Сгорая дотла

      Утром, как всегда, он заходит; может показаться, что проверяет, сплю ли, на деле хочет узнать сбежал или нет. Каждый раз просыпаюсь после того, как выходит; обычно получается заснуть, видимо, не в этот раз. Взгляд падает на книжный шкаф. Единственное место, которое оказалось не тронутым.       Вопросы к нему появились как только заглянул на полки, к систематизации книг альфа подошёл удивительным образом. Точнее, когда столько книг разве их кто-то разделяет? Пусть чужие и свои, но не по категориям же. Наклонности Савелия пугают. Хорошо, что рассортированы не по оттенкам.       Хватаю первую попавшееся чтиво про психологию с мыслью: «Чтобы понять врага, нужно думать как он.» Терпения хватает ровно на двадцать страниц. Будь это альманах по химии, прочесть можно несколько сотен страниц за раз, но в послевкусии от другого вида чтива осталось слово «муть». Только больной на голову прошерстит более трёх книг. Наука о душе котируется в понимании, как выдумка. Не важно, почитаешь сотню или тысячу этих книг, чуйка сама собой не придёт. Это то, что даруется опытом.       Откладывая на тумбочку книгу, негодую на бездарно потраченное время. С другой стороны, метаться в очередной раз по дому бессмысленно, но без занятия можно сойти с ума. Надежды на быстрое освобождение, как песочные замки, рассыпаются от одного прикосновения. Сейчас стоит думать и сидеть сложа лапки, что не подходит мне по самой сути.       Несколько раз постояв вверх ногами, чтобы кровь прилила к мозгу и помогла найти ответы на недостающие вопросы, но каждый раз получаю одно и тоже, словно сознание уже решило, что «ждать — единственный вариант.»       Всё естество не желает мириться с тем, что выход из дома может лежать только через ошибку Савы. Этот хрен моржовый её не допустит, поскольку гоняется за мной не один год. Остаётся держать смирение, как монах. К обеду желание поесть берёт своё, иду на кухню разогревать рис с овощами. Кстати, альфа купил в супермаркете в отделе готовой продукции. И пусть дедуктивным методом я не блистал, но посмел предположить, что мы оба не умеем готовить. Вывод был сделан из-за отсутствия специй. Соль и черный перец, — всё, что можно было найти на кухне. Конечно, с моей стороны осуждения ноль, поскольку не во всех в местах, где приходилось жить была соль. По крайней мере, кухонная.       После обеда нащупываю книгу про фантастику, к счастью, на этот жанр выделена целая полка, есть из чего выбрать; подбираю научную и дожидаюсь хозяина дома, который придёт домой вечером. Единственный способ развлечься — вечерние беседы. Казалось бы, телевизор был в наличии, можно его глянуть, однако батарейки от пульта отсутствуют. Видимо, рысь боялась, что из такой мелочи можно что-то нахимичить.       А вот и он. Сава пришёл вовремя, в промежутке, когда книга окончательно надоела и я рассматривал потолок, что служил небом. После того, как в очередной раз угадываю последовательность действий альфы, начинаю жалеть о том, что не прочитал более двадцати страниц по психологии. Возможно, узнал бы что-то больше. Для начала он разувается, идёт на кухню, чтобы поставить еду в холодильник, далее закрывает ключи и личные вещи от дома в своей комнате и направляется в душ. Я знаю, что будет дальше. Он придёт ко мне, ляжет на живот, двадцать минут будет наслаждаться бездельем. Алгоритм не изменился, в конце концов, он возьмёт книгу и будет читать. Даю ему отдохнуть прежде, чем начать диалог, понимаю, каково́ после смены на работе.       Назначенное время приходит, он готов вставать, мой вопрос его останавливает:       — А ты? — Сава смотрит растерянно, не понимает, к чему я веду, ждёт продолжения. — Почему психология?       — Ничего особенного, — собеседник пожимает плечами. — В школе медленно из тихони я превратился в того, кого начали слушать и прислушиваться. Мне нужны были ответы.       — Ты был задротом? — спрашиваю со смешком.       