Сгорая дотла

      Просыпаюсь, всего передёргивает от воспоминаний. Долго не могу собраться с мыслями, что это блять было. Настолько реально, что голова разболелась. Вдобавок, безумно жарко. Лежу, укрытый целиком, как гусеница, которая бабочкой не станет.       И то, что снилось… Пытаюсь хоть как-то проанализировать, но бесполезно, похоже на фантазию. Выныриваю лицом, чтобы охладиться и подышать. Темно, глухая ночь. Только рука Савы на щиколотке, где должен быть браслет. Соизволил снять технику, теперь сидит у ног, словно верный пёс.       Живот болит, словно кто-то изнутри пытается выскрести матку. Блять, пусть это очередная боль, которая хер знает из-за чего, а не предтечное состояние. Кажется, он говорил, что запах странный, а сейчас сидит рядом, как Цербер, повышенный аппетит, боль, сон приснился. Да, это оно. Переворачиваюсь на живот и радуюсь тому, что сегодня понедельник. Рысь должна побежать вприпрыжку на работу ловить добычу. Ситуация ухудшается, когда слышу:       — Спишь? — в ответ закрываю глаза, а он продолжает шептать: — Опять бессонница.       Хотя бы полдня он не будет видеть моего рандеву в ванной, и можно будет спокойно подумать. Это был сон или реальность? Мы договаривались с ним? Могу ли я доверять хотя бы одному его слову? Или мне стоит верить только себе? Крепко сжимаю подушку, чтобы как-то успокоиться, снам я доверяю так же, как и ему; нужно проанализировать данные. В одиночке я не был, значит, верить нельзя. Или нет? Он говорил про саботаж. Хорошо, что в словах было важного?       Был разговор про пару месяцев пожить у него, значит, дата о которой он упоминал не про смерть, а про документы? Ладно, позже спрошу. В память врезается фантик, он точно выпал из его куртки. Презерватив. Неужели он его бы не использовал? Нет, меня даже сполоснули для него. Всё можно свести на очередную странность, нужно что-то более весомое.       Вытекала ли из меня сперма? Пять минут дела, почему я это не запомнил? Штаны вроде были чистые, а я почти высохший, даже если презерватив порвался. А беременность?       Сава обвёл меня вокруг пальца, как ребёнка, какое я тупое мудло. Он знал, что я не загляну в инструкцию, тест может не адаптирован для мужчин. Или я проснулся посреди ночи и леплю херню, потому что не хочу верить в реальность происходящего? Хорошо, он стратег, нужно примерить его стиль мышления.       Альфа хочет свадьбу, если он меня попробует взять ещё раз, понимает, что я могу отомстить, когда получу какую-то власть. Жопа в безопасности, отлично. А наебать меня на пару месяцев бессмысленно. Прихожу к мысли, что ему смысла пиздеть мало, а если продолжу подвергать все его слова сомнению, снова начну задыхаться. Однако вопрос остаётся открытым.       Могу ли я примерять такую логику на него? Умный ли он или молчаливый? Сколько мы бы не говорили, понять не могу. Пусть будет сын, он от меня по большей части интеллект получит. Бля, вот бы от моей матери передался ум. Каким будет охуенным. Главное, чтобы на наркотики не подсел, как она, и на алкоголь, как я, остальное уже мелочи.       Если так подумать, он неплохой вклад в генофонд: зелёные глаза, светлые волосы, он и больше в несколько раз, даже телосложение другое.       Интересно, Сава вкурсе, что я не могу альфу родить и выносить, а только омег или бет? Хотя это гипотеза, может, получится. Лишь бы ребёнок не был омегой и мужчиной одновременно, в случае болезни только молиться. Вроде так и выживают только здоровые, но не хочу, чтобы это касалось как-то моей семьи. Когда учёные перестанут интересоваться здоровьем только мужчин и альф. Рысь перестаёт стесняться и уже громче говорит:       — У тебя выражение лица меняется, когда ты думаешь, — был бы ты такой внимательный, прежде, чем меня ебать.       — Я хочу полежать молча, — отказываюсь от благородного предложения. Мы перед сном говорили, во сне почти говорили, а теперь проснись – и опять. И без тебя плохо.       — Хорошо, — соглашается, но всё равно делает по-своему: — Почему не спишь?       — Ты разбудил, — хочется отвернуться, однако перевернуться на спину или бок — плохая идея. Единственное спасение, чтобы точно не оставить выделения по всей постели, а держать их в себе, пока сплю. Бедная Аниса, она не могла регулировать позой это. И не ныла, как я, что ей больно.       