Сгорая дотла

      Опять просыпаюсь, в этот раз от топота. В укрытии темно и тепло, одеяло не налезает на правый бок, помогая охладиться. Спокойствие нарушает глухой стук, хочу начать жаловаться, что в этом доме невозможно поспать, пока не доходит, что рысь обычно ходит тихо, будто охотится.       Интересно, кого в дом припёрло? Поглядываю на чужие ноги в чёрных носках, взгляд не хочет фокусироваться. Хер разберёшь, знакомая лапа или чужая, понимаю, что всё в порядке, когда слышу голос Савы:       — Ты снова под кроватью? — запомнил, приятно.       — Да, — подтверждаю его догадку. Он спускается на колени и поглядывает в моё жилище. Выглядит уставшим: светлые волосы слегка растрёпаны и синяки под глазами, хотя ничего удивительного, ведь ночью он не спал. Вспоминаю, что его сотрудникам сегодня должно быть весело, уточняю: — Как день?       — Всё в порядке, спасибо, — не могу понять, откуда взялась вежливость. Пока не замечаю недовольное: — Что ты делаешь?       Вежливость показалась, охрана отмена, он начинает мудачить. Почти смеюсь с того, что он буквально охрана, разглядываю уставшего альфу и отвечаю:       — Лежу, — остаётся только игнорировать его закидоны. Раскрываюсь, прохладный воздух неприятно обдаёт тело, расправляю одеяло, чтобы похлопать по ткани и пригласить гостя: — Заползай.       — Вылези, под кроватью пыльно, — звучит с мягко, но с претензией, хотя здесь почти идеально чисто. Доебаться решил, ясно.       — Нет, — провожу пальцами по полу, в темноте абсолютно не видно пыли, о которой он говорит. Протягиваю руку, чтобы ему продемонстрировать. — Я всё протёр.       — Чем? — говорит с улыбкой, присматриваясь к пальцам, понимая, что почти ничего нет. Разве что его подозрения.       — Одеялом и собой, — бурчу, хочу отвернуться, чтобы продолжить спать. Замечаю странный игривый блеск в зелёных глазах рыси. Он берёт за край одеяла и пытается вытащить, хватаюсь руками за ножки кровати, держусь. Мы дурачимся, потому позволяю себе весело отказаться: — Не трожь меня старушка, я в печали.       Сава останавливается, не прекращает искать способы выманить. Может, понимает, что силой даже в игровой форме ничего не добьётся. Пытается склонить к благоразумию:       — Почки простудишь, — однако пол не то, чтобы холодный, мимо.       — Я на одеяле лежу, — стараюсь отмахнуться. На каждый его аргумент я найду контраргумент. Пусть привыкает, здесь я буду спать почти неделю, его мнение не беспокоит.       — Ты бледный и плохо выглядишь, — звучит, словно ещё немного и он сдастся и полезет спать ко мне.       — Ты тоже не красавец, — отмазаться никак не получается.       — Лука, вылезай, — настаивает он, терпение распределяется по уровню выдержи его спины в полусогнутом положении. — Мы обустроим вместе твоё гнездо, и ты вернёшься.       — Это кубло, а не гнездо, — терпеть не могу эту формулировку. Стоп, мне показалось или он готов идти на уступки: — Серьёзно?       — Да, — соглашается. Пытаюсь выбраться, несколько раз бьюсь головой о пружины, с его стороны слышу тяжёлый выдох. Тоже мне, будто сам не ударялся.       Он разгибается, освобождая место для прохода, пока я выползаю по-пластунски, оставляя позади себя одеяло одним целым комом. Мы оба опираемся на кровать. Жду того, ради чего он меня вытащил, но ничего не слышу. Наконец-то до него доходит:       — Рассказывай, — коротко шепчет альфа. Ладно, я думал не об этом, но если ему интересно.       — В гнезде птицы яйца высиживают, не люблю этот каламбур, — пилит взглядом, что опять не так? Стараюсь не засмеяться, когда понимаю, что он не об этом спрашивал. Ладно, затупил, отвечаю по существу: — У меня предтечка.       — Да, на работе осведомили, — кивает он. Точно, я и забыл, что другие по запаху распознают. Пока подвисаю, он недовольно начинает: — Выдали больничный.       — Что не так? — лезу в объятия, не пытаюсь подвинуться ближе, потому почти ложусь на него, прохладный.       — Не поможет, — уверенно говорит Сава, не знает, что сейчас у меня власть над ним, а не наоборот.       Приближаюсь и начинаю тереться своей щекой о его, как он вкусно пахнет дымком и шашлыком, и морем. Как идеальный летний вечер, но без ухи и у костра, когда прохладный ветерок дует.       — Уверен? — залажу руками под чёрную футболку, пытаюсь согреть бедолагу. Трогаю его живот, пиздец крепкий.       — Прекрати издеваться, — он отстраняется, надавливая ладонью на плечо. Понял, лезть не буду, если не нравится. — Остаться или искать человека, который присмотрит?       Едва не смеюсь от предложения, пока не вижу, что это не совсем шутка. Молодой, хуйню порет, не понимает, как нас будет по отдельности колбасить:       — Оставайся, благородный, — вместо «спасибо», он берёт меня за подбородок, критически осматривает, вертит из стороны в сторону, словно проверяет на вменяемость. Хватаю его за руку и угрожающе шиплю: — Не борзей.       — Ты в себе, — констатирует рысь. Сука, он специально.       И я бы его предупредил, что могу напасть во время течки, но этот мудила меня прижимает после того, как раздраконил, обнимает, будто ничего и не случилось. Сколько я видел молодых с разодранным ебальником. Выёбываться чревато последствиями. А у меня индульгенция, я идиот по жизни, могу даже справку нарисовать.       — Если я начну бредить, ты заметишь, — бурчу, поскольку я ещё вполне адекватно себя вёл.       — Сомневаюсь, — спокойно говорит он, не пытается задеть.       — Я просил превратить меня в троллейбус, — один из наиболее ярких примеров, который реально был. Его молчание даёт понять, что для него это ни капли не аргумент. Не могу не уточнить: — Ты на приколе?       — Утром ты упоминал о собаке со вставной человеческой челюстью, — напоминает он. И я почти готов оправдать, что это единичный случай, но Сава продолжает: — Вчера ты утверждал, что вы для профилактики болезней засовываете в анальное отверстие енота.       — Во-первых, нескольких енотов, во-вторых, — начинаю заливаться смехом. Как же серьёзно он это всё втирает, откашливаюсь и говорию: — Во-вторых, не будет.       Утыкаюсь в его плечо, обнимаемся мы несколько минут. Не хочу уходить, но спина начинает снова тянуть, а живот болеть, предпочту остаться подольше с ним, пока снова куда-то не свалил. Альфа, словно хочет выгнать, спрашивая:       — Сходишь поесть? — знал бы ты, насколько у меня отсутствует желание видеть еду. Разве что мандарин, но немного.       — Шашлык? — ощущаю, как он кивает. Убираю его руки со спины, встаю. Желания вымазывать одежду абсолютно нет, придётся сваливать в очередной раз в туалет. Отмахиваюсь от предложения: — Потом.       — Ты куда? — звучит обеспокоенно, а зелёные глаза смотрят в душу. И я бы остался рядом, но не могу. Треплю его по светлым волосам, мягкие.       — Какие есть варианты? — устало спрашиваю, доигрался, нет сил шутить, увольняюсь из цирка.       — Болит? Дать обезболивающее? — ладно, его внимательность иногда может не раздражать.       — Нет, — отказываюсь, боль — единственный ориентир, когда пора идти.       В ванной на полке меня ждут прокладки, тампоны ещё и ежедневки. Оригинально, ещё и каждых по два вида. Пока сижу на унитазе, возникает вопрос: он настолько сексуально необразован или попытался дать мне выбор? Может, думает, что из меня течёт как из ведра? Хотя, по личным ощущениям примерно так и есть.       Конечно, спасибо, но меня при первой течке от них так посыпало, что я охуел от жизни. После, я зарекался, что никогда к ним не притронусь. Когда всё наплывами, то терпимо.       