не препятствуйте им приходить

роди мне тысячу детей и раздели их пополам (с)

От запаха свежих тонко-тонко раскатанных лепешек в голове у Иешуа сделалось почти так же мучительно, как в животе — голодно и чуть-чуть тоскливо, он и не ел таких тоненьких никогда, и это было бы не так обидно, никогда не попробовать, как попробовать и… Человек напротив едва ли притронулся к мясу и хлебу, воздав должное только вину — впрочем, он сам с большой охотой приложился к своей чаше: отсутствие слуг недвусмысленно говорило о том, зачем его привели, и всё-таки вино у прокуратора было хорошее. Вкусное. — Ты всегда ешь в одиночку? — спросил Иешуа и задержал под языком последние густо-черные капли жидкого меда, потянулся и выдохнул: телу понравился сытный и поздний ужин, и даже ребра как-то по-другому заныли, разошлись предвкушающе. Его тело вообще очень удивляло в последние часы — вместо необходимых приготовлений к грядущему оно жадно цеплялось за каждую мелочь, вроде капель воды на губах или запаха хорошо зажаренного мяса, или вовсе не за мелочь, потому что прокуратор Иудеи Понтий Пилат оказался большим, везде — большим. — Я делил трапезу с моими спутниками. До того, как... мы вошли в Ершалаим. Попробуй есть не один, после? Это веселее. Его запястье оказалось крепко стиснутым, чаша между ними задрожала и плеснула на скатерть виноградной черной кровью. Под чужими пальцами Иешуа не удержался от шумного выдоха: эти кости тонкие, их легко сломать и у куда больше… солдата, нежели бродячего философа, наверное поэтому прокуратор заставил себя чуть ослабить хватку. — Трапезу делил? А что ещё ты... Делил со своими спутниками, а, философ? Едкий пахучий уксусный пар защекотал Иешуа ноздри, и он ошарашено улыбнулся, вот ты значит какой, большой человек, всё — твое сразу? Но сказать ничего не успел, потому что прокуратор спросил его ещё: — И где эти... добрые люди теперь, когда ты в руках у Рима? — Дорогу делил. Ночлег. Но прямо сейчас я в твоих руках, игемон, — он все-таки поморщился — снова, когда эти самые твердые руки перетащили его через стол, рассыпанные финики глухо застучали по плитам пола, на чужих коленях Иешуа задрал подбородок вверх. — Так ли это необходимо, игемон? Силой… Может, попробуем по-другому? Уверяю, это совсем не так страшно, как тебе кажется! — Кто сказал тебе, что я боюсь, — прокуратор сжал его подбородок пальцами свободной руки, и нагрудник снова врезался Иешуа под ребра. — Ну не я же помышляю сейчас о том, как лишить тебя возможности сопротивляться, — сказал Иешуа улыбчиво и примирительно погладил твердый гладкий металл. — Ночлег, — вдруг повторил прокуратор бездумно, тихо — и это слово отчего-то неаккуратно и наново вспороло давно заросшую рану на его бедре, Иешуа самому сделалось так, что дышать не больно, а нечем. Правда, прокуратор не задумался о том, отчего это, от чего это — так, раненый зверь — хитрый, и рану надо спрятать даже от себя самого, поэтому Понтий Пилат засмеялся. Засмеялся и отпустил его подбородок, и ладонью с жесткими твердыми пальцами задрал подол короткой туники: — Ты поэтому так легко... принимал? К вольному обращению привык? Нагрудник обжигал ребра и грудь припасенным дневным беспощадным солнцем, раздвинутые бедра обжигали чужие требовательные пальцы, чужие руки легко-легко вздернули его вверх и сразу же опустили, насаживая… — Пусти, — Иешуа моргнул, облизал мгновением пересохший рот, уперся ладонями в беспощадный нагрудник, пальцы не оставили на нагретой меди и следа, а вот на его собственном животе, под скомканной и задранной тканью от каждого толчка твердым краем оставались багровые, вспухшие полосы, — больно. Игемон вдруг закрыл глаза, его лицо подернулось судорогой, короткой, как мелькнувшая на горизонте молния, а потом глаза он открыл, широко и слепо — как всадник, налетевший на растянутую перед лошадью тонкую незаметную кожаную бечевку — и так же, словно с лошади, с копытами и коленями вперемешку, вниз, вниз, вниз. «Больно» и ещё «пусти» — слова ничуть не лучше других, не сильнее и не громче, только жестокий всадник Понтий Пилат остановился вдруг и руками, и бедрами, и дыханием, и сердцем. Остановился