Надеюсь, в этот раз тошнить не будет. Уебанский организм, надо было унаследовать хер знает от кого мутацию, чтобы потом страдать. На войну кого? Омег мужчин с остальными. Рожать после окончания и в тяжёлые времена кому? Нам, конечно, сука, нас по кругам ада любого пола решили прокатить, вдобавок, везде ебут, как тварей, потому что женщин жалко. Конечно, есть конченные, которым и их не жалко, но блять.       В какой момент общество решило все загоны на нас отыграть? В армии будь смел, как лев, дома крась губы помадой и глаза какой-то цветной хуетой, хоть фломастерами, а то нихуя не понятно, что ты омега. И юбку на жопу натяни, а потом убегай от ебанутых, считающих тебя пидором.       А женщина? Какая тебе, нахуй, женщина? Иди по мужикам, можешь родить — не выёбывайся. И всем похуй, что сперматозоиды вполне рабочие, и потомства больше дашь. Особые законы, чтобы тебя не пихали во всю хуету с мужиками? Нет, дохуя хочешь, ты не особенный, скажи спасибо, что жить даём. Ладно, я разгорячился, нужно успокоиться. Сажусь, беру двумя руками подушку и начинаю бить её о стену:       — Сука, пиздец, — глухой стук о поверхность успокаивает. Раньше удавалось избавляться от злости в драках, сейчас приходится брать старый метод, лучше, чем ничего. — Как заебал весь этот цирк.       И только, когда слышу чужой голос вспоминаю, что на самом деле не один, за всем наблюдает, вероятно, прихуевший от жизни Сава:       — Я подозревал, что у тебя настрой не из лучших, — мягко начинает он, добавляя безобидное: — Обоснуешь?       — Обсоснуешь, тебе не понять, — напоследок делаю пару ударов и кладу подушку на место. Поворачиваюсь к нему, чтобы рассказать: — Произошло резкое снижение эстрогена и прогестерона. Тебе весь курс влияния гормонов на поведение человека провести?       Он смотрит недолго, молчит и раскрывает руки, приглашая в объятия. Кажется, шутит, я только что едва на него не кричал. И я уставился, не могу поверить в то, всё серьёзно. Кивка с его стороны недостаточно, чтобы поверить в то, что всё пройдёт нормально, ещё душить начнёт. Сава прикрывает глаза и говорит:       — Предлагаю дофамин, — он спокоен, скорее, как удав, чем рысь. И умён примерно так же, поскольку от части ошибся, ладно, в его псевдонауку я не углублялся, он в биологию – тоже. Простительно.       Эта идея не вызывает сопротивления: я знаю, что прикосновения могут помочь. Будет физически и морально легче. Подползаю к нему. Надеюсь, я об этом решении не пожалею.       Прижимаюсь к нему, он снова холодный; оставляю ладони на лопатках, жду ход любителя лезть, когда не просят. Он остаётся вполне приличным человеком, кладёт руки на спину, словно понимает, где находится то самое «допустимо». Только я чувствую, что с ним безопасно, шепчу ему на ухо:       — Окситоцин, выделяется при прикосновениях, — да, с душнилой жить, по душному выть. — Дофамин служит для мотивации и награды.       — Запомню, — расслабленно говорит он. Провожу пальцами по мышцами на спине, чтобы убедиться в предположении. Да, они не напряжены, как и альфа, на полном расслабоне.       Теперь понимаю, как себя ощущают собаки и коты, когда их тискают. Ты опасный хищник, но нашлось существо побольше — и моментально вся твоя свирепость в чужих глазах аннулируются. Для него ты — мягкая игрушка.       Но если подумать, Саву кроет. С невестой не удалось, на работе проблемы, бессонница ебашит не первый раз, пусть нихера не оправдывает, но у него не лучший период в жизни. Я тоже мудачил, когда плохо всё шло. Вроде, и не жалко, но чисто по-человечески могу понять. Наиграется и успокоится, главное, чтобы не привык.       — Легче? — мягко уточняет он.       Паршиво понимать, что ответ — да. Боюсь его по какой-то инерции. Вблизи рысь не такая и страшная, большая и мягкая и зубы не скалит, за приколы не кусает, пытается быть цивилизованной. Остаётся вопрос, который в обычной обстановке задать можно, ещё бы достать ответ:       — Почему ты спокойный?       — Не я спокойный, а ты эмоционально нестабильный, — подмечает он. Почти готов с ним согласиться.       — Допустим, — шепчу я, однако узнать больше никак не получается. Пытается перевести тему, добавляю уточняющий вопрос: — Тебя это всё не злит?       — Нет, — отмахивается альфа. Его зачали два партизана, хуй да нихуя не вытянешь.       