Не похоже на то, что здоровенный альфа ничем, кроме книг и учебы, не интересовался. Даже мои нескромные метр восемьдесят три на его фоне кажутся шуткой. Эта та рысь точно не более двух метров в высоту или вернее сказать в длину? Такие, как он, всегда огромные; к счастью, не слишком, ещё не хватало, чтобы эти ребята проходы головой ломали.       — Я им и остался, — спокойно ответил мужчина.       — Миру повезло, что доминантные альфы спокойнее остальных, — нервно фыркаю. Увидеть его злым страшно, есть подозрения то, что он со мной сделал это были ещё цветочки; Сава был уставший и раздражённый. Скорее единственное, что меня спасло — омежья сущность, на которую без конца негодую.       — Кем ты был в школьной иерархии? — его голос постоянно спокойный, ощущение, словно общение с ним разучит различать эмоции, которые люди вкладывают в речь.       — Никем, я учился на дому, — в этот раз не жду паузы, перевожу тему, не люблю рассказывать посторонним людям подробности, — а очки у тебя были?       — Были, — он начинает улыбаться, когда я прислоняю ладони со сложенными пальцами к глазам, имитируя толстую оправу, — да, такие и были.       — А сейчас? — удивлённо переспрашиваю, увидеть его в столь хрупком аксессуаре интересно.       — Лазерная коррекция, — собеседник смотрит выжидающе, прежде, чем осторожно, словно у дамы спросить. — Сколько тебе лет? — тоже мне, джентльмен нашёлся, все равно хрен моржовый.       — Если для досье, то запиши, что тридцать, — просьба сбивает с толку рысь, едва это можно причислить к обману, — вообще двадцать восемь, а тебе?       — Двадцать пять, — если не знать, что Сава думает, то в ступоре сейчас находилось бы два человека. Впервые я выбил его разум из строя дольше, чем на несколько минут, — какая разница между реальным и бумажным возрастом?       Приятно наблюдать за тем, как скрипит мозг мужчины. Он и приблизительно не может догадаться с какой целью я назвал реальный и выдуманный факт. Отвечать не хочется, его озадаченный вид приносит удовольствие:       — Ну, я когда-то поспорил, что до тридцати меня не словят, — альфа хмыкает, и каждая фибра моей души знает, такое сказать может не каждый, слишком самоуверенное заявление, — что? Я бы так лишь половину от обещанного должен был выплатить.       Настроение моментально испаряется, я готов отдать долг в любом размере, но его уже нет среди живых. В отличие от него, те дни живы в моей памяти, больно врезаются навечно и, если бы не воспоминания, пожалуй, я бы раскололся, сказав совсем немного, чтобы заслужить смерть. Но всплывающие картины не дают покоя. Сава чувствует отчуждение, сначала не понимает, а после спрашивает:       — Он мёртв? — в точку, хотелось бы съязвить, что он экстрасенс, только сил не осталось.       — В прошлом году его словили, — это то, что мы используем на место «не знаю», равносильно «пропал без вести», вероятно, не вернётся.       — Я хочу это когда-нибудь закончить, — он ловит мой взгляд, и в его зелёных глазах отражается безнадёга. Моё молчание воспринимается как то, что я не понял сказанного, — поток наркотиков.       — Мило. Удачи. — рысь не устраивают односложные ответы.       — Я не прошу помощи, — объясняется собеседник, добавляя чуть позже, — позволь узнать, почему ты молчишь.       — В прошлом году его словили. После этого вы накрыли один из путей трафика. Помнишь? — кивок от альфы. — На следующий день меня попросили выехать на задание, — ком в горле стал равносильным с той картиной, которая воскресла перед глазами.       Перед глазами мелькнула его жена, которая сопротивлялась даже сквозь лошадиную дозу снотворного. Потому что она знала, ей придётся отрабатывать чужой грех, замаливать у тех, кто понёс убытки; я не запомнил ни её лица, ни фигуры, помню только мысль, которая пролетела: «Красивая, дёшево не возьмут». Как бы цинично это не звучало, но внешность давала ей шанс вырваться в чьи-то любимицы и наладить жизнь, а не работать проституткой до конца годности.       