Die Morgenröte

      Приятный запах выпечки, кажется, блинчиков, просачивался даже на второй этаж огромной усадьбы, заставляя Эрсель улыбнуться сквозь сон. Мягкое одеяло ещё ночью спуталось в ногах, из-за чего лёгкий ветерок из окна прошёлся холодком по оголенной коже. Приятное сонное состояние доставляло только большее удовольствие. Ах, как же прекрасно…       Только, к сожалению, это всего-лишь сон. Всё то спокойствие, что было раньше, теплая и приятная атмосфера дома, любящий отец. Всё это исчезло в один день, а приятные воспоминания только снились девушке, которая только что покинула страну грез от недовольных возгласов матушки.       «Вот бы хотя бы на денек вернуться туда…» — сквозь дрëму задумалась Эрсель и сладко потянулась, уже проснувшись. Сонное состояние давало возможность хотя бы несколько минут не обращать внимание на недовольные возмущения за стеной. Несмотря на всё огорчение, на то, что сон не был явью, на её лице появилась слабая улыбка, ведь воспоминания о вчерашнем вечере не покидали её. Всю ночь напролёт она была готова танцевать не с Альбертом, а с капитаном Леви. Как же прекрасны были часы в компании с ним. Чудеснее времяпрепровождения не придумаешь. В её жизни не будет бала прекраснее, а он навсегда останется в её жизни и памяти.       «Может, он ещё вернётся? Ещё увидимся?» — внушала себе надежду она, поправляя растрепанные волосы, больше похожие на птичье гнездо. Матушка бы точно возмущалась такому внешнему виду даже с утра.       Кстати говоря о матушке: её крики не прекращались до сих пор, заставляя дочь нахмуриться и оторваться от своих мечт. Эрсель не спеша поднялась с кровати, и сонно покачиваясь из стороны в сторону, подошла к подоконнику, чтобы хоть как-то отвлечься. А на улице свежо, по-утреннему прохладно и чувствовалось наступление весны. Весь снег растаял на днях, что не могло не радовать юную графиню, внимательно слушающую мелодичное, нежное пение птиц.       Но всё же причина злости матери стала для неё гораздо более интересной. Напряжённый взгляд уже несколько минут был направлен только в одну точку, пока его обладательница внимательно вслушивалась в каждое слово за тонкой стеной. Да и окно в комнате матушки, которая располагалась за стеной, к большому сожалению открыто. Крики слышны наверняка и на улице.       — Нахалка! Чертова развратница! Как у неё только язык повернулся согласиться с ним танцевать! — разъярённые крики не утихали. Кажется, женщина в бешенстве. Словно её укусила бешеная собака, и так она выражала свою боль, которая расходилась по всему телу от болезни. Только, к сожалению, матушка здорова, как лошадь.       «Она говорит про Леви?» — с испугом задумалась она, а сердце начало колотиться невероятно быстро от страха. Услышала топот по коридору, стук каблуков отдавал вибрацией. Дверь раздражающе заскрипела, и именно в такие моменты Эрсель понимала, что её спокойствию конец. Понимала это, когда, как и сейчас, слышала озлобленный тон матери, громкий шум распахнутой двери. Когда видела её разъярённое лицо с частыми морщинками, ярко-зелёные глаза, заставляющие голову кружится, рыжие, тонкие брови, которые сводились к переносице. Тонкие губы, из которых выходили крики. И всё это в сочетании с властным тоном. Всё это ужасно пугало. В такие моменты её лицо становилось таким, словно ей сделали самую мерзкую пакость на свете или сказали неслыханную пошлость. Оно краснела, морщинки, которые образовались от возраста, становились заметны ещё больше и создавалось ощущение, что изо рта вот-вот польётся пена!       — Даже ходя на бал со своим женихом ты умудряешься опозорить наш род, нахалка! Разве так я тебя воспитывала? Ещё и пришла с растянутым корсетом! Чем ты занималась с тем капитаном, раз корсет был растянут? — рыжие длинные волосы развивались от резких движений, и Шарлотта, матушка, приблизилась к ней, нависая пугающей тенью сзади. Эрсель выпрямилась, чуть прокашлявшись. Смотрела на неё с усталостью и пустотой в глазах, но одновременно создавалось ощущение, что из них с минуты на минуту потекут слезы.       — Я жду объяснений. Самой-то не стыдно позорить наш род, ещё и на балу? На таком балу, где были все графы не только с нашей улицы, но и со столицы!       — Матушка, прошу, успокойтесь… вы сами понимаете, что после смерти отца воспитывать меня под свой лад было уже поздно. Прошу, умоляю вас, поймите, я не люблю его! Не люблю и не желаю выходить замуж, — тон дочери испуганный, она сделала шаг назад, уже желая слиться со стеной воедино, что у неё не получилось, к огромному сожалению.       — Хамить мне вздумала? Да ты… чумная что-ли? Заразил тебя кто, а? Понимаешь же, как твоя матушка страдает, искала тебе достойного жениха всё это время, но не получила даже благодарственные слова! Я выгляжу на десять лет старше, мои волосы седеют, а на лице ужасные морщины только от того, что ты так изводишь меня. Говорить с тобой совсем бесполезно. До помолвки без моего позволения ни ногой из дома. И я задумаюсь над тем, чтобы ты на время переехала в усадьбу своего жениха. Раз сама не желаешь любезничать с ним, так значит я заставлю! — на угрожающих словах вдова не выдержала и, схватившись за голову, покинула просторную комнат дочери.       Только несколько минут назад дама ощущала приятное спокойствие и тепло на душе от воспоминаний о ночи и вечере, проведёнными с капитаном, а сейчас её голова раскалывалась от боли, напрочь отказываясь соображать хоть как-то. С тяжелым вздохом она плюхнулась на кровать. Хотелось забыться, исчезнуть или вовсе сбежать, забыть про всё это. Про Альберта, который её совсем не любил и относился, как к скотине. Забыть про вечно недовольную матушку, которая думала только о деньгах. Забыть и про смерть отца, про всё то, что так долго терзало сердце. Но кому она здесь нужна? Только шестилетнему брату, Францу. Но разве он может спасти её от всего этого? Может помочь сбежать ей? Он заплакал бы только от одной мысли о том, что сестра может исчезнуть из его жизни. И как бы ей не хотелось сбежать, а видеть расстроенное лицо братика гораздо больнее. Но в секрете от него, в последние недели она частенько задумывалась над тем, как бы сбежать из этого ужасного места.       Стук в дверь оторвал даму от её раздумий о побеге. Стук мягкий, не такой резкий, как у матери. Она сразу узнала своего младшего брата и устало ответила:       — Заходи, солнце. Я же говорила, что ты можешь не стучать, — несмотря на испорченное настроение, её тон мягкий. Младшего она любила всей душой и его приход всегда радовал. А заходит он редко, ведь большую часть времени пропадал на занятиях и учёбе. Ему то это было позволено в силу пола.       — Матушка опять злится? — испуганно спросил мальчик с темными волосами, не спеша заходя в комнату. Дверь за собой прикрыл и сел на край мягкой кровати рядом с сестрой.       — Немного буянит… но сам знаешь, было и хуже, — вздохнула Эрсель, но через несколько секунд, не желая расстраивать мальчика, продолжила с большей инициативой. — Ты помнишь Леви, сына прачки из соседней усадьбы?       — Конечно помню! Он играл со мной, когда ты уезжала на обучение, — с радостью вспомнил темноволосый мальчик. — А зачем ты спрашиваешь?       — А вот он и стал причиной злости матушки сегодня. Ох, вчера я увидела его на балу, представляешь! Он стал капитаном, теперь путешествует по городам и странам из-за работы, хорошо живёт. И мы с ним танцевали, а ещё болтали весь вечер напролёт! — тон её с каждым словом становился всё более и более восхищенным, на что Франц удивлённо вскинул густые брови со словами:       — Ты собираешься за него замуж?       От такого вопроса Эрсель на несколько секунд замерла, заинтересованное «а если бы…» проскользнула в её голове, но она тут же прогнала эту мысль, пытаясь не поддаваться чувствам и зову сердца, а мыслить разумом.       — Солнышко, ты же знаешь, что мне скоро выходить замуж за Альберта… даже если бы я хотела выбрать себе другого жениха, то не могла бы, — расстроенный тон заставил вновь вспомнить о всём том, что так огорчало всё это время и уткнуться лицом в подушку.       — Альберт плохой. Он неряха, а ещё обижает меня, — фыркнул Франц, и чтобы хоть как-нибудь развеселить сестру, потрепал её рыжую макушку. Сестру он любил, и любил очень сильно. После смерти отца она была и до сих пор являлась единственной, кто заботился о маленьком мальчике и играл с ним. Да даже сейчас, раз в неделю, когда матушки не было дома, скучающая в четырёх стенах Эрсель была не прочь поиграть с младшим.       