Нужны новые стратегии, которых в запасе не осталось. Ощущаю прикосновение к щеке, он уткнулся кончиком носа и проводит по ней, когда место заканчивается, начинает тереться колючей щетиной. Метит, словно есть кому подобраться.       Лишь бы дальше поглаживаний дело не зашло. Хотя вроде и не страшно, тем более успокаивается минут через пять, когда пострадали все щёки от расцарапывания. Ласковый — пиздец. Он сгибается почти пополам, чтобы положить подбородок на плечо. Похоже, продолжения не будет, шепчу:       — Я думал, поцелуешь, — оглашаю мысли вслух.       — Предпочту дождаться первого шага от тебя, — оглашает он. Похоже на шутку, но тон говорит об обратном. Стоит попробовать. Странно, что я раньше об этом не думал.       Пытаюсь сравнить все «за» и «против». Он и не принуждает, однако закончиться может не просто плохо, а пиздец как плохо. Но если его кукуха и без лишней хуйни в авиарежим переходит? Никогда не угадаешь. Определить в какой разряд отправить эту идею не ясно. Сосредоточиться не получается.       Сава словно чувствует вопрос, который меня беспокоит или у него затекает шея. Он расправляется, даёт возможность выполнить задумку. Гори сарай, гори и хата. Протягиваю руку в сторону его лица. Когда начнётся течка, не отверчусь, стоит начинать сейчас. Ладонь в нескольких сантиметрах дрожит, дёргается вперед-назад. Я настолько ненавижу то, что он альфа?       Первая попытка поцелуя идёт по пизде. Пусть я и касаюсь его щеки кончиками пальцев, но желудок резко сворачивает, к горлу подступает фантомное ощущение тошноты. Да, в предтечу не до нежностей, я помню, организм.       — Забудь, — едва говорю это, как чувствую на глотке чужие пальцы, которые ощутимо скользят, слегка давят, заставляют поднять подбородок.       Вот я и доигрался на рояле его нервов. Пришло время получать награду в виде похоронного марша. Невольно смотрю в зелёные глаза рыси. Она не будет ломать или убивать, предпочтёт живую добычу. Зрительный контакт провоцирует, но я не могу ничего поделать.       Когда он приближается, я чувствую облегчение, сродни тому, когда нас поймали. Не смотря на всё, он нежен. Буквально. Его губы касаются щеки, несколько раз, коротко, в разных местах, пока тело невольно цепенеет.       Это длится, может, несколько минут, я понимаю, что он не хочет большего, потому что руки лежат на месте. Пусть временами он сжимает и разжимает ладонь, но она остаётся лежать на спине. Когда он прекращает, я не могу поверить, в очередной раз везёт и обходится. На всякий случай уточняю:       — Это всё? — звучит, словно я хочу продолжения, зависаю от тупости, которую вытворил.       — Мой максимум, — признается Сава.       — В плане? — его глаза невольно опускаются на промежность, он не успевает сформулировать, прежде, чем я задаю вопрос: — Ты не контролируешь эрекцию?       — Я обозначил: мой предел достигнут, — коротко говорит альфа. Да, разгон как у машины. Нет, по молодости не настолько сильнее должно работать, если ему не пятнадцать.       — Это значит, что я в твоём вкусе? — пытаюсь спросить между делом, как всегда не получается. Несколько минут назад я не мог отвести взгляд, а теперь физически не выходит смотреть в эти зелёные глаза.       — Лука, более не упрекай меня за недогадливость, ты от неё страдаешь гораздо сильнее, — похоже, я разбудил стерву.       Замолкаю и втыкаю в его грудь. Да, он по мужикам, но это же не гарантия. Ещё и за догадливость докопался, и нихуя от неё не страдаю. Она скорее мне даёт спокойно пожить, поскольку как переваривать все события в жизни — загадка. Однако вопрос стоит ребром:       — Как я должен был понять? — звучит неловко, словно меня застали за чем-то постыдным.       — Шутишь? — мозг игнорирует сказанное, но не увиденное. Он смотрит на меня, словно я дурак. Слышу осуждение в словах: — Набор факторов, которые на это указывают, тебя абсолютно не смущает?       — Это потому что я с ебанцой? — Сава упоминал про странных, которых любит. Он так намекал, на меня? Пизда, с его намёками буду сто лет думать, что он хочет сказать. Ёбанный насрал, сколько всего я не понял и не пойму. Уточняю сразу: — Тебе все ебанутые подходят?       — Нет, ощущения подсказывают, — шепчет он. По крайней признал, что ему по вкусу ненормальные.       — Какие? — спрашиваю, а в ответ молчание. Непонятно, думает рысь или морозится, одно другому точно не мешает. В прошлый раз сработало. Начинаю поглаживать его по лицу кончиками пальцев, мягко добавляя: — Расскажи.       Он прикрывает глаза от удовольствия или от попытки найти терпение. Почему-то я вспомнил, что он говорил о достигнутом пределе, едва пытаюсь убрать ладонь, как её прижимают обратно, трётся.       Пиздец. У меня сейчас нихуя не располагающий фон для ебли, а значит, на него тоже работает. Выходит, опасаться нечего. По крайней мере теперь ясно, почему я почти страх потерял. Поглядываю на альфу, нежится, подсознательно всё понимает, а если надавить сильнее? Начинаю поглаживать вторую щёку, замечаю, как он окончательно расслабляется и тихо сдаётся:       — Покалывает пальцы, давит в груди, — признаётся, словно в одном из смертных грехов.       — Похоже на симптомы инсульта, — почему-то это первое, что приходит в голову. Опускаю его лицо, чтобы взглянуть в зелёные глаза и попросить: — Улыбнись.       Он выполняет просьбу, вполне искренне, кажется, шутка ему понравилась или то, что его облапали. Сава молчит, особо не двигается, смотрит. Под его взглядом находиться трудно, угрожающий, особенно ночью, когда в глазах отражается лунный свет. Будь он немного меньше, был ли бы настолько пугающим? Сомневаюсь. Слышу просьбу, которую трудно не выполнить:       — Не пытайся убежать, хорошо? — последнее слово звучит тихо, практически не слышно, хотя мы сидим довольно близко.       — Хорошо, — соглашаюсь, выбора особо и нет, как и шанса сбежать. Поглаживаю щёки – щершавые. Ничего не изменилось с прошлого вечера. — Ты снял браслет навсегда?       — Он заряжается, — и снова к нему вернулась уверенность, а ко мне пришло разочарование.       — Мне и так отсюда не вылезти. Зачем ещё и он? — возмущаюсь, пытаясь выторговать немного воли.       — Не намерен рисковать, — отказывает альфа, словно назло.       — Ясно, — соглашаюсь, будто моё мнение повлияет. Тянусь к его губам.       Дальше нежного прикосновения заходить страшно, особенно, когда он плотно прижимает к себе за поясницу. Тела быстро разогреваются друг о друга, становится душно, отстраняюсь. Хочу убедиться, что всё ещё нормально, смотрю в зелёные глаза, блестят, похоже, опасности нет, дожимаю:       — Сними, когда посчитаешь нужным, — похоже, этот шёпот попадает в самую точку.       Рысь приближается обратно, снова начинает целовать лицо. Губ не касается, нахожу в этом что-то забавное и колючее. Остатки напряжения сходят на нет. Природа и его попытки быть хорошим человеком дают гарантию безопасности.       Сава спускается едва ниже, расцеловывает шею, носом упирается в подбородок, слабо давит, чтобы я приподнял голову. Мышцы сковывает, но под давлением я сдаюсь и выполняю. Он останавливается и говорит:       — Пора собираться на работу, — оглядываюсь на окно, не скажу, что светло. Поворачиваюсь в сторону, а он с каменным выражением лица устало проговаривает: — Подходи позже, чай попьём.       И хуй пойми, что у него на уме, когда он убирает руки и уходит. Причём так, словно ничего не случилось. Может, к лучшему, его ответственность вполне могла спасти меня от пиздеца, который я как всегда устраиваю.       Сколько минут я выдержал наедине? Пять? Пятнадцать? Двадцать? В любом случае — недолго. Живот снова начало что-то скрести изнутри. Тоска вернулась быстрее, чем должна была. Отвлечься нет на что, а желание прибиться к кому-то возникает само собой, единственный человек, который есть — Сава.       Иду в ванную, и только когда дверь открывается, я понимаю, что звук текущей воды был отсюда. Он спокойно моется в душевой кабинке, к счастью, ничего лишнего не видно. Пар осел на прозрачной поверхности, видно только силуэт. Похоже, этот хищник предпочитает кипяток, поскольку появляется полное ощущение, будто его там варят. Оставляю открытой дверь, иду к раковине, слышу громкое, но абсолютно неэмоциональное:       — Лука, тебя не учили стучать? — не понимаю претензии, поскольку я так делал не одну сотню раз с коллегами, как и они со мной. Он же не женщина.       — Если стесняешься, закрываться надо, — подмечаю, прежде чем начать умываться.       — Ты не планируешь выходить? — уточняет он, словно не понимает, что мне абсолютно похер. Да пусть хоть эксгибиционистом станет. Хотя у него не то, что нет склонности, а наоборот, штаны будет натягивать всем.       — Нет, — пока вода стекает по коже на футболку, я внимательно присматриваюсь к силуэту в отражении зеркала, чтобы с чистой совестью заявить: — Твою голую жопу не видно.       — Спасибо, что обратил внимание, — бурчит альфа, на что могу лишь пожать плечами.       Вспоминаю зачем пришёл и начинаю чистить зубы. Интересно, а у них можно достать не мятную зубную пасту? А то ёбанный маркетинг по всему миру сделал её такой. Хотя можно взять детскую. Сава покрутит у виска пальцем, если я попрошу не мятную, или нахуй пошлёт? Скорее, посмотрит, словно я дурак. Но от этого запаха против воли становится грустно.       Видимо, я крепко задумался о глупостях, поскольку не заметил, когда он вытерся. Рысь вышла из душа сухой, с одним белым полотенцем на плечах, которое закрывало груди. Зачем было только намекать в сторону выхода, ни капли стыда, что прекрасно.       Он пошёл в сторону стиральной машины, где лежала чистая одежда. Его кожа едва загоревшая, с несколькими беловатыми шрамами, которые располагались на лопатках. Пусть я подсматриваю через зеркало — это трудно не заметить. Сплевываю пену в раковину и говорю:       — Теперь видно, — к счастью, лицезреть я удостоился только его жопу, замечаю след от зубов на ягодице. — Хуя, а кто тебя укусил?       Пока умываюсь ещё раз, слышу короткое:       — Собака, — отшучивается, словно я не вижу разницу между зубами пса и человека. Только поднимаю голову, как он уже оделся, как в армии, стоит в чёрных семейках и натягивает классические брюки.       — Со вставной челюстью во рту? — самому весело от предположения.       Сава подходит ко мне и опускается на корточки. Достаёт поочередно принадлежности для бритья, пока я усаживаюсь на место возле раковины, пока оно пустое.       — Бывший на память оставил, — он выставляет всё неподалёку: пенку, лосьон и бритву, её в последнюю очередь.       — А почему не что-то более символическое? — перевожу взгляд на торс, когда он встаёт. Получается рассмотреть остальные отметины, их немного, но они разные. Какие-то от ожогов, какие-то от порезов, находятся даже полосы растяжек. — Украшение например.       — Символичное, — поправляет он, пока взбалтывает баллончик с пеной добавляя: — Подозреваю, слишком банально.       — Не душни, — прошу тихо, рассматривая растяжки. Не часто встречал их у альф, хотя у самого все ноги и бёдра в них. Белые полосы выглядят как узор на шерсти рыси. Перевожу взгляд на его лицо, возникает вопрос: — Борода быстро растёт?       — Да, раз в сутки брею, а у тебя? — в ответ спрашивает Сава, пока наносит пенку на лицо.       — А? — сначала не могу понять шутит ли он. Нет, вполне серьёзно уточняет, видимо, слишком сосредоточился, чтобы догадаться, что нет. — Структура волос не та, но может быть пушок.       Сижу возле раковины и наблюдаю за тем, как мужчина бреет лицо. Иногда я таким промышлял с коллегами, есть в этом что-то гипнотизирующее. Впервые вижу его настолько сосредоточенным. Он орудует бритвой, плавно обводит подбородок, оттягивает кожу второй рукой. Забавно наблюдать, как он поджимает губы, в принципе использует хоть какие-то движения мышцами лица помимо скромной улыбки. Сейчас с ним толком не поговоришь. Остаётся наблюдать.       Он напоминает Деда Мороза, который постепенно теряет бороду вместе с магией. Правда, на месте бороды у него щетина и пена. Он умывается, проверяет, остались ли недобитые участки. Когда их не находит, хорошо вытирает лицо от воды.       Полотенце приоткрывает его грудь, на которой находится татуировка. Девятиконечная чёрная звезда, внутри которой инь и ян окружённые небольшими звёздами. Похоже на тюремную. Часто встречал у наших схожие мотивы, но разбираться в них так и не научился.       Он не даёт рассматривать, спокойно идёт назад и берёт со стиральной машины белую рубашку. Ему не нужно даже надевать её до конца, чтобы я признал: выглядит охуенно. Что невозможно не прокомментировать:       — Хуя, сразу видно, не в подворотню идёшь, — на мои слова он благодарно кивает.       — Дресс-код компании, — объясняет альфа. Он поглядывает в мою сторону, чтобы я не схватил бритву, от чего чуть медленнее застёгивает рубашку. Интересно, что я ему сделаю? Ноги побрею, чтобы на работе посмеялись?       