Как меня зовут?

      Стрелка часов будто вбивала каждую секунду мне в голову, и я уже бесшумно выла. Хотелось положить голову на парту, насладиться холодным деревом, но надо слушать монотонный голос преподавателя преклонных лет, который читал с книги историю создания движка Unity. Он бдительно следил за нерадивыми студентами, запрещая им даже зевать. Сам понимал. как уныло рассказывает, но ничего не менял.       Мартини под конец ночи было лишним, это я даже не поняла - почувствовала, встав с кровати и чуть не упав обратно.        Леша справа от меня что-то говорил о хорошей ночи и уже договаривался с ребятами встретиться вновь. Он совсем не страдал с похмелья, был свеж, весел и бодр, в отличие от меня. А меня, видимо, похмелье натолкнуло спросить Вячеслава Станиславовича про изменения в политике Unity, взыскание платы, даже с повторной установкой, и массовые конфликты.       Мы, бедные студенты, откладывающие гроши со стипендий или перечислений "на еду мирскую" от родителей, быстро и громко спускали их на выпивки, и всерьез были озадачены только вопросами "Бесплатно" и "Где работать будем". Слово бесплатно для студентов как неоновая вывеска в обшарпанной подворотне.       Наконец, пары закончились. К пятому часу вечера моя температура спала на несколько делений градусника, тело уже не ломило, хотя голову и горло ещё периодически простреливало болью - вчерашнее громкое пение и попытка зачитать заграничный рэп давали о себе знать. Но вечернее собрание я все-таки планировала пропустить и спокойно поспать на теплой кровати. — Сашок! Я говорил тебе не смешивать колу с ромом! Поэтому тебе плохо! — Дааа. Это всё кола! — съязвила я, проверяя телефон на наличие новых сообщений от отца. В его бетонном сооружении на отшибе города сеть ловила только в определённых местах. — Пошли, пожарим шашлыки, там будет баня, бассейн, новые люди, — уговаривал кучерявый, возвышаясь надо мной почти на две головы. Удивительно, но на первом курсе я сначала его в упор не замечала, а когда обратила внимание на его шевелюру, всерьёз сказала ему подстричься. Даже потом, когда наше общение вышло за рамки института, на какой-то квартире я, вусмерть пьяная, намеревалась побрить его машинкой. — Ты не представляешь, как я сейчас просто хочу СПАТЬ! В моих планах уже виделась тёплая мягкая постель, одинокая квартира и только я одна — для расслабления. — Ты там останешься с ночёвкой? Скажи, что да! Сделай мне праздник! Это будет мой подарок на день рождения! — воодушевилась я, молясь, что сегодня он не придёт домой и даст мне отдых. — Я тебе уже приготовил подарок! — усмехнулся с лисим прищуром Лёша и подмигнул. — Только не как в прошлый раз! Или предупреждал бы. Мол, открывай подарок, когда хотя бы родителей не будет в комнате. — Я тебе намекнул, что подарок с изюминкой. — С болтом, ты хотел сказать, — укоризненно заметила я и покраснела, вспоминая тот ужин и глаза отца. — Да это не важно. В общем, адрес скину, если что — ждём-с. Я, естественно, отправилась домой, попутно закупившись шипучим аспирином в ближайшей аптеке и договариваясь с одногруппниками по поводу презентации. Я, как обычно, отвечала за визуальную часть. Но вот в нашей съёмной квартире, достаточно милой и хорошо обставленной, меня настигла неудача. Соседи сверху, видимо, решились на грандиозный ремонт, раз сверлят уже целую неделю так, что я чувствую дрожь ногами от пола. Именно поэтому мы большую часть прошлой недели ночевали вне дома — чтобы дать соседям спокойно закончить ремонт и не стать как те мамки с вечно орущими чадами, которым сверло мешает спать в час дня, утром сверлить нельзя, потому что спят их мужья, а вечером засыпают те чертята, и, опять же, нельзя сверлить. Эти неугомонные дети приносят мне куда больше дискомфорта, чем перфораторы, молотки и гвозди. В