Их разговоры резко прервал строгий голос матери:       — Франц, нам пора идти на занятия по фортепиано! Собирайся, пока не опоздал!       — Как жалко, что ты уже уходишь, — расстроилась Эрсель и, поднявшись с подушки, на прощание ласково потискала брата за мягкие щечки.       — Когда вернусь, прогуляемся по усадьбе? Я нарву тебе цветов, обещаю! — хихикнул мальчик и поднялся с кровати, слыша повторный крик матери.       — Обязательно, солнце. А пока что беги на занятия, а то матушка будет сильно ругаться.       В огромном доме быстро наступила тишина после ухода матери и младшего брата. Эрсель осталась наедине со своими мыслями и парочкой горничных, которые уже давно запуганы вдовой, главой семейства. Они боялись, безумно боялись даже заговорить с молодой графиней, лишь бы не нажить себе проблем в виде её матери. Ходили тихо, пугались всего, чего только можно, несмотря на доброту и дружелюбность старшей дочери. Тоска и скука накатывали на неё каждый раз, когда ей было не с кем даже разделить чашечку горячего чая с пряниками. Хотелось бы сбежать хотя бы на часик, прогуляться по городу, зайти в тот самый район, на ту улочку, которую матушка называла «скверной улицей отбросов» и немного поболтать со своей подругой, которая каждый раз рассказывала самые интересные, захватывающие истории. Интереснее в мире нет, в её историях всегда куча неожиданных поворотов, а жизнь её наполнена самыми яркими красками. Люди её сословия завидовали богатым графам и таким семьям, как у Эрсель, но ей все эти богатства были не в радость. После смерти отца начала ощущать это особенно. Хотелось жить хоть в бедности, хоть на улице, но не сидеть в четырех стенах целыми днями. Хотелось интересной, красочной и яркой жизни, как в романах! Чтобы было множество опасностей, приключений и прочего, что можно будет вспомнить в старости.       Возник вопрос: чего же рыжая не уйдёт из дома, когда матери нет? И на него вполне логичный ответ. Матушка могла прийти в любой момент. Всегда она заявлялась домой в совершенно разное время. А ещё Альберт. Он мог зайти к ним в усадьбу когда вздумается, и если молодой графини не будет дома, то обязательно доложил бы об этом её матушке.       — Эрсель, вам письмо от господина Альберта! — послышался голос одной из горничных, заставляя Эрсель, спускающуюся по лестнице, отвлечься от размышлений о скучной жизни.       Девушка, ростом чуть пониже, со светлыми волосами спешила к графине, держа в руках конверт. Только от одного упоминая Альберта выворачивало обеих. Всех в этом доме, кроме матери, он ужасно раздражает, каждый чувствовал отвращение к грубому и бестактному юноше.       — Опять он… сжечь бы все эти письма и не читать, — тяжело вздохнула рыжая, схватившись за голову. Служанка с опаской посматривала на неё, но вскоре стыдливо отвела взгляд в пол и прошептала в ответ:       — Если вы так хотите… я могу сжигать все письма, которые пишет он, чтобы не расстраивать вас. Только прошу, не говорите об этом госпоже Шарлотте! — светловолосая девушка даже дрожала от волнения. Ожидала пощечину или ещё чего серьёзнее, но её обняли. Эрсель крепко прижала ее к себе на несколько секунд, а после запрыгала от счастья и закружилась, отчего подол длинной, бежевого цвета ночнушки начал плавно развиваться.       — Спасибо, спасибо вам большое! Знали бы вы, как я благодарна… ох, я так счастлива была только в детстве! — радостно воскликнула рыжая, по-детски хлопая в ладоши. Обращение на «вы» горничную не на шутку пугало и заставило смутиться. Свободной рукой она прикрыла покрасневшее личико, а в другой держала конверт.       — Мне вовсе не сложно… и не нужно обращаться на «вы», вы же более высокого статуса! Я сожгу письмо господина сейчас же, — девушка послушно кивнула юной графине, и с огромным удивлением удалилась вдаль коридора, вновь оставив рыжую наедине со своими мыслями. Вот только после столь приятной новости тревожные мысли даже не лезли в голову, а на душе медленно, но стремительно восстанавливалось спокойствие. Она подняла взгляд усталых глаз на огромный портрет отца, который красовался на стене около лестницы, и на лице появилась мягкая улыбка от приятных воспоминаний с детства.       » Я скучаю по тебе, отец » — она внимательно рассматривала каждую черту его лица на портрете. Хотя бы так может что-то сказать, развлечь себя по пути на кухню.

