не препятствуйте им приходить

Но сердце – не собачья морда, и даже когда держишь морду собаки обеими руками – собаки, которая невыносимо громко лает, – ворчание ее все равно слышно(с)

Одним вечером, который по внимательному рассмотрению дела — то есть по сонному широкому зевку Банги — оказался и вовсе не вечером, а ночью, пятый прокуратор Иудеи всадник Понтий Пилат обнаружил себя в личных покоях дворца Ирода Великого и отчего-то прислушался. И огляделся. В покоях было… тихо. Пусто. За дворцовой оградой тоже, впрочем, не раздавалось ни слаженного бряцания мечей, ни людского шума, сегодняшним днем он не получил ни одного действительно важного послания, тетрарх же в свою очередь ограничился гневным и трусливым письмом, которое все еще было предпочтительней посланной к Ершалаиму армии. Пилат вопросительно посмотрел в темные блестящие собачьи глаза и сказал: — Что, Банга, устояли мы… Для первого времени. Казнь была. И был отпущен по выбору Священного Синедриона преступник Вар-раван, что же до того, куда исчез преступник Га-Ноцри, то не должно тебя тревожить, Каифа, потому что в руках прокуратора Иудеи право империума, жизни и смерти любого человека принадлежащей ему земли, разбойника, мятежника или первосвященника. И всё-таки этот месяц — раскаленные тревожным солнцем дни и душные ночи — он почти не спал, ещё и воздух в ненавистном городе был вязким, опасным, цеплялся за подол плаща и подошвы сандалий, грозы собирались и не проливались дождями, не было облегчения от жары, не было покоя. Ничего с ним в этот месяц не было, кроме оскаленных зубов и тревожного короткого скулежа Банги, но в эту ночь Пилат огляделся и разжал кулаки. Разжал стиснутые зубы, приказал принести ужин и вина — пока слуга накрывал стол, он постарался вспомнить, что и как ел эти дни — и не вспомнил, лежал ли вообще, как цивилизованный человек, за столом, или хватал куски на бегу, как… Собачий мокрый нос уткнулся ему в колено, и Пилат погладил Бангу ладонью: занемевшие в хватке кулака пальцы отходили долго, кусаче и колко, но теплая короткая шерсть — это было хорошо. Теплая короткая шерсть, влажный холодный нос, вкус мяса и винограда. После ужина тревога не вернулась — вся, остаток её трусливо и благоразумно свернулся в левом виске, и Пилат оглянулся снова: тихо. И пусто. На балконе, внизу у крытой колоннады, и в постели. В постели у него тоже было пусто, даже когда он провел разжатой ладонью по краю ложа перед тем, как сесть, и тогда внутри у него что-то лопнуло: как тугой кожаный кнут хлестнуло по ребрам, по легким, по мышцам и костям. Пилат бесполезно и бессильно заскреб пальцами край пустой постели, стараясь совладать с тем хлынувшим потоком, который был надежно запечатан утром шестнадцатого числа месяца нисана, в доспех затянут и закован, в медь и ремни; тактика и стратегия, боевые действия на местности, защиту обнаруженного неприятелем лагеря следует начинать… А теперь его защита ссыпалась на пустую постель, выгоревшая до серого трухлявого пепла, и на место между ребрами вернулись они: нежность, нужда и страх. Страх ещё об руку с глупой какой-то, стыдной радостью: на старости лет — и щенки, совсем с ума сошёл ты, прокуратор; отчаянное желание спрятать, и еще целовать очень нужно… Очень нужно было целовать, даже если ты не умеешь, маленькая бродячая сука научила тебя, кажется, за одну ночь. А он не целовал. И ничего — не, толком, даже за рукав пальцами не зацепился, не то чтобы за шею или за живот, и не сказал… Сказал, да не то, не о том — про бродячую суку, которая и от ветра понесла бы, или даже этого он не сказал, только подумал, затягивая ремни нагрудника и отворачиваясь, собираясь перед сражением, проиграть в котором