Выхожу из ванны, под дверью стоит Сава, да, очередь – дело нелёгкое. Как джентльмен пропускаю его внутрь, однако он стоит на месте. Понимаю, что просто караулил, когда идёт хвостиком на кухню. Меня тоже выбрали, приятно, у него же должен быть первый настоящий гон, грех не поинтересоваться:       — Как состояние? — поглядываю на него, выглядит, как обычно: заёбанным жизнью.       — Тяжело, отправили домой, запретили ходить на тренировки, — слышу, что недоволен. А что сказать? Я бы пожалел, но отдыхать вполне неплохое занятие, однако у него свой на это взгляд: — Я часть работы на дом взял.       Говорить нечего, всё очевидно: он безнадёжен. Заглядываю в холодильник, если есть, то сейчас. Голоднее не стану. На полке нахожу хорошо упакованную шаурму, не могу понять, что за вид обмана, уточняю:       — А? Ты вроде говорил про шашлык, — показываю ему свёрток. Она тоже вкусная, но речь шла о другом.       — В лаваше с овощами, — объясняет он, недопонимание между нами разворачивается и уходит. И уходит оно в окно, поскольку зачем кто-то засунул в шашлык в лаваш и насыпал туда овощи. Кручу в руках прохладный свёрток, ладно, звучит неплохо.       — Разогреть можно? — уточняю на всякий случай. Мало ли там напильник припрятал добрый повар, а я сломаю микроволновку ним.       — Желательно, — отвечает он. Долго не думаю, засовываю в микроволновку и ставлю на полторы минуты, должно хватить.       Сава не сводит с меня взгляд, словно я испытуемый или оно рванёт. Машинально отхожу подальше. Не спасет, будто он определяет уровень адекватности:        — Что смотришь? — задаю вопрос прямо, вдруг он насмотрелся порнухи и думает, что я на него наброшусь. Интересно, а порево он тоже с каменным еблищем смотрит? Будет возможность об этом скоро узнать. Однако обезопасить себя хочется, потому уточняю: — Инструкцию к течке выдать?       — Безусловно, — кто бы сомневался, что согласится, может, стоило подобрать другое слово. Клюнул на «инструкция».       — Еду насильно не запихивай, стошнит, — мои попытки вспомнить что-то толковое заканчиваются провалом. Особо важного ничего нет. Добавляю на всякий случай: — Хочешь меня чуть в себя привести - чай с сахаром, если откажусь пить, сделай пару глотков.       — Закончил? — удивлённо спрашивает альфа. Он ожидал, минимум, диссертацию?       — На мокром кафеле скорее всего упаду, — но это для меня настолько норма, что почти неудивительно. В ответ слышу молчание. — А что рассказывать? Я скажу, если что-то понадобится, не сомневайся.       — То есть, ты будешь относительно..? — да, его познания течке реально закончились порнушкой. Слышу звук микроволновки.       — Адекватным, да, если время от времени давать сахар, — проговариваю, пока достаю ребёнка шаурмы и шашлыка. Разворачиваю и подхожу к Саве протягивая со словами: — Кусай.       — Обязательно? — уточняет, будто у него есть выбор.       Киваю и жду, пока он сделает первый укус. Стараюсь смотреть осуждающе, скорее всего получается надменно, но это не важно.       — Нет, не люблю тесто жевать, — подшучиваю над ним.       — Спасибо, — бурчит рысь, пусть недовольно, но главное, что выполняет просьбу и откусывает.       Пробую за ним. Соус в меру солёный и дополняет привкус мяса, жаренного на костре с дымком; морковка по корейски кисло-сладкая и одновременно пряная; остальные овощи дополняют вкус, а не мешают. И надо было шикарную еду тащить в период, когда я не хочу есть. Остаётся только притворяться, что нормальную порцию осилю.       — Будешь ещё? — протягиваю добавку.       — Откажусь, — грустно смотреть на еду. Непередаваемое страдание есть горячую аппетитную шаурму, не испытывая голода; я буду жаловаться в суд. Сижу несколько минут; не сводя взгляда, наблюдаю за шашлыком, словно могу его убедить убежать. Он сжалился: — Несколько укусов и свободен.       — Я говорил, чтобы ты еду не запихивал, — торгуюсь. Уже и забыл про истощение. Если после прошлого голода я ещё как-то выдержал, то два подряд устраивать - херовая идея. Спасибо, организм, заебись конкурсы.       — Речь шла о течке, — подловил. Нужно что-то выторговать, не хочу сдаться на полпути.       — Это условие? — в ответ он кивает. Есть вещь, которую я все попрошу, потому говорю прямо: — Отдай мне своё одеяло и по рукам.       — Зачем? — удивлённо уточняет Сава.       — И подушки, — добавляю, чтобы жизнь малиной ему не казалась. Молчит, обдумывает, тоже торгуется, но тишиной: — Поменяемся.       — Требования растут, — бурчит он, рыси остаётся только гадать, что у неё в голове. Шашлык остывает, пока мы договариваемся. Холодным есть будет хуже, рассматриваю овощи, стоит пробудить аппетит.       — За глупые вопросы, — отодвигаю крышку судочка, словно готов засунуть еду назад.       — Выполняй свою часть, — сдаётся под давлением. С ним можно договориться. Ещё и на своих условиях, зависаю, пока не слышу: — Не сомневайся.       Ем. Есть в этом всём какое-то удовлетворение, которое растекается по телу. Пытаюсь отвлечься, я это делаю по своей воле. Половина уговора с моей стороны практически закончена, удовлетворение отступает, я решаю его продлить:       — Пятнадцать умножить на двадцать… — звучу тихо и задумчиво, словно действительно не могу посчитать. Альфа не реагирует, приходится обратить его внимание: — Сав, сколько будет пятнадцать на двадцать?       — Триста, — спустя несколько секунд до него доходит, в чём коварность вопроса. Но я решаю закончить с абсолютным удовлетворением трапезу. Когда практически заканчиваю: — Говори уже.       Да, на лице у меня было видно, что я жду не дождусь, когда произнесу то, что должен:       — Жизнь бессмысленно игриста, — улыбаюсь мягче, пока пытаюсь завернуть шаурму в обёртку обратно. Местами я даже бумагу покусал, жаль, доплаты за это не будет.       — Поэтично, — задумчиво говорит он, не осознаёт, что я ещё не закончил. Наивный.       — Так соси у тракториста, чтобы он тебе потом…       — Благодарил, — перебивает, не горит желанием дослушать матерный стишок. А зря, я старался.       — Нихуя ты в рифме не понимаешь, — отправляю еду в холодильник. Надеюсь, он следует инструкциям, а не просто читает, иначе остальную часть этого всего я не выдержу. Прошу то, что нужно сделать давно: — Пошли строить моё укрытие.       — Начинай, я принесу подушки, — других слов не надо, и он уходит к себе в комнату, а я в спальню.       На кровати лежит одеяло, а на полу картонные коробки, хер знает, как получилось. Сава заходит с огромной охапкой подушек. И начинает их укладывать на кровать. Оранжевая, розовая, фиолетовая, красная, зелёная и голубая их не объединяет ни цвет, ни форма, словно они принесены из разных домов.       — Оставь те, с которыми спишь, — его реакция не меняется, не верю своим глазам и его молчанию. Уточняю: — Все шесть?       — Я не привык спать один, — говорит и уходит, видимо, чтобы закрыть дверь в комнату.       — Из тюрьмы привычка? — кричу в сторону, куда он ушёл и подбираюсь к ним. Перебираю подушки, принюхиваюсь. Пахнут морем и деревом, причем каждая.       Оранжевая слегка шершавенькая, начинаю тереться о неё щекой, капец приятно. Возвращается он быстро и застаёт меня за тем, чем я занимаюсь с его подушкой.       — Чем ты недоволен? — уточняет альфа, пока я злобно откладываю его вещицу.       — Моё кубло поломали, почему я должен быть доволен? — пытаюсь найти моё одеяло, поскольку оно лежало комком на полу, а теперь пропало.       