***

      У Леви день не менее странный, как и его мысли, терзающие с самого утра и всю службу. Раннее утро прошло для него слишком быстро, увелеченный мыслями о вчерашнем, он совершенно не заметил, как прошла служба, как закончился рабочий день. Сегодня, на радость, не было никаких мероприятий, балов и праздников. Можно облегченно выдохнуть. Почти.       Время близилось к ночи, а он так и не написал письмо молодой графине, которую с самого утра желал навестить сразу же, как только проснулся, перед службой. Но по итогу отмазывался сам перед собой мыслями о том, что она наверняка спит после утомительного бала или вовсе занята своими делали. Мол, тем более сегодня служба, нельзя опаздывать. Письмо так и не написал. Отложил до обеда, но в это время так и не явился домой, слишком занятый работой и командованием над своим небольшим, но дружным отрядом.       «Навестить сейчас? А не поздно ли? Испугается. Спит, наверное», — задумался он, вдыхая приятный аромат горячего чая. С грустью смотрел в окно, словно ожидая какого-то знака от вселенной. После перевел взгляд на часы, тиканье которых прерывало тишину. Без пятнадцати одиннадцать.       «Раньше она в это время читала, сидя на подоконнике», — вспоминал капитан и ощущал, как беспокойство на душе сменилось до жара приятным теплом и умиротворением. Небольшая надежда зародилась в душе, а голос в голове говорил «иди, иди же, идиот!».       И Леви, впервые за долгое время, слушал своё сердце, а не разум. Совсем забыл про остывающий на столе чай и открытые окна, и даже не накинув на себя плащ, выдвинулся в сторону «улочки рая», как её называли в городе из-за того, что вся она была заполнена огромными и очень богатыми усадьбами.

***

      Темная ночь и возможность ограбления среди богатых домиков ничуть не пугали целеустремленного капитана, который так спешил к бежевому крайнему домику. Шаг его быстр, уверен, несмотря на небольшое волнение. А если не откроет ему? Если уже спит и он зря пришел? Леви пытался отгонять неприятные мысли, несмотря на то, что являлся реалистом. Он щурился и хмурил брови, ещё издалека вглядываясь в окна двухэтажного здания, надеясь, что в том самом будет гореть свет. Хотя бы свеча. Но, к сожалению, подходя всё ближе и ближе, надежду он напрочь потерял. Ни в одном окне не горел свет. Только фонарь перед входом освещал хоть что-то, и бледная красавица луна содействовала ему этой ночью. Скука по любимой заставляла делать самые безбашенные поступки, к чему он совершенно не привык. Строгий, рассудительный и серьёзный Аккерман, ответственный капитан теперь пролезал через забор, крепко схватившись за его прутья. Увидь в таком положении его кто-то из знакомых, точно бы не поверили своим глазам, ведь такого романтичного поступка от него совсем не ожидают. Да и Леви от себя такого совсем не ожидал.       Шел тихо, крался и оглядывался по сторонам от каждого шороха, от резкого стрекотания насекомых в траве. Глядел на проклятое окно на втором этаже и хмурился, понимая, что придётся как-то взбираться.       «Никогда не думал, что буду вытворять такое», — с недовольством задумался он, а сказав это вслух наверняка бы заворчал. Раздраженное цоканье оповестило о его последующих упорных действиях. Не хотел этого делать, но всё равно пришлось пачкать бежевые стены здания грязной подошвой. Леви прекрасно осознавал, что может упасть, сломать что-нибудь в любой момент, но желание увидеть её гораздо важнее. Может, еще не уснула…       Неприятные сны побуждали рыжую хмуриться и переворачиваться то на один бок, то на другой. Она на грани выхода из мира грез, с минуты на минуту проснётся в холодном поту от ужасных явлений во сне. Последние дни, проведенные с отцом, его улыбка, заботливый тон… его бледное лицо. Последний момент, когда она его видела, прежде чем крышку гроба закрыли. Не сны, а настоящие