значило проиграть чужой живот с потемневшими ссадинами от его доспеха, и еще след от собственных зубов на чужом загривке, и чужой голос, избавляющий от всякой боли, и щенков. Их с маленьким сумасшедшим философом щенков. Проиграть было нельзя, Пилат и не… Не выдержал тогда — свернул к охраняемым покоям, казни еще не было и объявления приговора тоже, но людское море на площади перед дворцом уже рокотало в предвкушении, а прокуратор не выдержал и кивком головы приказал солдатам отступить: возвращаться к теплой маленькой утренней суке ему было нельзя, и к её запаху, соленому, грозовому и новому, и к её мягким горячим губам и искусанным бедрам, а ещё нельзя было снова услышать от неё это «Марк», на которое Пилат отзывался с мучительной, тянущей задержкой, потому что почти забыл — как это, откликаться на собственное имя. Но всё-таки отзывался, но всё-таки пришел и остановился у самых дверей только потому, что услышал чужие слова. «Теперь пойти на смерть я не могу». Пилат мысленно с ним согласился, теперь пойти на смерть ему было совсем запрещено прокураторской властью, однако маленький философ вдруг сказал ещё, обращаясь явно не к нему, потому что Пилата он не видел — у окна стоял и смотрел вверх, сосредоточенно сжав кулаки: «Если хочешь, чтобы исполнилось по Тебе, пусть они родятся. Пусть как я хочу, не Ты. Я нужен Тебе, Господи, и выбора у Тебя немного. Желающих повторить мою участь, а также участь моей… В общем, во второй раз это случится нескоро, если случится вообще. И я не прошу у Тебя этого, я ставлю Тебя в известность. Им родиться, а после я…». Пилат тогда не стал слушать дальше. Он вернул на пост у дверей солдат, бесшумно развернулся и отправился на балкон, нависавший над забитой людьми площадью. «Этот бродячий философ и без того был не слишком крепок разумом, а ты его ещё и обрюхатил», — подумал прокуратор по дороге и позже, натолкнувшись взглядом на возмущенный клок в бороде Каифы, потрясающего посохом, еще решил, что это ничего, отъезд в Кесарию тем более пойдет на пользу. Боги, они как Сенат, думал Пилат, хорошо, когда они далеко и заняты своими делами. И этот бог, который есть один, и который отвечал маленькому сумасшедшему философу Пилата, голос его неплохо заглушат волны и стрекот цикад на жаре. Это ничего, ничего, там солнце от морской прохлады мягче, и персики, и зелень молодых деревьев в саду. И любой смятенный разум почувствует себя лучше, и уж с кем поговорить кроме Небес, найдется, и… И надо было ехать. Пятый прокуратор Иудеи всадник Понтий Пилат вернулся на свое пустовавшее весь месяц ложе, и тут же встал, подзывая собаку одним движением губ. Вестей из Кесарии не было, но он их и не ждал — случись что серьезное, Афраний нашел бы способ его известить, значит, его дом на берегу моря с его маленьким брюхатым его щенками философом пребывали в спокойствии и безопасности. Теперь следовало убедиться в этом лично. Пилат прошелся до окна, посмотрел на низкую луну, луна паскудно и насмешливо качнулась на одном месте, напоминая о том, как отчаянно смотрел на него философ перед отъездом. И как посмотрел на них от порога Афраний, с секундным коротким изумлением, потухшей вспышкой не то презрения, не то сочувствия на привычно непроницаемом лице, прежде чем исполнительно накрыть чужую кудрявую голову капюшоном плаща. Дорогой Пилат измучил солдат, измучил слуг и даже Бангу, не давая делать остановки больше необходимого для самого краткого отдыха лошадей. Отъезд из Ершалаима обошелся ему такой силы приступом головной боли, что и в пути то и дело приходилось закусывать кожу повода, чтобы не крошились зубы, однако последним перегоном до Кесарии он свистнул пса, взял свежую лошадь и у ворот был с