Нахожу его в одной из коробок, аккуратно сложенное. Нет бы оставить, где лежит, надо обязательно переложить. Только собираюсь его стелить, как слышу:              — Сначала картон, — смотрю на него и не пойму какая нахер разница. Начинаю расставлять коробки, чтобы они служили стеной, он добавляет: — Положить на пол.       Смотрю на альфу, потом на коробки и снова на него. Мы играем в какую-то угадайку? Что происходит? Переворачиваю их на бок, желания у него, конечно, интересные. Ладно, доёбистый и доёбистый, уточняю с натянутой улыбкой на лице:       — Так лучше? — звучу, будто я его сейчас зарезать попробую.       — Положить между полом и одеялом, — объясняет он, словно не понимает, что со мной сейчас лучше не шутить.       И надо было мне морочить голову? Почему сразу не объяснить? С него управляющий, как из меня подчиняющийся, нихера нормального не получается. Спрашиваю издевательски:       — Руками его рвать? — хоть бы ножницы тупые дал. Растягиваю руками в надежде, что оно порвётся по линии сгиба, увы.       — Сложить, — уставше говорит он, пока я дорываю коробку. Сава показывает, что от меня хотел, соизволил наконец-то. Он складывает её пополам со словами: — Не спеши.       — Это ты тормозишь, — бурчу и повторяю за ним.       — Тише едешь, дальше будешь, — спокойно говорит он. Но пока он складывает две, я успешно справляюсь с остальными.       — На коробке далеко не уедешь, — начинаю стелить их на пол, он пахнет каким-то моющим. Надеюсь, в спину давить не будут, хотя хуже быть не должно. В голову приходит вопрос: — А откуда у тебя это добро?       — Бывшая вещи присылала, — спокойно объясняет он.       — Почему лично не отдала? — может, тоже занятой человек, хотя собрать все вещи по коробкам, а потом отправить их по почте - не самое быстрое занятие. Снова ударяюсь головой, хотя кровать не низкая.       — Обещала пристрелить, — теперь понимаю, почему они расстались, тоже не люблю, когда люди не выполняют свои обещания.       И мне не надо выглядывать из-под кровати, по тону слышно, что он слегка не со мной. Точнее, что-то среднее между тем, что он задумался и выпал из реальности; похоже, пялится на мою жопу, пока я занят. Не могу не уточнить:       — Картон из сентиментальности держишь? — и я почти уверен, что на его лице нет ни счастья, ни грусти, ни раскаяния. Держать крепкий покер-фейс его профессия, не зря почти охранник.       — Книги храню, — бурчит Сава и подаёт последнюю часть пазла, которую я должен уложить на пол.       — Ты книги прячешь? — возмущенно уточняю, а это уже хамство. Вдруг там что-то интересное, а он их в коробках держит. Хотя зачем их держать хер знает где, когда можно сверху других на полке положить?       — Их на макулатуру нужно отправить, — рассказывает, пока я пытаюсь вспомнить, что это значит. Бля, когда-то слышал, уже не вспомню.       — Куда? — протягиваю руку назад, чтобы он мне подал одеяло. Похоже, мы синхронно подвисли. Сжимаю и разжимаю кулак, чтобы он обратил внимание, бесполезно.       — На утилизацию, — объясняет ходячая Википедия.       — Где одеяло? — сколько ещё ждать, пока до него дойдёт? Он подаёт, продолжаю стелить. Все равно химозой воняет, решаюсь спросить: — Ты здесь протирал?       — Да, — признаётся, хорошо, что не пытается обмануть.       — Моющим воняет, — растаскиваю углы одеяла по краям коробки, бережно, чтобы оно не соприкасалось с полом, словно несколько часов назад оно там не лежало. Возмущаюсь, чтобы он знал: — Мне больше запах пыли нравился.       — До вечера выветрится, — а можно было просто ничем не вытирать, и без того чисто.       