Отсаживаюсь на несколько сантиметров к краю стола и гордо отвожу голову. Тоже мне, серийника нашёл. Взгляд снова падает на него, бля, к нему остаётся много вопросов:       — Ты на пошив заказываешь, или у вас есть магазин для гигантов?       — Магазин, — спокойно отвечает Сава, уточняя, словно чувствует подвох: — Чего ты хочешь?       — Походить за тобой хвостиком, побесить, всё равно делать нечего, — а что скрывать? Он и так всё понимает. Хотя… Осматриваю его снова и осознаю, что ошибаюсь. Вероятно, когда за ним следовали омеги, он не понимал с чем это связано.       — Почитай «Кармелиту», — за это выражение я могу лишь посмотреть на Рысь, словно она мне предлагает несусветную глупость.       — Я хотел послушать порно, а не историю бедной цыганки, — не могу не возмущаться, поскольку романчик на то и романчик, чтобы быть слегка притрушенным. До меня доходит, как это звучит без контекста, когда вижу, что он не по-детски завис: — Нет, не то, чтобы я хотел слушать порно. Ты бы смешно это читал.       — С чего ты взял? — спрашивает Сава, словно не слышит свой абсолютно спокойный тон, который практически никогда не меняется.       Кладу ногу на ногу для большего антуража, приглаживая волосы, и поворачиваюсь к нему полубоком. Пытаюсь изобразить его голос, однако получается, словно у робота:       — О, да, — простонала она. В момент, когда Пьер Мудлос безумно лобызал её кресла, — он слегка фыркает от смеха, застывает на месте. Ощущает драматическую паузу.       — Правильно говорить «чресла», — он поправляет в очередной раз, на что я тихо шиплю, чтобы не выходить из образа.       — Боже мой, Пьер Мудлос, прекратите! В меня не войдёт ваш полутораметровый хер, — прикрываю тыльной стороной руки лоб и второй отталкиваю фантомного мужчину. Наигранно добавляю: — Я от вас убегу на край света и спрячусь под одеялом на вашей кровати.       Томным вздохом завершаю представление и сажусь обратно в нормальную позу. Не то, чтобы у меня закончились идеи, но пожалуй, этого хватит. Сава продолжает застёгиваться, подмечая:       — Театральное по тебе плачет, — проговаривает он. Спасибо, что забывает об аплодисментах.       — Ага, от счастья рыдает, что я туда не попал, — бурчу в ответ, поскольку уверен, что там и своих ёбнутых хватает. Как там говорят? Людей с нестабильной психикой.       — Пойдём на кухню? — вовремя предлагает рысь то, отчего нельзя отказаться.       — Пойдём, — спрыгиваю со столика. Едва выхожу из ванной комнаты, как сзади громко захлопывается дверь, он закрывает её на ключ, изнутри. От неожиданности кричу: — Что за хуйня?       — Ничего личного, я нуждаюсь в уединении, — объясняет он, в голосе отдалённо слышно, что дурачится.       Но я все равно недоволен тем, что меня выгнали, разворачиваюсь в сторону двери и кричу:       — Я буду подглядывать в замочную скважину, — делаю пару шагов в сторону, но сразу же возвращаюсь, поскольку стоит прокричать: — Уединение — иллюзия, Бог наблюдает за тобой вместе с тысячами предков, пока ты в туалете.       Последнее делаю из вредности, чтобы ему спокойно одному не было. Ощущаю моральное удовлетворение от пакости, теперь можно идти пить чай.       На кухне всё ещё темно, приходится включить свет, набираю в две пластиковые чашки воды из-под крана и ставлю в микроволновку. Ждать приходится недолго. Чай в принципе процесс неэнергозатратный, с учётом добавленного сахара – одни плюсы. Тело начинает хуевертить от одиночества. И я уже рад, что Сава заходит в комнату, только я пытаюсь сделать первый глоток:       — Ты чашку спрятал? — пытается возмущаться, хотя понятно, что он доброжелательно настроен.       — Да, в микроволновке с кипятком, — отвечаю отставляя чашку, указываю на всякий случай пальцем в сторону микроволновки. Он благодарно кивает, готовит кофе, но пить его не спешит, оставляет на столе.       Для начала он садится возле холодильника на корточки, как-то извиняющееся смотрит. Не нравится мне этот взгляд, он из кармана достаёт браслет и сразу же цепляет его обратно. Кому пиздишь, тебе не стыдно.       Сава отворачивается и открывает дверцу, чтобы заглянуть в холодильник. Сначала я думаю, что он голодный, но нет, стандартная процедура: посмотреть внутрь, не найти ничего интересного, закрыть, потупить пару секунд и повторить несколько раз по кругу. Становится смешно, когда он делает это во второй раз.       