Возможно, его жене и правда повезло больше. Мать сначала потеряла сына без возможности захоронить, после жизнь. Её заплаканные мутные карие глаза, которые смиренно ждали свою участь – она была готова с самого начала. Последним вопросом старушки оказался: «Остальных детей не тронете?». Запомнилась её улыбка после одобрительного кивка, далее – пуля. Не одна, по инструкции всё должно быть жестоко и бессмысленно, чтобы остальные помнили, что ждёт близких в случае ошибки. В тот день мой напарник отвернулся, словно разрешая первый выстрел в голову. Из транса вывел голос Савы:       — Ты здесь? — голос вкрадчивый, боится спугнуть.       — Семьям предателей смерть, — хрипло и говорю по слову фразу, которая настолько сильно влипла в головы тех, кто в этом бизнесе.       — Господи… — его голос не дрожит, он замолкает, переваривает, вспоминает тех, кого довёл до отчаяния, расколол и вытягивал те крупицы информации, которые дают исполнителям, как я.       Лгу сам себе, не таким же. Они не заставляли тестировать наркоту людей, видели ужас поверхностно, привозили, увозили, временами убивали, но не варились в этом долгих двенадцать лет. И я добиваю его последней фразой:       — Исполнители те, кто поедут на их место, — картинка перед глазами расплывается. Вода из глаз; я не слабак, не заплачу, только небольшая слабость.       Хочется вопить, чтобы оглохнуть, не слышать мысли. Помощник, которого мне выдали, решил уничтожить остатки своего лидера и душил настолько крепко, что голос хрипит; не могу кричать. Моральные уроды все они, а я с ними заодно.       Мы молчим, оба думаем о своём, хочу спрятаться и ухожу в душ, от него подальше. Захватываю несколько его вещей из нижнего шкафчика. Хочу смыть с себя воспоминания, как фантомную грязь. Включаю холодную воду настолько, что первое время тело сжимается, а на выходе из кабинки – дрожит. Трудно страдать или грустить на морозе, бодрит, если и он не в состоянии помочь, то следующим спасителем может оказаться алкоголь. Кратковременные запои — лучшее, что можно себе позволить. Такие периоды помогают справиться, идти дальше, но кажется, что я уже дошёл до края.       На самом деле, пришёл назад в комнату, это не конец, не край и не обрыв. Смирение, что вселяет ужас в каждую клеточку тела, непонятное для тех, кто не терял полностью контроль над жизнью, не зная для чего, спрашиваю:       — Могу попросить сигаретку? — ответ на вопрос очевиден, но стоит хотя бы попробовать.       — Я бы дал, только есть один момент, — его глаза упираются в живот, и я напрягаюсь, какое-то время пытаюсь переварить, что этот жест может значит.       С улыбкой на лице закрываю тело таким образом, словно перед ним стою, как голая женщина. Одна рука скрывает грудь, вторая промежность, пискляво сказать не получается, только сипло:       — Извращенец! — грустить надоело, хочется отвлечься.       Рыси не весело, она видит красные глаза и синие губы. Мне неловко от его наблюдательности, замечает слишком много. Внимательный мужчина — это не счастье, а горе в доме, он начнёт лезть носом не в своё дело, как сейчас. Лапы рыси хватают голубое одеяло, закидывают на мои плечи, а тело обнимают. Горячие ладони остаются на спине; он весь горячий и прижимается, вдыхает запах, который перестал смываться, урчит от удовольствия. Альфы никогда на моей памяти не издавали столь приятных звуков.       И я искренне не понимаю в чем дело, опускаю голову, в ответ вижу только темечко. Подсознание реагирует быстрее, чем сознание, и прижимает за плечи чужого человека. От неожиданности Сава поднимает голову, оголяет мимику, расслабленное лицо с полуулыбкой и немигающим взглядом, а после снова ныряет с бо́льшим удовольствием. Представление о вторичном поле не сыплется, скорее перестраивается. Видимо, те, кто утверждают, что вязка работает сильнее на омегу — ошибаются, дело обстоит наоборот.       — Холодный, — констатирует он факт, — попробуй мыться в тёплой воде, заболеешь.       — Да… — притворяюсь послушным, не идеально, но как могу.       Только тело нагревается, альфа отпускает, уходит за книгой, я растерянно смотрю ему вслед. Этого не может быть. Сава не тот, кто посыплется, или всё же тот? Ложусь рядом, опираясь спиной в стену, не спуская взгляд с него. Он задаёт стандартный вопрос между делом:       — Цвет? — у него больные предпочтения, не знаю, что пугает больше: желание меня обнять или спрашивать подобные вещи.       — Зелёный, — выбор удивляет собеседника. Несколько секунд молчания, после рысь включает подсветку. Рассматриваю его снова, не могу понять, почему он не дикий, как положено хищникам.       — Можно коснуться? — не знаю, как альфа пришёл к этому выводу, здесь цепочку не найти. Всё ещё не сомневаюсь в том, что это вопрос, а не предложение.       — Нет, — нужен ли ответ — загадка, ей и оставалось до момента, пока собеседник не кивнул.       Мы молчали, есть какой-то кайф находиться возле кого-то и молчать. Приятно не ждать подставы, смириться с ситуацией и положением не получилось, но не впервые жопу продавать. В этот раз за жизнь? Она нынче подорожала или тело обесценилось. Сава отложил книгу про депрессию, взамен взял не менее увлекательное чтиво «В постели с абьюзером». Мой тихий хохот оценили как благодарность за тонкую шутку, чуть позже он снял обложку, которая книге не принадлежала, стервец. Его юмор, как и некоторые высказывания, нужно понять. Возможно, я пропускаю уйму вещей, которые для него очевидны, как белый день.       Вечер и ночь проходят без происшествий и разговоров, утром альфа впервые задерживается, какое-то время смотрит в мою сторону, а после очень тихо подходит к тумбочке, оставляет бумагу и совсем небольшой кусочек карандаша. Этим обрубочком дерева с грифелем внутри при всём желании не подавишься. О том, что это можно всадить в горло и речи идти не может. Чуть позже выясню, на бумаге написано ровным и обыкновенно некрасивым почерком: «Если захочешь что-нибудь рассказать».       Дочитываю книгу, прежде, чем встать на руки, опираясь о стену, думать о побеге сейчас приоритетнее, чем жалеть ноющие кисти. На третий подход мозгового штурма голова не выдерживает и выдаёт сомнительный, но план. Точилка. Если исписать карандаш, можно заполучить её, после и лезвие попробовать выковырять. Острый предмет даёт шанс свалить, далее ситуативно, либо убить Саву, либо вскрыться.       Укладываю жопу на пол, какое-то время думаю, что можно написать, не текст же с книги переписывать, слишком подозрительно, несколько фактов безобидных пролетают в голове, но всё это не то.       Мельком пролетает мысль нарисовать цветы. Напоминание об Анисе, которая без конца о них рассказывала. Её отдушиной в одиночестве стали цветы, моим — химия. На пальце виднелся след от кольца, слишком долго с ним ходил, сейчас это напомнило ошейник для нас двоих. Теперь мы вдвоём свободны; снимаю украшение и кидаю его в щёлку окна, отныне мы свободны.       Начинаю рисовать, руки неумело изображают растения, которые голова может вспомнить. Вышло некрасиво, не объемно, рисовать я никогда не умел, вспомнить удалось всего несколько названий: базилик, аконит, гиацинт и кактус, некоторые цветы пришлось закрашивать, не уверен, что это сделало лучше, но помогло исписать карандаш.       Видимо, рисовал я долго и вдумчиво, поскольку Сава застал меня в самый неподходящий момент. Когда стоял на руках и пытался вспомнить название изображённых цветов, альфа подошёл, присел на корточки и спросил:       — Что ты делаешь? — он выглядел и звучал утомлённым.       — Думаю, — руки начало потряхивать от перенапряжения и боли, но сдаваться, когда он рядом, я не намерен.       — Думать можно и сидя, — бурчит, как и остальные мужчины, когда недоволен.       — Мне нужна кровь в голове, — ответ его не радует, потому что этот гадёныш как всегда понимает больше, чем нужно.       — Оригинально, — реакция Савы забавная, слегка ядовитая, но честная, — давай я отвернусь и притворюсь, что ты стоял очень долго, а ты перестанешь красоваться и думать, как сбежать?       — Не угадал, — уличать его в ошибках приятно, — я вспоминаю названия цветов.       Он отходит, как и говорил, поворачивается спиной, находит рисунок на тумбочке. Медленно спускаюсь, но в конце концов громко ударяю стопой о пол; уверен, что он доволен подчинению, рысь стоит с задумчивым видом, а после спрашивает:       — Базилик? Разве он цветок?       — Не знаю, Аниса его выращивала в горшке, — всё, что дома и в цветочном горшке — цветок, иначе смысл теряется. С другой стороны, у нас была и пальма, а она дерево.       — Сестра? — он прерывает внутренний диалог, к лучшему.       — Да, — оцениваю ситуацию прежде, чем спросить, — плохой день?       — Ужасный, — честно отвечает Сава, после садится рядом, не выпуская рисунок из рук, — можно побуду рядом?       Что-то новенькое, мой кивок даёт ему разрешение. Оказалось, что скрыта подстава, альфа улёгся на колени головой. Опускаю взгляд, и зелёные глаза уставились прямо в мои. На нём написано, что рысь съедает тоска, вязаный близко, но он его так и не коснулся за эти несколько дней.       — Вспомнил названия? — наконец-то этот взгляд достаётся листу, а пальцы аккуратно очерчивают одну из частей, чтобы узнать. — Этот?       — Мимоза, — альфа продолжает расспрос, следующий цветок у самого вызывает затруднение. — Не помню, — делаю паузу прежде, чем припомнить, — кажется, хризантема.       — Ты любишь растения? — видимо, познаний во флористике мужчина не ожидал с моей стороны.       — Нет, сестра любит, — говорю ядовито, не нравятся эти стереотипы, — не все омеги любят цветы и розовый с бантиками.       — Тебе досталась любовь к ножам, химии, взрывчатке… — звучит пренебрежительно, словно это не имеет место быть. — Что ещё?       — Коты, — отвечаю честно и безобидно, знаю, что это вызовет чувство вины. Но на войне все средства хороши.       — Прости, проблемы на работе, — сработало. Задел мозгоправа – это успех, может смогу добыть информацию. Мужчина устраивается удобнее, не хотелось бы трогать уставшего человека, только сейчас не та ситуация, чтобы его жалеть.       — Забей, вечером их должны были убить? — Саве приходится думать прежде, чем понять, о ком я. Это маленькая месть за каждую замудрёную фразу.       — Пытать, пока ты смотришь, хотели надавить на эмпатию, — мы смотрим друг в другу в глаза и он выдаёт тихое, — не получилось бы. Ты знаешь слишком много, чтобы просто расколоться.       — Больше, чем они, но по сути почти ничего, — почти не ложь, с философской точки зрения, человечество ничего не знает, по крайней мере, это любил повторять Рин.       — Можешь дать подсказку? — прямо, возможно, это и подкупает, и я решаюсь сказать безобидную чепуху.       — Это не вы откусываете хвост Уроборосу, а он сам себе. — раньше мне нравилось представлять, что наша организация змея, которая поедает свой хвост. Это приятнее, чем думать, что она избавляется от отбросов отдавая их на поедание.       — Знаю, — значит, нужно придумать что-то ещё. Про то, что политики наших стран глубоко в это завязаны — очевидно. Зачем это говорить? Для объёма, обманчивого ощущения, что иду навстречу. На каждого книжного червя найдётся опытный наёбщик.       — Телефоны, те, которые вы изъяли, вы что-то нашли? — интерес что-то спросить побеждает. Всегда хотелось заглянуть в то, что они нарыли, особенно узнать почему не накрыли всё давно к чёртовой матери.       — Нет, мы точно знаем, что вам из них приходили инструкции. Информация самоочищается, а телефон превращается в кирпич, — он ждёт чего-то полезного. Увы, в этой сфере я практически профан.       — Потому что вы ищите что угодно, но не то, что надо. Вы ищите вирусы, программы, программистов, — моя мысль ему ясна.       — Телефоны… — точно понял.       — Это лишь предположение, — предупреждаю я. — Думаю, если словить кого-то повыше, они видят картину лучше.       — Ты можешь ещё что-то сказать? — столько надежды в его глазах. Он верит, что я сейчас помогаю. Бедный зайка.       — Только мелочь, — в его глазах читалось, что в нашем деле не их бывает, — есть наркотик, который в течение недели становится ядом. Он вызывает течку у омег. Точнее, там два вещества нужно смешать и вовремя выпить.       — Мне нужно больше данных, — он встрепыхается, но не слазит с моих колен. — Такое не должно попасть в оборот.       — Срок годности не позволяет осуществление транспортировки на расстояния более сотни километров, — объясняю я.       — Почему ты мне это сказал? — выдать то, что он может проверить только со слов таких ребят, что попали в западню. Сейчас не поможет и является бессмысленным, но оправдания в кармане есть.       — Пока что я предупредил. Может, перед смертью мало кто упоминал, как трахался с омегой под наркотой? — эта тема раздражает, я почти рычу, хотя это сиплость.       — Ты пробовал? — никто эту дрянь в своём уме не попробует, он знает.       — Нет, — хочу перевести тему, не думаю, что я могу рассказать больше без последствий, — почему ты доминантный? То есть, у тебя родители особенные? Или ты что-то принимал?       — В роду давно не было омег, несколько поколений подряд, — фраза сбивает с толку. То есть, альфы жили только с бетами? И насколько долго подобное должно происходить?       — Почему? — он не отвечает, банально не успевает; мы оба слышим звонок телефона из его комнаты, Сава смотрит обречённо прежде, чем встаёт и направляется к выходу. Решаюсь спросить то, что не стоило знать. — Кто-то из моих ребят выжил?       — Гад, — ответ совсем не удивляет, всё же этот чёрт привык выкручиваться, как уж на сковородке.       Думаю, он знал много интересного. В голову пришла забавная мысль, вызывающая улыбку, их разговор могут понять безумцы или гении, два человека, что без конца говорят загадками встретились в равном бою. Хотя, нет… Не равном, Сава тот, кто требует информацию.       Отправляюсь поесть впервые за сегодня. В холодильнике лазанья, не полезно, главное — вкусно. Пока микроволновка греет и катает еду, задумываюсь, ест ли такое рысь. Если вспомнить его размеры, да, скорее всего не перебирает.       Читаю книгу, стою вверх ногами, пялюсь в окно на осенний сад. Скука сжирает, а когда становится совсем темно, засыпаю. Кошмары меня редко беспокоят, как и сны. Но только вижу картинку, сразу знаю, что будут мелькать воспоминания, которые хотелось бы стереть. В этот раз, как и во многие другие темнота.       Просыпаюсь, когда начинаю ощущать взгляд на теле, открывать глаза не намереваюсь, пусть думает, что сплю. Сквозь сон не услышал, как Сава пришёл. Он пахнет адреналином, опасностью и другими альфами. Его запах впервые кажется настолько знакомым и родным.       Рысь садится рядом, начинает поглаживать несколькими пальцами скулу, на которой почти зажил синяк, и молчит. Он не из тех, кто будет рассказывать про то, что творится на работе. Тихо несёт свой крест, который выбрал сам. Ему сейчас не нужен секс, Саве хочется тепла. Он либо гений, либо решил побыть идиотом. Его действия, как выстрел в ногу себе же, ему нельзя позволять мне приблизиться. Чем ближе мы будем, тем крепче буду сдавливать удавку на чужой шее.       Альфа не выдерживает и касается своим лбом моего, жадно вдыхает запах корицы с гвоздикой, едва ли не рычит, сдерживается, чтобы не шуметь. Этот жест облегчает понимание, не нужно надевать ему петлю на шею, он это с удовольствием сделал сам и отдаёт конец верёвки ко мне в руки.       Не знаю, сколько времени прошло прежде, чем Сава ушёл. Несколько минут или же их десятков. После этого не уснуть. То, что он творил, взволновало. Грозный мужчина, который крепко своими лапами вцепился в наркоторговлю, сейчас сдаётся в руки какой-то омеге. И мне немного его жаль, он выбрал не того.       Вспоминаю, что забыл попросить точилку, поскольку зарезать альфу теперь – вполне реальный вариант. Прости, зайка, я всего лишь хочу жить.