Без лишних напоминаний он даёт мне подушки, с ними приходится повозиться. Плоские я положил под стенку, остальную часть под голову и вбок и если с основным положением всё очевидно, но по цветам мне долго не нравилось. Его одеяло оказалось тяжёлым. Его расправлять уже было западло, потому я его скомкал и оставил возле подушек.       Когда я закончил, вынырнул из-под кровати, спина затекла от смены положения. Потягиваясь я смотрел на Саву, который всё это время сидел и молча ждал. Видимо, понимал, что если полезет помогать, то будет послан, уточняю:       — Как тебе? — в ответ на мой вопрос он даже не шевельнулся. Киваю в сторону кубла.       Ему приходится согнуться в три погибели, чтобы заглянуть, хотя места не так уж и мало. Я наклонился за ним, мы смотрим на мой прекрасно обустроенный домик, а он выдает:       — На кровати выглядело бы симпатичнее, — даю ему лёгкий щелбан; слишком молодой, нихера он не понимает.       — Скажи спасибо, что не в палатке, — альфа улыбается. Тоже помнит компанию, которая их продавала для течки, кажется, сейчас тоже продаёт. Да, стремление находиться в небольшом безопасном месте - страшная штука. Как и маркетинг.       — Как самочувствие? — сомневаюсь, что он волнуется, выжидает, пока начнётся самое интересное. Хотя скучно ему не будет, гарантия от производителя.       — Завтра в обед или утром.       — Я спрашиваю как ты в данным момент, — недовольно говорит Сава. Присматриваюсь, похоже, не притворяется, хуже о нём подумал, чем он есть на самом деле.       Поглядываю на него, не знаю, что сказать. Подсаживаюсь ближе, чтобы опереться на кровать и обнимаю его. Он тоже долго не думает, прижимает, приятно. Сижу какое-то время на полу и думаю, как же ответить на вопрос, похоже придётся говорить честно:       — Нормально, скоро пойду в ванную, а ты? — теперь я там могу оформлять прописку. Осталось понять, в какое окошко документы пихать.       — Голодный, — вот и ответ, почему он без настроения.       — Ты не сможешь сидеть на диете, всё по пизде пойдёт, — предупреждаю, жалко дуралея.       — Насколько точно? — с надежной уточняет он, словно и хотел это услышать.       — На все сто, доешь шашлык, пропадёт, а ты останешься голодным, — предлагаю то, что в доме точно есть, кажется, стоит добавить аргумент, который его убедит окончательно: — Если будешь без еды, мышцы организм сожрёт.       Ответа я не дождался. Он почти сразу перетащил меня на свои ноги, видимо, чтобы не сидел на холодном, хотя сам едва тёплый. Не сильно мягко, но даю гарантию, что мои кости давят гораздо неприятнее.       Трусь о него щекой, временами задеваю губы; перед тем, как собираюсь уйти, с усилием глажу его по волосам, заставляя задрать голову и целую. Как он пахнет морем, ёбнешься. Попытка встать не увенчается успехом, рысь прижимает лапами, от его хватки моментально вспоминаю про синяки; пока передёргивает, слышу, как он шепчет:       — Сиди, — звучит мягко, а ощущение, словно тиски на бёдрах. Подрагивающей рукой начинаю поглаживать его по голове, силой ничего не добиться.       — Мне надо, — жду несколько секунд, ноль реакции, приходится использовать более радикальный метод: — Хочешь, чтобы менструальная кровь просочилась сквозь штаны и потекла по тебе?       — Нет, — сразу же говорит он и плавно отпускает.       Наконец-то могу спокойно уйти, закрываю дверь на ключ. Развеваюсь и лезу в душ, открываю воду, не понимаю, когда она успела нагреться, но не важно. Сажусь на привычное место, опираюсь о стеклянную дверцу телом.       Скука смертная, хоть телевизор внутрь тащи. Закрываю глаза, вода приятно бьёт по голове и плечам, звук отдаляется, но не прекращается, кто-то шумит в соседней комнате фоном. Голос Савы приближает реальность, которая заблудилась:       — Как ты здесь уснул? — хочется отдалиться от него, опять чем-то недоволен.       — Никто под ухом не пиздел, — бурчу и пытаюсь отвернуться, но никак не могу найти дополнительную опору, на которую можно перевалиться. Приоткрываю глаза, в них бьет свет.       — Водные процедуры окончены, — вода с неба прекращается почти сразу после его слов. Смотрю вверх, никак не могу разглядеть тучи.       — Верни дождь, — настаиваю и перевожу взгляд на спину альфы, который берёт полотенце.       — Вставай, — он приподнимает и накидывает большую белую хлопковую тряпку на плечи. Я разозлил бога дождя, и он отобрал его. Слышу недовольное: — Ты посинел.       Кого я помню синего? Попугая, но я не птица. Он меня выводит из кабинки, большой и опасный. Иду за ним, ему не составляет особого труда, чтобы приподнять меня и усадить на раковину. Точно, я вспомнил, кто есть синий:       — Я аватар? — вижу лёгкую улыбку на чужом лице. С плечей спадает полотенце, оседает на бёдрах, он поправляет, чтобы до конца прикрыть пах.       — Да, перед тем, как выбраться из криосона, нужно вытереться, — бурчит, пока открывает тумбочку с лекарствами. Выбирает одно из пяти и добавляет: — И обмазаться мазями.       — Понятно, — шепчу и обнимаю его. Прижимаю сначала ногами, после и руками. Тёплый, из-за меня немного мокрый.       — Хорошо, начнём со спины, — ощущаю, как альфа начинает размазывать мазь по спине, хочет что-то сказать, но я не даю: — Будь добр…       Прижимаю его губы своими, едва пытаюсь углубить поцелуй, как он сразу поддаётся. Губы у него от чего-то не мягкие, плотные, как и он весь остальной; прижимаюсь, чтобы нам стало тесно. Сава раскрепощается. Проникает прохладным языком, прикусываю, когда он пытается навязать свой темп.       Перевожу ладонь на щёку, он невольно соглашается и замедляет темп на тягучий. Горло начинает сдавливать от нехватки кислорода, пытаюсь отстраниться, он не отпускает. Прикусываю ему нижнюю губу, похоже, воспринимает это как игру. Ощутимо сжимаю челюсти, настолько, что чувствую солёный привкус крови во рту. Альфа оторопел, но всё же отпустил. Отстраняется, рассматривает, пользуюсь возможностью отдышаться.       Зелёные глаза гипнотизируют. Он злой? Растерянный? Довольный? Не может быть, что всё и сразу. Он старается снова заманить в поцелуй: слизывает оставшуюся кровь с моих губ. Нужно отвлечь, первое, что приходит в голову:       — Что ты говорил? — слова его не отвлекают, не сдаётся, целует щеки. Поглаживаю его по голове, даю понять, что продолжения не будет.       — Не бери в голову, — отстраняясь, говорит он. Выдавливает мазь на пальцы, продолжает процедуру: размазывает мазь по рёбрам. Похоже, сдался.       — Бери в рот, — продолжаю фразу. Он останавливается, я пользуюсь случаем и отбираю мазь, хочу бёдра помазать сам.       — Повтори, — безэмоционально говорит Сава. От этого тона могу только застыть, руки выдают нервозность, начинают сильнее подрагивать. Может, он не расслышал?       — Не бери в голову, бери в рот, богаче будешь, — выполняю его просьбу.       — Запомню, — он продолжает натирать корпус, а я внутреннюю поверхность бедёр, слышу вопрос: — Ты мазями решил не пользоваться?       — У истинных воинов всё быстро заживает, — отшучиваюсь, поскольку я забываю обо всём, что не находится на виду.       — В витаминах воины не нуждаются? — не могу понять, о чём идёт речь. Он про фрукты? Придёт время, их буду грызть, сейчас нет настроения. Точно, про таблетки, которые выдал.       — Я забыл, — остаётся говорить только честно. Понемногу прихожу в себя, начинаю размазывать мазь по ногам активнее, замечаю, что он не спешит. Это хитрый метод лапать? Скорее всего, когда заканчиваю, вспоминаю, что я закрывался: — А как ты дверь открыл?       — Замок слабый, одевайся, — командует, словно я ребёнок. Сжимаю полотенце и направляюсь к стиральной машинке. Накидываю трусы, после футболку, промокшую тряпку развешиваю. С его стороны звучит: — Штаны надень.       