рассветом. Продержался в седле, то есть, и с коня слез, и повод отдал подбежавшему человеку, и в землю уперся ногами крепко-крепко, распрямляя плечи до ломоты, и Афраний, вышедший к нему в неизменном плаще, собранный и цепкий неспящими глазами, разумно сделал вид, что не заметил, как сорвался в приветствии его охрипший от бешеной скачки голос и как широко вывалил язык Банга с мокрыми и раздувавшимися от частого дыхания боками. — Всё благополучно в твоем доме, прокуратор, — сказал Афраний после приветствия и глазами прогнал сунувшегося к ним с чем-то в руках слугу. Пилат не успел ответить ему, и вообще привычная и знакомая по каждому его приезду в летнюю резиденцию суета вокруг взяла и остановилась. Вся, разом, и двор вдруг сделался пустым и безмолвным, исчез куда-то Афраний, исчезли слуги, управляющий провалился сквозь колонны вместе с ворохом бумаг, только Банга устало, но радостно замолотил хвостом по воздуху, и Пилат сделал шаг и ещё один шаг вперед, упираясь носом в чужие волосы, теперь совершенно чистые, но пахнущие очень знакомо: солью и грозой. Руками он обхватил его всего, целиком, раньше чем успел как следует увидеть глазами, ртом слепо нашарил на чужом тёплом лице рот, вжимая в себя и в дорожный доспех, наверное, слишком крепко… Тут Пилат испугался, но не отпустил, а чужие пальцы вдруг мягко потянули его за волосы, отстраняя: — Ты, игемон, опять всё забыл, — сказал Иешуа Га-Ноцри, — как целоваться. Позволь, я напомню, и голова у тебя… Голова у Пилата прошла тут же, не сходя с места. Голова у Пилата сделалась легкой, и он не отпустил: отодвинул от себя за плечо и стал смотреть. Всё в маленьком философе и правда казалось… благополучно. Он смотрел на Пилата в ответ и почему-то улыбался, неприкрыто и довольно, на щеках у него прыгали ямочки, а на ресницах — низкие косые лучи утреннего солнца, и он жмурился от него как умывающаяся кошка, но улыбаться не переставал и смотреть тоже. Под пальцами Пилата плечо у него оказалось не таким острым как месяц назад, и Пилат погладил его здесь и погладил ещё по загривку, и глупо, наверное, молчал, вбирая в место между ребрами этот наново знакомый запах и вкус чужого тела, чужого тепла и необидной мягкой усмешки. — Ты ведь голодный, — маленький философ не спрашивал, он сосредоточенно нахмурился и оглянулся, — и Банга… Банга припал перед ним на передние лапы и даже не покосился на хозяина перед тем, как начать вылизывать чужие пальцы. «Вот ты каков», — сказал ему Пилат одними губами, но отзывать не стал, в конце концов собака оказалась куда храбрее и честнее человека, способного спрятать от закона и от смерти, но не словами признаться в собственной тоске, нужде и жажде. Завтрак им накрыли в саду, и Пилат молча смотрел как в чужих пальцах брызгает золотым соком персик и как прозрачная на свет лепешка исчезает под столом, ровно там же, где за мгновение до этого мелькнули острые уши, и его дыхание выравнивалось после долгой скачки, и сердце спускалось из горла на положенное ему место, а ещё почти сходились обратно раздвинутые ребра. Маленькая теплая сука округлилась совсем немного — и вовсе не в поясе, у нее всего-то перестали западать глаза и щеки, сделались мельче ямки над ключицами, пальцы не такие тощие стали. А ещё гладким темным жарким золотом стала отливать кожа на запястьях и локтях, выглядывающих из рукавов новой туники, и на коленях она стала такая же, сошли все следы, шершавые корки от ссадин, отцвели синяки, Пилат смотрел на неё и не чувствовал вкуса вина: на языке плескалась вина и незаслуженное прощение. — Скажи мне, — человек напротив облизал губы и добавил мягкое, — пожалуйста, что стало с одним человеком в Ершалаиме, по имени Иуда Искариот? И