Пока он играется с дверцей, я меняю наши чашки местами, чтобы сделать из его пару глотков. Вкусный кофе, в меру горький. Жалко почти не сладкий, капучино или что-то такое. Сава последний раз закрывает холодильник. Ничего интересного не нашёл, что не удивительно, замечая мою довольную рожу и запах, молча протягивает руку, чтобы забрать своё.       — Всё ты видишь, всё замечаешь, — бурчу и отдаю напиток.       — Откуда знаком со среднестатистическим содержанием романов? — уточняет он, усаживаясь за стол. Забираю свой чай, который уже далеко не горячий.       — На досуге читал, — отшучиваюсь и ловлю настолько подозрительный взгляд. Интересно, в какой раз я рысь на всякую хуйню развожу? Не выдерживаю и признаюсь: — Аниса на колонке включала.       — Её ничего не смущало? — Сава спрашивает, будто аудиокниги тоже могут быть противозаконными.       — Вроде нет, — пытаюсь вспомнить, что же было не так. Она не жаловалась практически ни на что. Хотя один факт приходит в голову: — Точно, попугаи начали стоны имитировать, а так ничего.       — Соседям было нормально? — спрашивает он, попивая кофе.       — У меня частный дом, — пожимаю плечами, ближайший сосед живёт хер знает где. Хотя яблоки из его сада я все равно воровал, как и груши. Но это не со зла.       — Твой? — заинтересованно спрашивает.       — Конечно, — понимаю, что эту тему стоит оставить, а то закомплексует. Собираюсь с мыслями, раз мы поднимали эту тему, попробую ещё раз: — Расскажешь о личной жизни?       — Нет чего рассказывать, — сухо говорит Сава. Собираюсь с мыслями, поскольку не похоже, что он на зло так делает, отвечает скорее чётко и по делу.       — А до этого? — уже переформулировал вопрос, если и тут нет, не судьба, я не знаю, что делать.       — Сначала ты, — первые несколько секунд не понимаю, что он хочет. А, вперёд пропускает, джентльмен.       — У меня был Тео, — говорю это вполне обычно, особо не вдаюсь в подробности. Вспоминаю церковь, в которую он меня водил, едва улыбаюсь, пока не становится паршиво. И снова я забыл… Говорю вслух: — Может, ты его знаешь, он умер весной от ваших рук.       — Нет, соболезную, — его тон звучит, как обычно. Не похоже, что он причастен, а если и причастен, то какая уже разница?       Сава протягивает ладонь, оставляет её на столе, ждёт, пока соизволю коснуться. Кладу в неё свою. Забавно выглядит, два мужика на кухне держатся за ручки. Он гладит, пытается утешить. Не скажу, что я могу сильно тосковать по такому человеку, потому отмахиваюсь:       — Он предатель, не бери в голову, — становится хуже, что-то в душе трещит, но воспоминания о нём не просыпаются, остаются сухим фактом. К лучшему, и без того скоро будет плохо. Передаю инициативу: — Твоя очередь.       — Ты огласил весь список? — удивлённо спрашивает он. И как на это ответить? Поглядываю на альфу, который непоколебимо сидит напротив, думаю, он бы у кого угодно спросил.       — Мы семь лет были вместе, — даже после этих слов он молчит. Не понимаю, что ещё должен сказать, перевожу взгляд на Саву, сидим в тишине. Спина начинает тянуть не по-детски, скоро придётся валить.       — Много… — констатирует он, почти сразу начинает рассказ: — Мои наиболее продолжительные отношения длились двадцать четыре месяца.       Не успеваю отфильтровать мысль, как уже выдаю вопрос:       — С невестой? — тот случай, когда ты быстрее хороших мыслей. Нет, с волкодавом; конечно, с невестой.       — С ней? — переспрашивает. Не могу понять в чём проблема, не чётко сказал? Будто я понимаю, кем на самом деле является эта «она», альфа разъясняет: — Между нами не было отношений.       — Ничего не понял, — теперь я окончательно запутался. У него тоже фиктивный брак? А зачем? Бля, ему же мужики нравятся, точно.       — Ей тоже нужен был вариант для родителей и общества, — объясняет он, попивая кофе, словно это вполне нормальное явление. Может, для него и нормальное, по крайней мере я осознавал, что нихера.       — Я думал у тебя трагедия, несчастная любовь, — признаюсь, на душе становится как-то легче, начинаю понемногу улыбаться.       — Не с ней. И без преувеличения, — поправляет Сава. Теперь понятно, что он все равно пострадал, смотрю на него, пока не слышу уточнение: — С одноклассником.       — Первая любовь? — на мой вопрос он кивает. Похоже, у него она случилась рано, могу лишь соболезновать. — Хуёво, я после в запой ушёл, а ты?       — Загул, — блядовал, ясно. Не могу осуждать, сам пускаюсь во все тяжкие, только другие.       — Тот укус…? — теряюсь, нужно спросить как-то помягче, но формулировка, как всегда, не идёт. Ещё и не думаю, перед тем, как сказать.       — От другого, — сдержанно говорит Сава.       Будь он от первой любви, его бы точно перехуевертило сильнее. Настаёт тишина. Может, я зря поднимаю эту тему, но есть то, что рассказать может только он:       — У вас сохраняются признания? — мы оба понимаем, к чему я клоню. Хотелось бы верить, что Тео ничего не сказал или что-то незначительное. После его кивка говорю прямо: — Можешь посмотреть, сколько рассказал Теодор, восемьдесят девятого года рождения?       — Спасибо за доверие, — говорит Сава и притягивает мою руку, целует в тыльную сторону ладони. В ответ поглаживаю его пальцами по щеке. Преданный взгляд сопровождают слова: — Я его оправдаю.       Надеюсь, в любом случае, ему нет смысла врать. Почти физически чувствую, что уже пора уходить, напоследок говорю:       — Спасибо тебе, — когда встаю, он не отпускает руку, поглаживает. Остаётся только выскользнуть.       Состояние ухудшается, и я иду в ванну. Закрываюсь, в отличие от рыси, быстро раздеваюсь и почти запрыгиваю в душевую. Пизда, природа, я буду жаловаться эволюции на ту хуйню, что ты творишь.       Включаю слегка тёплую воду, проверяю рукой выделения, которые стекают из задницы. Мутно красные, заебись. Хотелось бы ошибаться, но есть и позитивные стороны, хотя бы цвет нормальный. Мою руки гелем для душа.       Усаживаюсь на дно кабинки. Остаётся только ждать. Ближайший день придётся сидеть без дела. И почему нет книг, которые не мокнут под водой? В моменты, когда по несколько часов приходится сидеть, пока часть вытечет, я жалею, что даже самого поганого чтива нет под рукой. Даже по психологии.       Может, скучно, но под душем мне нравится сидеть в эти периоды, вода стекает по телу, иногда щекочет и снимает лишнюю боль. Тёплой на дольше, чем несколько часов редко хватает, потому мокну и в холодной. Главное, что живот и мышцы лишний раз не беспокоят.       Перед тем, как уехать, Сава стучит в ванную. Уже хочу крикнуть, что не собираюсь пускать, но слышу:       — Как самочувствие? — он говорит громче обычного, всё же заметно было, что меня хуевертит.       — Жить буду, от кофе несёт, — отмазываюсь по привычке.       — Ты с пробуждения плохо выглядел, — слышу, как требует аргументы серьёзнее. Я надеюсь, что он сдался и отошёл. Увы, голос из-за двери говорит: — С тобой остаться?       Пожалуйста, альфа, отстань от меня, я хочу спрятаться, а не вот это всё. Додумываю историю, поскольку раз начал позориться — стоит до самого конца:       — Давление понизилось, я выпил кофе, чтобы повысить, — какой обманщик, кричу и сам себе верю.       — Хорошо?! — непонятно, по тону спрашивает он или утверждает. В любом случае, больше не слышу никаких звуков из-за двери.       Когда становится морально легче, и я могу разогнуться, до меня доходит включить воду погорячее, чтобы рисовать на стенках душа. Украшаю середины цветами, а сверху донизу разными завитушками. Получается не очень красиво, но и я не художник.       Боль слабеет, остаётся подождать около двадцати минут и ближайший час-два спокойно жить. Точнее, как спокойно? Искать место, где можно спрятаться. По старой привычке беру одеяло и лезу под кровать, на ней изнутри выворачивает. Всё естество противится тому, чтобы лежать на открытой местности, с этим бороться невозможно, смириться невозможно. Беру одеяло и лезу в укрытие. Хорошо, что оно двуспальное, хватает и полежать на полу и укрыться.       Ко второму заходу стало хуже, словно организм услышал прикол про кофе и решил, что я вполне серьёзно жалуюсь. Точно хомячок, бегающий в колесе. Только я бегаю то в туалет, то в душ, то под кровать. Радует, что хоть Сава под ухом не бубнит, в доме прохладно, а не душно. Ему придётся всё объяснять, когда вернётся. Хотя не скажу, что я достаточно изучал все состояния, чтобы быстро понимать, что когда. Стоп, он же сейчас на работе? Среди других альф, которые являются прямыми конкурентами. Становится веселее, мучаюсь не я один. Он заставит страдать тех, кто ниже его по статусу, как только перестанет ощущать мой запах.