и сказал: — Нет. Но тебе будет... легче. Чтобы стало легче, с себя его прокуратор снял, но не отпустил — так и встал из-за стола и донес до постели за несколько широких шагов. На постель, правда, не бросил, легко и плавно уперся коленом в край и посадил. — Ложись. Сам. Так… легче. Иешуа не лег, а стал смотреть, как чужие руки привычно потянулись к ремням — кожа заскользила под пальцами, ремни не спешили расстегиваться, а тяжесть нагрудника — соскальзывать к ногам, доспех давно прирос к игемону как вторая кожа, куда надёжнее первой. Но жестокий всадник Понтий Пилат посмотрел на Иешуа в ответ, и у него получилось избавиться и от нагрудника, и от наручей, и от щитков. Реши ловкий наемник сейчас избавить Ершалаим от римского ставленника, лучше момента не найти. Но Иешуа был вовсе не наемник, а бродячий философ с громким сердцем, так что он встал на колени, чтобы оказаться с игемоном лицом к лицу. — Спасибо. Так ведь лучше, да? И, чтобы показать, что так — лучше, прижался губами к сомкнутому плотно рту. Потрогал языком и губами сжатые губы, царапаясь о невидимую, но уже колкую пробившуюся щетину. Поцеловал. А прокуратор Иудеи, оказывается, не умел целоваться. Он под губами Иешуа замер как испуганное животное, сбитое с толку: рассчитывал на пинок, а получил ласку, от этого в груди между ребрами совсем закончился воздух, одна жаркая нестыдная жалость и нежность остались, и ещё… — Хочу взять тебя, — он сказал это тихо, упрямо отвернув от рта Иешуа подбородок и свое неумение целоваться, в твои-то годы и при твоей должности, игемон; так тихо, как будто его желание, будучи высказанным во весь голос, могло бы подняться в воздух и улететь, долететь до самого Средиземного моря, легко и бесстрашно. Так же тихо прокуратор потрогал его затылок — спутанные волосы, кожу на шее, шершавый след от собственных зубов на загривке. Погладил — широко, ладонью, неловко, как гладил, наверное, в жизни одну только собаку. Когда между их телами не осталось места — совсем не осталось и воздуха, Иешуа обжегся: и внутри обжегся — снова. И ребрами, кожей, и чужим подставленным, не прикрытым доспехом горлом, а ещё его обожгли чужие ладони на плечах и бедра, и колени. Прокуратор стал брать его короткими частыми толчками, не слишком глубоко, но так, чтобы Иешуа не успевал вдохнуть, и это оказалось тоже хорошо: жар поднимался из живота по жилам и костям, растекался до ладоней и до кончиков ресниц. Прокуратор был голодным, большим и жарким — лежать под ним оказалось так же приятно, как и сжимать коленями его бедра, насаживаясь сверху, прокуратор его не отпускал, совсем, кусал за плечи и без того накусанный загривок тоже мучил короткими дразнящими прикосновениями языка, так что в ответ приходилось сжиматься сильнее и подаваться назад. Прокуратор не спрашивал его, когда навалился сверху и крепко придавил к постели грудью, локтями и коленями, крепко прикусил кожу на шее и заполнил уже узлом — по-настоящему, у Иешуа поджались на ногах все пальцы и тихий скулеж превратился в прерывистый захлебывающийся вой от того, как было много и горячо, невыносимо — внутри. После тоже было много, больше, но к его искреннему удивлению выносимо — когда прокуратор перевернул их обоих, все еще крепко сцепленных, связанных и слепленных в единую плоть, на бок и начал двигаться не выходя, узлом проходясь по растянутому нутру: тогда Иешуа кажется заплакал, но перестать не попросил, прокуратор и не перестал, только гладил по мучительно чувствительной груди и бедрам и коротко, широко вылизывал шею, успокаивая… После Иешуа, ослепший и оглохший от перекатившегося через все тело удовольствия, раздвигал под ним колени и бедра, обхватывал коленями чужие твердые бока и ловил пальцами настойчивый горячий рот, чтобы спросить, как его зовут, потому что во время второй их сцепки очень хотелось называть игемона по имени. Правда, игемон не признался и на третий раз, когда они лежали обессилившие и мокрые, с крепко переплетенными руками и ногами, и зацепившиеся друг за друга ребрами, а потом его тело всё-таки сдалось и не милосердно, просто устало погасило и занимавшийся за стенами дворца предпоследний