с ещё одним человеком, его звали Матвеем, он мог быть сильно напуган и груб, но ничего дурного в его замыслах не… — А спросить обо мне ты, разумеется, не хочешь, — Пилат не успел проглотить эту глупую жалобу, так что пришлось усмехнуться и встать из-за стола. — Не волнуйся. Никто из… добрых людей, твоих старых знакомых, не лишился жизни, за исключением, пожалуй, Гестаса и Дисмаса, но смерть их была легкой. «Чего не скажешь о последних часах жизни», — но этого вслух Пилат уже не произнес, да и маленький философ об этом не спрашивал, наверное, знал. Он опустил глаза и остался в саду, а Пилат отчего-то снова почувствовал себя виноватым — наверное, в том, что не снял доспех и не взял этого упрямого глупого человека по имени Левий Матвей с собой в Кесарию, не… вымылся после долгой дороги, не спросил ничего, о чем следовало бы спросить свою… — Как ты его назвал? — Пилат переспросил, едва сдерживаясь от гневного крика. После завтрака ему всё-таки пришлось дать аудиенцию управляющему, выслушать отчет старшего конюха, командира отряда постоянной стражи, обойти комнаты, требовавшие новой мебели, подписать распоряжения о выделении средств, и на каждом шагу, вместе с привычными раболепными испуганными поклонами в чужих глазах и ртах ему виделось что-то новое, чего раньше не было заведено между слугами и подчиненными. На него смотрели с каким-то затаенным ожиданием, а старая кормилица, доживавшая свой век в покое, к которой он зашел с привезенной в подарок шалью, как заходил во всякий приезд, и вовсе притянула своего выкормыша к себе за плечо со словами: «Поздравляю. Пусть боги будут и дальше благосклонны твоему роду». Поздравляю! И теперь вот Афраний на его вопрос повторил спокойно: — Наложницей. Так и назвал, командир, наложница прокуратора, сказал, приехала, принимать соотвественно положению, а положение... заметное. Или мне следовало его представить как мятежника и государственного преступника, в нарушение всех законов Рима укрытого от казни? Пилат закусил щеку, прожевал во рту кровянистый привкус и поморщился. — Не наглей, — сказал. И засмеялся. — Ну такая вот наложница, сердцу не прикажешь, римские вкусы, — сказал Афраний, и в глазах у него заискрилось веселье, но только в глазах, голосом он по-прежнему был серьёзен и тверд. — О брюхатой наложнице прокуратора, пусть и такой… таком, языками почешут да и замолчат. А об укрытом преступнике и под страхом смерти ни один раб долго молчать не сможет. — Ладно, ступай. Пилат не мог больше видеть, как вспыхивают смехом чужие черные зрачки, правда, к его досаде, маленький философ рассмеялся тоже. Когда повторил это нелепое «наложница» как само собой разумеющееся, и посмотрел на Пилата снизу вверх. — Мне сказали, что жена у тебя уже была… давно. А детей не было, — отсмеявшись, он сделался серьезным и осторожно пододвинулся к краю постели, собрал вместе округлившиеся под натянутой светлой тканью локти и колени. — Люди здесь боялись бы тебя куда меньше, дай ты им возможность полюбить себя. А полюбить тебя есть за что, Ма… Договорить ему Пилат не позволил. Уронил на постель спиной, правда, руку подставил под кудрявый затылок, колени бедром раздвинул — светлая ткань задралась к пупку — и тут волосы у него тоже были кудрявые. Пилат гладил его по ребрам и животу пальцами и ещё немножко языком и носом, по-животному жадно вылизывая кожу и пряча под собой чужой запах и вкус, и это мягкое, круглое, скулящее, в которое сложился чужой рот, когда его уже можно было трахать, а Пилат не сразу стал — сначала помучил пальцами, неглубоко и медленно, потому что ему было страшно — сразу, а потом его наложница со щенками в пузе сказала: — Пусти меня покататься верхом, — и Пилат держал