итоге, провалявшись в кровати порядка двух часов и закончив с презентацией, я всё-таки вбила в навигатор адрес, отправленный Лёшей, и отправилась в частный сектор. Народу для одной лужайки было катастрофически много, а уж какая консервная банка с мойвой была в бассейне — снилось какому-то режиссёру порнухи с «человеческой многоножкой». Я нашла Валю, которую видела уже второй раз за неделю, и, так как пили мы меньше, чем остальные, мы отказались идти в баню и не нырнули в бассейн. Очень быстро разговорились, находя общие темы, и отстранились от общей массы. Она не пила, но была навеселе сильнее всех. Впрочем, вдаваться в подробности её поведения я не стала, выпив ещё раз обезболивающее. Я тогда и не представляла, что это знакомство приведёт меня к одному люто холодному зимнему вечеру, когда три тела рядом с домом Вали, накрытые парами алкоголя, будут весело пересказывать конфузные ситуации из института, из которого чудом нас с Лёшей не выперли. — Я тогда шаурмы наелся по дешёвке и припёрся на пару по нанотехнологии. И как назло, она не стала меня отпускать в туалет. Ну, я её терроризировал. Она спрашивает: «Да что у тебя такого важного?» А я ей как в ответ: «Срать хочу!» — на всю аудиторию! Я помню тот день. Помню красное лицо той женщины, её бормотание, нелепый взмах руки и понурое поведение до конца пары. У этой ситуации были плюсы — отпускать во время пары она стала куда охотнее. Улыбаясь, я сделала глоток холодного пива, обхватив алюминиевую банку краем свитера, и заметила краем глаза, как Валя кому-то махнула рукой за моей спиной. Из вежливости я повернулась. И закашлялась. Пиво пошло не в то горло, чуть не вышло через нос с моим громким кашлем. Ребята забеспокоились, хлопая меня по спине, а я изо всех сил пыталась удержать глаза в орбитах. Она была в пуховике, с накинутым на голову капюшоном, закрывающим большую часть лица, и объёмная тёплая одежда размывала границы её телосложения. Но эти глаза, блестящие в тусклом свете фонаря и отражении снега, я узнала. И только сейчас поняла, насколько они насыщенно-зелёные, задерживая свой взгляд на ней, дабы удостовериться в происходящем. — Здрасте, — просипела я, наконец откашлявшись. Персона, смотревшая представление от начала до конца, вызывала во мне смущение вперемешку с негодованием от её бестактности и этого вечно уверенного, с толикой насмешки взгляда. — И вам не хворать, — усмехнулась женщина, на секунду скользнув взглядом по руке, в которой я держала пиво. Кивнула Вале и зашла в её дом. — Это кто? — как только её тень исчезла за дверью, я как бешеный волк напала на ничего не понимающую девушку. — Это Рита, — сконфуженно проговорила Валя. Я зарычала. — Я знаю, что это Рита... то есть Маргарита, или Марго, — понизив голос, я шипела от нерасторопности Вали. — Директриса! Она к тебе домой зашла! Я всегда описывала её как маньяка, вора — и вот она, на глазах у всех, спокойно заходит к подруге. — Но? Моя сестра — директор. Знаешь её? — невозмутимо спросила Валя, наивно склонив голову, пока в моей голове стучали по мозгам два слова: «Моя. Сестра». Жизнь меня оберегала после окончания школы от встреч с ней. Я быстро переехала к Лёше, ещё быстрей мои манатки остались в его шкафу, а вскоре и счета за коммуналку уже делила с ним напополам, не понимая, кто такие ЖКХ и почему такие большие деньги надо им выплачивать, даже не видя их следов. Лёша для меня был другом, ничего более нас не связывало, кроме алкоголя и дурацких мыслей. Правда, верили в это немногие. — Знаю, — я тяжело сглотнула и посмотрела в небо, спрашивая: «Почему?» Разве так сложно вообще не встречать определённого человека? Большой город, несколько сотен тысяч человек. Почему из всех этих и половины неувиденных лиц мне везёт на неё? — Что-то ты не рада знакомству, — хохотнул раскрасневшийся от пива Лёша. — Подожди, ты