рассвет, и слова, и мысли. Разбудило его прикосновение к плечу — прокуратор стоял над ним уже с туго затянутыми ремнями доспеха, с приглаженными мокрыми волосами, плотно сжатым ртом… Только ресницы у него то и дело вздрагивали как испуганные ласточкины хвосты, поэтому Иешуа на них засмотрелся, и почти все прослушал из того, что говорил ему прокуратор негромко и отрывисто. —… да ты спишь с открытыми глазами, философ. Прокуратор выдернул его из постели и аккуратно придержал, потому что колени у Иешуа тут же подогнулись. — Ну, не смотри на меня так! На один день верну в камеру, ничего с тобой не случится. К вечеру принесу тебе добрую весть… и Бангу с тобой оставлю, охранять он не хуже Крысобоя умеет, а досуг разделить и того лучше. До вечера Иешуа его не увидел, прокуратора. Пёс и правда оставался с ним весь удивительно короткий день, когда ему приносили воду и хлеб, собачий нос внимательно обнюхивал руки солдат, и только после этого с коротким одобрительным рычанием позволял взять… Ещё Банга позволял себя гладить — только между острыми ушами, покрытыми короткой блестящей шерстью, но милостиво и сколько Иешуа было угодно. Прикосновение к теплой, пахнувшей горячим песком и птицами шкуре отвлекало от мерного стука крови в ушах, от пульсирующей стыдной тяжести в бедрах, от мыслей о том, как поздно ему довелось встретить большого и очень мучающего самого себя человека, и о тех двоих добрых людях, которые завтра к вечеру откажутся от него по разные руки, правую и левую. А вечером прокуратор вернулся с такими глазами, что Банга коротко и тревожно заскулил, спрятал хвост между задними лапами и прижался к земле. Иешуа отпустил ошейник храброго пса и открыл рот, чтобы сказать, что это совершенно не важно. И не страшно, что первосвященник Каифа не мог поступить по-другому, что прокуратору не в чем себя винить, и лучше, если эту ночь они проведут порознь, то есть прокуратор отзовет собаку и выпьет хорошего вина, а он сам закончит кое-какой разговор. Но прокуратор не стал слушать, он обхватил его запястье и потащил за собой, чтобы уронить спиной на вчерашнюю постель и молча, с одними черными зрачками, выплеснувшимися на всю радужку… — Нельзя, игемон, — сказал тогда Иешуа, и уперся ладонями в его плечи, кончиком носа быстро и воровато потерся о нос, — нельзя нам… сегодня. Говорить о том, что его тело расцвело раньше срока, не хотелось. Тело его тем временем совершенно сходило с ума, отчаянно сопротивляясь всему предрешенному: с самой прошедшей ночи оно пульсировало мягким влажным жаром, готовностью и тяжелой потребностью, нуждой и жаждой, глупое, человечье. И если бы игемон взял его силой… Но он не взял. Он посмотрел отчаянно, черно, и вдруг губами нелепо и сильно ткнулся в его губы, старательно, тщательно повторяя урок прошлой ночи. Целовал. Неумело, неудобно, больно цепляя зубами, шумно дышал и не спешил раздвигать чужие колени, так что Иешуа сделал это сам. А чтобы Иешуа не сказал снова «нельзя» — наверное, поэтому, игемон лизнул его в загривок, прежде чем сжать зубы, и сказал негромко: — Ну… Марк. И ещё сказал, медленно и глубоко двигая бедрами, когда узел внутри начал разбухать и растягивать так сильно, что Иешуа всхлипнул и сжался весь, от ресниц до пальцев на ногах, сказал успокаивающе и потерся носом о затылок: — Ты не переживай. У меня раньше… не было. Щенков, так что… Что уж теперь. Не… надо, не плачь. Так что Иешуа раздвинул под ним бедра ещё и ещё раз. Если бог задумал его таким, а он так устал быть один, быть одному перед смертью ведь совсем не обязательно, даже если это жестоко и жадно. А утром Иешуа проснулся не один. Он проснулся как от толчка — но не в плечо, потому что Марк дышал размеренно и ровно, крепко обнимая его поперек живота — не в плечо, а изнутри, под ребра. Иешуа проснулся сразу, рывком, его тело укололо его мысли изнутри ослепительной и острой вспышкой, и вслед за короткой волной глупого жаркого счастья накатила высокая хлесткая волна вины. Вина накрыла его с головой, залепила солью ноздри, глаза и уши, вот почему было «нельзя», нельзя было поддаваться, и как теперь… Он лежал тихо, не шевелился и не издал