Приказывает, замечает, зверюга, что я в одних трусах. Не могу не возмущаться тому, что происходит. Я свободный человек. Или почти свободный, по крайней мере человек. Тем не менее, чувство юмора не отнимет:       — Штаны — символ равноправия, а не угнетения, — трясу в руках ними, словно флагом свободы.       — В трусах не философствуют, — подмечает Сава, словно количество одежды решает насколько я умён и настолько разумны мысли.       — Стереотипы, навязанные обществом, — слабо бью кулаком по стиралке, чтобы он понимал, что я всё ещё отчасти шучу. — Я сейчас их нахуй сниму и начну рассказывать про политику,..       — Как это связано? — со смешком спрашивает альфа и подходит, чтобы я сильно не бушевал.       — Голожопые лучше всего всё знают, — пытаюсь стащить трусы, но их придерживают. Сука, мой бунтарский дух не сломить, я все равно всё с себя сниму позже.       — Остроумно, — шепчет он, пытаясь утихомирить вечерний концерт: — Тебе нужны прокладки.       — Не нужны, — отказываюсь, не планирую их использовать.       — Тебе нравится спорить или есть повод? — ему бы со своей проницательностью констеблем работать.       — Нравится спорить, но у меня от них сыпь пиздец, — поднимаю голову и заглядываю в зелёные глаза. Лишь бы поверил, потому что ничего хуже в течку не бывает.       — От всех? — он посматривает в стороны пачек, а потом на меня. Не верит, не зря.       — Я не хочу проверять, — обнимаю его, знаю, что настаивать не будет.       — Уверен? — уточняет, прижимает руками к себе. Поглаживает по голове, чтобы я успокоился и перестал психовать. С другой стороны, чего он хотел на открытой местности? На этих условиях только пизды получить можно.       Ощущаю, как он меня подхватывает на руки. Спокойно удерживает и начинает нести, да, двумя руками, но для него мои семьдесят кило – шутка? Присматриваюсь к лицу, хоть бы покраснел для приличия. Нечаянно вырывается:       — Нихера себе, — похоже мы будем играть в двух докторов. Сначала он - мои синяки, потом я - его спину. Такие ролевые игры у взрослых людей, осталось давление друг другу мерять.       — Не ругайся, — бурчит, опять недоволен, старый дед. Хотя он же младше, выходит, молодой дед.       — Можешь уронить головой вниз, — в шутку предлагаю даже без матов.       — Откажусь, — вполне серьёзно говорит, а все считают, что омеги тупеют от всего происходящего. Вот, прекрасный пример, крыша поплыла, надеюсь, недалеко.       — Зачем на руках? — уточняю, когда он меня кладёт на кровать, будто я сам лечь или встать на пол не мог.       — Ты не планируешь договариваться, — подмечает он и пытается укрыть, пока я перекатываюсь и падаю на пол. Слегка скулю: забыл, что на мне присутствуют синяки; добавляю к старым новые, чтобы не скучали.       — Неправда, — заползаю в своё кубло. Нихера себе он придумал, заставить на кровати спать, изверг.       Приходится возвращаться назад, понаводил свои порядки. Стягиваю одеяло одной рукой с кровати, он помогает и передаёт полностью, усаживается на пол. Придерживает рукой мою голову, чтобы я снова не ударился. В благодарность немного трусь щекой и отталкиваю пальцы, когда забираюсь глубже.       — Спокойной ночи, — устало говорит, заглядывая в моё кубло.       — Хочешь ко мне? — хлопаю по подушке, пытаюсь заманить, почти как сирена, только топить не собираюсь.       — Сначала работа, — отказывается; закутываюсь в одеяло, оно у него тяжёлое, прихватываю несколько подушек. Сдавливаю их, словно родных.       Да, спокойной ночи. Чтобы уснуть, долго лежать не приходится, в обустроенном кубле даже легче дышится, хотя всё ещё химией пованивает. Тепло, мало места –идеально.