кошмары. Которые, к сожалению, явились для неё реальностью несколько лет назад. Холодная дрожь пробрала всё тело, несмотря на то, что в комнате жарко даже с открытым окном. Пугающий сон заставил обнять себя, щипать, чтобы вернуться в реальность. От кошмара она начала ещё сильнее ворочаться. И вот, повернувшись лицом к окну и открыв глаза, она наблюдала на подоконнике тёмную тень, которую освещал лишь блеклый свет луны. Ещё больший страх, чем во сне, настиг ее. Она не проронила ни слова, но мысленно попрощалась со своей жизнью, а из губ от страха вышел тихий писк.       Рыжая в ступоре, хотела спрятаться под одеяло, сделать хоть что-нибудь, но руки её не слушались, а только сжимали простыни под собой. Сердце бешено билось от одновременного страха и предвкушения.       — Кто здесь? — испуганно спросила она. Дрожащий голос звучал так, словно это блеяние овечки, на которую вот-вот нападёт кровожадный, голодный волк.       — Черт, запачкал подоконник… — возмутился капитан, стряхивая землю на белом подоконнике. Ничего остроумнее не придумал, совершенно не зная, как представиться перед любимой.       — Леви? Ты что так поздно здесь делаешь? Ох, у меня столько вопросов… — Эрсель удивлённо прикрыла рот ладошками и сразу же вскочила с кровати, проходя к подоконнику. Но капитан вместо ответа аккуратно усадил её обратно за плечи, как бы давая понять таким жестом, что нет причин для волнения.       — Я же обещал вернуться, — выдохнул он, стряхнув грязь с обуви на улицу. С сонным, усталым видом уселся на подоконник, не подбираясь к даме ближе. Последнюю его слова не на шутку смутили, на лице красовался ярко-красный румянец, который Леви приметил из-за света луны. А спутник Земли освещал рыжую просто прекрасно. Холодный, белый и приглушённый свет падал на неё только сбоку, создавая чудесный вид, который завораживал усталый взгляд.       — Ох, Леви, умеешь же засмущать… моя матушка будет недовольна, если увидит тебя здесь! — несмотря на стеснение, Эрсель тихонько усмехнулась. А сама из-под закрывающей лицо растрепанной чёлки всматривалась в черты лица капитана. Аккуратные, приятные. Прелестные одним словом. И родные для неё. Его пристальный взгляд на себе заметила почти сразу, от чего смущённо хихикнула.       — Она с меня кожу живьём сдерет, если узнаёт, что я здесь, — Леви заметил ответный взор на себе сквозь рыжие пряди, отчего отвернулся к небу, к светлой луне.       — Вот именно… Лучик, ты же понимаешь, как это опасно. Я безумно рада тебе, не описать словами… Но ты ходишь по тонкому льду, — рыжая приблизилась к нему, оперевшись локтями на краешек подоконника и с интересом смотря то на луну, которая его привлекла, то на восхищённого капитана.       — Оно того стоит, — кратко ответил Леви вполголоса, чтобы не разбудить вдову за стеной. На радость, её окна закрыты, и услышать его разговоры она не сможет. Наверное.       — И напугал же ты меня… как хоть залез? Это очень опасно, — тревожилась дама, приложив руку к сердцу.       — По сравнению с некоторыми заданиями в армии, это мелочь, — Леви всё же позволил себе вновь глянуть на неё и неосознанно потянул ладонь к рыжей, и без того растрепанной макушке. Слишком много в эту ночь делал от сердца, а не от разума. Ласково потрепал яркие волосы, но только несколько секунд. Опустил ладонь после мысли о том, как это резко и абсурдно.       — Скажи, почему ты не писал мне всё это время? Ты ведь знал адрес, — рыжая завороженно смотрела на ночное небо, говоря совсем тихо. Слишком боялась, что матушка проснётся.       Капитан несколько секунд постукивал по давно засохшей и потрескавшейся краске на подоконнике, а после дал чёткий ответ:       — Писал. Немного, но писал.       — Тогда почему они не доходили до меня? — расстроенное личико Эрсель быстро сменилось удивлённым, когда ответ сам посетил её голову.       — Матушка… — разочаровано прошептала она, а пазл сложился в её голове крайне быстро, несмотря на сонное состояние.       — Скорее всего. А через время я перестал их писать.       — Почему же?       Вопрос заставил капитана засомневаться в том, что ответ стоит озвучивать. Но в моменты такой недосказанности вранье только ухудшило бы всё.       — Думал, что ты разлюбила, — с тяжестью в голосе он дал ясный ответ. Ощущая, как спина затекла, оперся об боковую стенку окна, но что-то задел. Ваза начала крутиться от резкого касания и ударяться об подоконник с громким шумом. Рыжая быстро её остановила и поставила на краешек для большего удобства, после чего сразу же оглянулась и прислушалась, боясь услышать голос матери или шаги в коридоре. Сегодня ей необычайно везло, полная тишина наступила во всём доме, во всей усадьбе.       — Я думала точно также, — она еле успела сказать последнее слово, как её перебил и сломал всю атмосферу строгий тон юноши:       — От кого цветы? — сложно было бы не заметить вазу с цветами, которую и задел сам. Он нахмурился, оглядывая ромашки, розовые астры и белые гортензии. Пышный букет еле помещался в маленькую, но очень симпатичную и аккуратную вазу, расписанную различными узорами.       — Кажется, не только я ревнивая, хи-хи, — вопрос вызвал у Эрсель улыбку, и она с интересом принялась рассматривать пышный букет, подаренный братом вечером того же дня. — Франц собрал их для меня сегодня, чтобы я не сильно расстраивалась из-за предстоящей помолвки. Он очень заботится обо мне, особенно в последние полгода.       — Славный мальчишка, в отличие от твоего жениха, — фыркнул Леви, вслед за ней обратив внимание на букет цветов. Глядела она восхищенно, что он подметил и запомнил. Да и про её радость мелочам хорошо знал ещё с детства.       — Говоря об Альберте… матушка подумывает отправить меня к нему жить перед помолвкой. Я размышляла сегодня над тем, чтобы сбежать, если такое произойдёт, — томный вздох слетел с её губ, когда она вспомнила о ненавистном юноше, а на свободу начало тянуть ещё больше.       — Сбежать? Куда? — приятное ощущение появилось на душе капитана, когда он слышал эти слова, а в глазах словно загорелись еле заметные искры.       — Пока что не знаю… кроме Франца меня здесь совсем ничего не держит. Если бы я могла взять его с собой, сбежала бы куда угодно. Хоть в другую страну! — с надеждой она подняла взгляд на любимого. В голову закралась мысль, про которую она тут же решила забыть, будучи неуверенной во всем том, что между ними сейчас.       — Матушка будет искать тебя, — не только её, но и себя отговаривал капитан.       — Я сделаю всё, чтобы она не нашла. Если бы отец был жив… он бы точно не позволил ей такое, не позволил бы выдавать меня замуж по расчёту и без моего согласия! Иногда я так удивляюсь тому, что он полюбил такую женщину.       — В детстве я был удивлён не меньше. Твой отец был совсем другим.       — Он был добрым и любил нас с Францем, был готов на всё ради помощи другим. А матушка… мне кажется, она вышла за него только из-за денег. Из-за его наследства. Альберт женится на мне из-за этого же. Этот брак укрепит наше положение в обществе, а его семье принесёт прибыль.       Капитан, внимательно слушая каждое слово, позволял себе удивительную мысль: а ведь с ним она была бы счастлива, свободна и любима. Но почти сразу же он мысленно ругал себя за такую дерзость. Ах, если бы только он узнал обо всём на пол года раньше…       — Твой отец не должен был так рано погибать, — он пытался хотя бы как-то оказать помощь огорченной графине, но нужные слова не шли на ум. Леви положил свою ладонь на её, немного холодную от резкой смены температуры. Ещё недавно спала под тёплым одеялом, а теперь сидела у полностью открытого окна. Холод от изящной ладони он ощутил сразу, от чего потянулся за теплым пуховых одеялом. Мягкое, приятное на ощупь. Аккуратными движениями Леви прикрыл одеялом рыжую, укладывая его на плечи.       — Не хватало ещё простудиться, — тон его недовольный, несмотря на всю заботу, которая ощущалачь в движениях. Эрсель смутилась такой нежности, но милый жест приняла, закутываясь в одеяло ещё сильнее.       — Сам не замёрз? Снимай обувь и садись ко мне, хоть немного отдохнёшь. Наверняка устал на работе… — она протянула краешек белого одеяла в надежде на положительный ответ.       — Не замёрз, нечего за меня тревожится, — отказался юноша, вновь отвернувшись.       — А как… как поживает твоя матушка? Мне сказали, что она переехала в другую страну, чтобы излечиться от болезни, верно? — резко перевела тему Эрсель, опустив голову на бок. За окном уже не спеша начало рассветать…       — Верно. Её состояние уже лучше, но требуется проживание недалеко. Я оплачиваю её лечение, — тон капитана стал серьезнее. Не та тема, которую он хотел бы поддерживать.       — Ох, Леви, я так этому рада… сам знаешь, ещё в детстве волновалась за неё, болезнь-то серьёзная. Твоя матушка — очень, очень добрая женщина, мне её всегда было жаль… но то, что ты помогаешь ей, просто прекрасно. Она вырастила чудесного сына, — через мгновение рыжая сама смутилась от своих слов и прошептала еле слышное «извини».       — Скажи лучше, ты собираешься поддаться и прожить все года с браке с Альбертом? — терзающий ещё с начала разговора вопрос Леви решился озвучить не сразу, только через время. Он вновь повернулся к ней лицом, чтобы увидеть все её эмоции. Графиня потупила взгляд в белые простыни, а следом, крепко сжав их в руках, уверенно и чуть громче нужного ответила:       — Я сбегу. Обязательно сбегу куда-нибудь.       У Аккермана камень с души спал. В момент, только от одной короткой фразы жизнь стала легче. Она не обещала, но её слова уже являлись бальзамом на его израненную душу. Даже убедившись в правдивости её слов, Леви не отводил взора, наслаждаясь видом родного лица, словно в последний раз. А она тоже не медлила, смотря в ответ. Зрительный контакт между ними глубокий, смущающий обоих до ужаса. Каждый будто залезал в душу, изучая каждый её уголок, изучая каждую мысль. Эрсель с нетерпением прикусила нижнюю губу, опустив взгляд на манящие капитанские губы. Кажется, что даже сделала небольшое движение вперед, лишь на несколько миллиметров…       — Эрсель, ты мешаешь спать! А ну быстро ложись, пока я не разозлилась! — всю романтику прерывал недовольный голос за стеной. Женщина ещё какое-то время ворчала и после этого, взбивая подушку, но чуть более чем через минуту затихла.       — Леви, тебе пора идти. Нам опасно видеться здесь, — испугалась рыжая, поднимая на него испуганный взгляд.        А солнце за окном уже поднялось, ярко освещая всю комнату. А его ладонь всё ещё лежало на её руке. Не отводя взгляда, Эрсель подняла её. Выпирающие костяшки ласково гладила, боясь, что это последний раз, когда она трогает их.       — Навестить тебя завтра? — Леви брал инициативу на себя, перетягивая её руку на свою сторону. Потянул к себе выше, чтобы дотронуться губами, но что-то глубоко в душе заставило засомневаться в правильности действия.       — Я выйду к тебе сама ближе к полночи, просто жди меня около забора, — ласково прошептала ему на ушко и оставила краткий поцелуй на щеке. Скорее даже не поцелуй. Просто дотронулась мягкими, желанными им губами до бледной кожи, как бы случайно прошлась по ней, задела. Но обоим намек понятен. И как бы не хотелось поцеловать в губы с ещё большей нежностью и любовью, но нужно торопиться. На прощание Леви бросил на неё такой взгляд, словно она — его всё. Его сердце и душа, здравый смысл.       — Я буду с нетерпением ждать следующей встречи, — выдохнула смущенная своими же действиями дама, которой, к её сожалению, пришлось отпустить теплые, любимые ладони.