ни звука, мысленно затыкая себе рот кулаком, но человек, обнимавший его, вдруг выдохнул не в такт, шумно выдохнул и тут же втянул воздух, поднял взлохмаченную голову и посмотрел прямо перед собой, внимательно, слепо. А потом он сел на постели, растер ладонями лицо и посмотрел уже на Иешуа: — Пахнешь. И светишься… Скажи мне, что это твои фокусы, как с моей головой, философ. Иешуа закрыл глаза и попытался подняться — тело мягко и неумолимо намекнуло ему, что лучше им остаться лежать, так что он ничего не ответил, а когда открыл глаза снова, игемон уже застыл глазами, и лицо у него вдруг стало совсем пустое, как будто с него стерли всё выражение мокрой тряпкой. Он поднялся и четкими выверенными движениями стал надевать облачение, у него под ногами заметался тенью Банга, и человек прикрикнул на пса. — Постой, — Иешуа облизал рот, пытаясь собраться с мыслями, — Марк… Прокуратор поднял руку, которой затягивал ремень нагрудника, протянул её вперед, и его ладонь почти коснулась… до живота Иешуа он руку не донес, обрубил движение на середине, развернулся и вышел с очень прямой спиной, и на Иешуа не обернулся, не посмотрел. В камеру его не вернули. У дверей личных покоев прокуратора встали солдаты, Иешуа заставил себя подняться и подойти к окну… Небо резало глаза острой и беспощадной синевой, а ещё молчанием. Через несколько часов солдаты пропустили к нему человека в накинутом на плечи плаще с широким капюшоном: человек махнул рукой почтительно согнувшимся слугам, которые принесли воду и какую-то пищу, и начал разглядывать Иешуа сверху вниз, внимательно, цепко. — Пос…лушайте, — начал Иешуа, обращаясь к нему, — мне нужно быть… Человек в капюшоне выставил вперед ладонь и прервал его равнодушным коротким: — Помолчи. Потом что-то скомандовал застывшим у порога солдатам, развернулся и вышел, также сопровождаемый слугами. Прокуратор не возвращался, на небесах раскалилось огромное белое солнце, Иешуа поднял к нему глаза и не опустился на колени: наоборот, крепче сжал кулаки. Теплое и тихое между ребрами, ещё не спустившееся в живот, требовало — защити. Всех людей защитишь, когда взойдешь на казнь, а что же мы? Разве мы не твои? Не ваши? Иешуа вдруг услышал за стенами дворца глухой рев толпы, когда после мертвой тишины толпа за стенами вдруг взорвалась радостными криками, когда его собственное сердце горечью зашипело в глотке, под языком, и всё оказалось неправильно. Бог замолчал, молчали солдаты у дверей, и на закате, когда Иешуа должен был бы выдохнуть в последний раз, вошли двое: прокуратор и человек в плаще с широким капюшоном. Лицо у прокуратора было такое, что сейчас назвать его даже про себя Марком Иешуа не смог. Прокуратор посмотрел на Иешуа мельком, не задержался взглядом и обратился к человеку в плаще: — Афраний, — сказал прокуратор и плотнее сжал рот, — вот. — Вижу, прокуратор, — отозвался человек эхом и переступил с ноги на ногу. — Довезешь до Кесарии. Охраняй, — прокуратор дернул за ремни у горла, но не распустил, откашлялся и продолжил, — как смогу — приеду, сейчас в этом городе дела у меня… неотложные. Появились теперь. Иешуа попытался открыть рот, чтобы сказать хоть что-то, но холодный острый взгляд прокуратора как тупым щербатым ножом полоснул ему по горлу, и он сжал пальцы поверх края туники. Но им — родиться, а потом… — Не сбежит? — У меня не сбежит, прокуратор, — безмятежно ответил Афраний. — Живой, — уточнил прокуратор хрипло. — Живой, — отозвался Афраний таким же безмятежным тоном и посмотрел на Иешуа равнодушно и пусто, — мертвому не родить. У меня живой родит, прокуратор. Прокуратор протянул ему глухо звякнувший мешочек, мешочек ловко и незаметно скрылся под широким плащом Афрания. Афраний опустил голову, прокуратор не посмотрел на Иешуа, обошел его, стоящего у порога, за два шага, словно брезгуя, за ним тенью потрусил Банга, пёс перед тем как уйти, всё-таки задел мокром носом Иешуа под коленом, и от этого получилось выдохнуть. — Ехать ночью холодно, а поедем мы быстро и налегке, — на его плечи опустился тяжелый плащ, голову укутал капюшон, Бог молчал, а Афраний больше ничего не сказал, только подтолкнул к выходу.