чужие бедра, помогая опуститься до конца, а потом гладил чужие круглые колени и смотрел-смотрел-смотрел… Ему хорошо было. Он сам… пришел и лег, и попросился так — чтобы верхом, и потом быстро и легко трогал Пилата за плечо губами поверх следов от собственных зубов, а Пилат его не… Не ударил, не обидел больше, не оттолкнул, не взял ещё — силой, но на следующее утро все равно проснулся один. С постели ломанулся слепо, глупо и быстро, и первая же встреченная служанка бухнулась на колени и вжалась лицом в каменный пол, на вопрос «где?» повторяя только бестолковое «в море, в море». Про море Пилат сразу подумал не в том смысле. Не в самом благоприятном. Как реалистично настроенный военачальник. Служанке очень повезло, потому что Афраний вырос как из-под земли и сказал, что никто под его присмотром ещё не утопился, а в море наложница прокуратора полюбила купаться настолько, что и не вытащить, и плавать он научился как лягушка. Хотя, как говорил, раньше даже ног не мочил. В море водились морские разбойники, медузы и вода была холодная, так что Пилат немедленно открыл рот, чтобы всё это запретить, но Афраний успел и здесь. — Можем и на цепь его посадить, в принципе, — сказал он задумчиво, — цепь у меня есть, — и Пилат рот закрыл. — Так на цепи и родит. Только грустить будет и болеть, а больная сука сам знаешь каких щенков приносит… — У тебя профиль и без того не римский, — Пилат вздохнул и чувствительно ткнул Афрания локтем в печень, — я же ещё подправлю. За «больную суку». Афраний потер правый бок и сказал, что спускаться к морю лучше по той тропинке, что справа от трехствольной оливы. И что Банга уже унесся на берег, тоже сказал. Предатели. Нет, спускался к морю пятый прокуратор Иудеи всадник Понтий Пилат вовсе не поспешно, не сбежал — шагом сошёл. По дороге осматривал окрестности больше по привычке, чем по военной надобности, уж эта его резиденция охранялась так, что при нужде и небольшую осаду могла выдержать, а вот сердце его не выдержало: снова подкатилось к горлу, когда чужая мокрая голова вдруг скрылась под водой на три торопливых удара. Пилат не стал ему кричать, он сел на камень и крепче утопил ноги в прохладном и чуть влажном ещё после ночи песке. — Вода теплая, — сообщил ему этот неугомонный издалека и махнул рукой, — не бойся. Пилат покачал головой и сложил руки поверх нагрудника. Морю он не то чтобы сильно доверял, вообще всякой большой воде, на земле ему было… спокойнее. Впрочем, теперь его спокойствию и без того беспрестанно что-то угрожало, вот и наложница… прокуратора, оказалось, принимала морские ванны нагишом. Пилат опустил глаза, и смотрел не выше чужих колен, пока загорелые руки не выдернули из-под камня, на котором он сидел, свернутую тунику. — Море тоже на тебя нападает? — поинтересовался Иешуа вежливо и погладил край нагрудника, задевая пальцы Пилата своими, прохладными от соленой воды. — Я бы на твоем месте ему это решительно запретил. — Он кивнул на оставшееся за плечом море. — Почему бы тебе в следующий раз не присоединиться, игемон? У Пилата пересохло во рту и он поправил на чужих круглых золотых плечах промокшую ткань. Потом поправил ещё, и не смог отпустить — перебросил назад его спутанные и отяжелевшие мокрые волосы, поймал и погладил ямочку на щеке, откашлялся и ответил внушительно — как мог: — Люди… смотрят. Солдаты. Охраняют… Иешуа фыркнул — и на губы плеснуло горячей солью с его волос. — Я говорил о купании… Но твоя стеснительная натура мне нравится, Ма… Чтобы он перестал, Пилат укусил его за нижнюю губу и оглядевшись искоса — берег был пустынным, но Афраний просто не мог оставить территорию без наблюдения — быстро и коротко поцеловал в угол соленого и мягкого рта.