наслаждалась моментом и набиралась сил. Они знали, что в этот момент на них смотрят десятки любопытных глаз, к ним повернуты изумленные лица, и кто-то, возможно, уже обсуждает их за спиной. Но им было все равно. Они стояли посреди коридора в расширенном проеме, рядом с первым купе, около окон, в которых мелькал прекрасный снежный пейзаж. Берта чувствует, как Бартемиус сжимает ее талию, и его губы, что начинают рисовать узоры на ее шее. Она настолько поразилась, что покраснела, и задергалась, как листик на ветру. А он лишь сильнее прижал ее к себе и углубил поцелуи. Ее шея трепетала от нежности чужих губ. — Барти, ты когда так осмелел? — изумилась она, горя ярким огнем. — Ты так меня озадачила, что я потерял всякий страх. Пройдет время, и мы вернемся в нашу привычную обстановку, и я снова стану трусом. И даже если я повторю, то буду выглядеть смущенно и глупо, словно ребенок, которому доверили слишком важное дело, которое он боится испортить. Я опять буду много думать и упускать моменты, и ты снова будешь злиться на меня, убегать, а я буду бегать за тобой, просить прощения, и от страха снова буду забываться и смелеть. — Ну что за жизнь мне с тобой предстоит... — нежно улыбнулась Берта. Ученики успешно добрались до Хогвартса. Домовые эльфы уже доставили вещи в гостиные. Успел пройти ужин, и вот время близилось к комендантскому часу. Все возвращались в свои гостиные, и только Барти и Берта не спешили, разгуливая у входа в школу — Ты это всерьез? — изумилась Берта. — А как же профессора, наш декан, сторож? — Сомневаюсь, что они заметят пропажу. Мы просто возьмем и не вернемся, и никто не обратит на это внимание. — А на утро мы придем, пропустим уроки, и ляжем спать до самого вечера? — Ну... Мы вернемся до рассвета, ты уснешь у меня на спине, и будешь бодрой с утра, или поспишь до вечера, а я пойду на уроки. — Ну ничего, с этим можно смириться! Берта не могла поверить своим ушам. До такой авантюры не догадывалась даже она сама. — И что же мы будем делать? — Идти вдоль бесконечных рельсов от станции Хогсмид, до Фелдкрофта и Южного побережья, пока не выбьемся из сил и не сойдем у ближайших каминных сетей. — А если все-таки нас поймают и твоей семье снова пожалуются? — Не заметят, а если и так, то переживу. Их шаги тихо отзывались в ночной тишине, пока они шли по рельсам, окружающим Хогвартс. Небо было усыпано звездами, а лунный свет заливал пейзаж серебристым светом. — Это чудесная ночь, — Берта прильнула к нему и положила голову ему на плечо. — Забудь все, что сегодня произошло. Даже не думай об этой ерунде! Подумаешь об этом завтра, когда мне снова станет трудно с тобой жить! — она шутливо рассмеялась. — Тебе не холодно? — спросил Барти. — Когда ты меня держишь за руку — ничуть! — Хорошо, — Барти подтянул ее к себе. Они шагали дальше, чувствуя себя смелыми, как никогда. Внезапно Бартемиус остановился. — Смотри, — сказала он, указывая на часть леса. — Там что-то светится. Они направились туда, ближе к лесу, на безопасную границу. Листья шуршали под ногами, и временами им казалось, что кто-то шепчет им на ухо, как будто сами духи леса призывали их. — Надо быть осторожными. Здесь может быть... ну, кто угодно, — произнесла Берта с легкой дрожью в голосе. — Не бойся, я с тобой, — ободрил ее Барти. Пока они углублялись в лес, свет луны пробивался сквозь деревья, создавая таинственные тени. Правее, из-за больших дубов, они заметили свет. — Что это? — спросила Берта, теребя его за локоть. — Давай подойдем ближе, — шепнул Барти, напряженно прислушиваясь. Они аккуратно приблизились к источнику свечения и обнаружили небольшой островок, на который особенно ярко падал лунный свет. Там они увидели десятку лунных тельцов, и оба не смогли сдержать пораженного вздоха. — Танец лунтелят! — изумилась Берта. — Это же такое редкое явление! Давай ближе! — Мы их напугаем, — предостерег Барти, не менее восхищенный. — Все хорошо, животные меня любят! Берта ступила вперед и прошла к танцующим животным. Лунтелята, эти загадочные и милые существа, танцевали вокруг девушки, словно приглашая присоединиться к их карусели. Берта взмахнула руками, подражая лунтелятам, кружась в танце. Ее волосы развевались, искрясь в свете луны, создавшем мягкое освещение вокруг, и казалось, что она становится частью этого волшебного круга. Барти стоял немного в стороне, наблюдая за ней. Его сердце учащенно забилось, при виде, как Берта, полная жизни и радости, мгновенно растворилась в танце. Ее смех смешивался с животным писком, а лучи светились в ее глазах, которые блистали, словно звезды. Барти не мог не отметить, как Берта двигалась, ловко и свободно, следуя ритму и мимике лунтелят. Он почувствовал, как его сердце наполнилось теплом. Она сияла, как никогда раньше, и он хотел запомнить это мгновение навсегда. В какое-то мгновение Берта обернулась и встретила его взгляд. Их глаза встретились — она остановилась на миг, улыбнувшись с такой искренностью, что всё вокруг словно замерло. Барти не мог удержаться и медленно подошел ближе. Он сделал шаг вперед, и, взяв ее за руку, мягко потянул ее на себя и обнял. Лунтелята продолжали танцевать. Лунный свет освещал их обоих. В эту зимнюю ночь их объятия согревали сильнее самого яркого пламени.