в какой школе училась? В тридцать девятой? — Валя медленно, но уверенно отвечала на свои собственные вопросы. И, видя мою реакцию, длинная цепочка сама складывалась в её голове. — А ты, случаем, в фикусе не прятала коньяк? Маленький шанс, что я в жизни директрисы была обычным школьником, и её слова про мою особенность попадать в неприятности остались только в отдельном месте в её голове, угас. Она рассказала. Сука. — Ну теперь понятна твоя реакция, — расхохоталась Валя, да так громко, что я невольно поморщилась. — Даааа, Рита больше тебя ждала, когда ты окончишь школу. — Догадываюсь, — фыркнула я, пиная снег и начиная придумывать, как бы уйти отсюда. Ещё, не дай сатане, бывшая директриса выйдет раньше. — То-то мне твоя фамилия знакомой казалась, — буркнула я, пока эти двое опоссумов удивительно хорошо сплелись. Одна рассказывала другому немного приукрашенные истории из школы, и даже не с сигаретами и моими вечными попаданиями с ними, а с моими тупняками. — А у тебя в календаре тридцать первое апреля есть? — Валя от истеричного смеха брызгала капельками пива, не обращая внимания на мою угрюмую физиономию и пожелания, чтобы у них поотсыхали языки, а слишком умная ночью включала не только будильник, но и голову. Неприлично же всё-таки рассказывать. Ну написала я в тетради несуществующие дни. Директриса даже не удивилась, увидев тридцать первое февраля, и изрекла своё любимое: «Зёмина, вы вместо того чтобы в окно любоваться, посмотрели бы в календарь. Или наступающая весна вскружила голову не только мартовским котам?» — Я домой! — шикнула я на их красные морды и размашистым шагом пошла прочь, забывая про пиво и про друга, который, впрочем, всё же меня догнал и сразу же оказался в снегу. Я ещё долго потом отходила от длинного языка директрисы, не понимая, почему это меня так коробит, хотя мы не виделись уже месяцев пять, и я почти забыла о своём помятом состоянии после выпускного. И уж точно не собиралась вспоминать, что там произошло, надёжно закрывая воспоминания на замок и отправляя их на чердак. То, что мы жили в одном дворе, никак не сказывалось на наших встречах целые месяцы. А до этого — ещё и года. Я удивительным образом вычеркивала её из материала, что видела за целый день, и не акцентировала внимание на её чёрной машине. Но одним вечером, после жгучего мороза и последовавшего за ним неожиданного тепла, когда и так неровные и нечищеные дороги превратились в кашу, мы пересеклись снова. Я крепко держала маму за руку, подсказывая, как ей не вступить в это дерьмо. — Справа бордюр, — периодически наблюдая за её шагами, которые сложно давались в такую непогоду, я на миг закрыла глаза и, сделав несколько шагов, провалилась в колею. — Сука. — Саша! Что особенного в нецензурном выражении? Разве нельзя говорить красиво?.. — Да-да, мам. И писать я должна росой, а блевать — так вообще одуванчиками. — Александра! Не так мы тебя с отцом воспитывали! — Да ну, мам, прекрати, случайно вырвалось, — подтянув её перед собой, я пустила её первой по сухому участку и увидела красные фонари машины, которая буксовала в колее. Обойдя машину и случайно бросив взгляд на бедолагу, зарубила себе на носу выучить номер машины демонихи, дабы перед её машиной не пробегать через дорогу — задавит ведь. Водитель всё крутил руль в разные стороны и давил на газ, буксуя на месте. — Я помогу... Подождёшь или до дома дойдёшь сама? — немного отойдя от шквала снега, я остановилась, поглядывая на машину, и покачала головой на рёв мотора. — Подожду. Прекрасная погода. Лёгкая улыбка скрасила лицо мамы. Она запрокинула голову, ловя кожей снежинки, напоминая ребёнка, который в первый раз увидел снег. Такое простое и доступное счастье. Мама потеряла многое, став ещё больше ценить маленькие вещи. Порой, глядя на неё, мне становится стыдно за свои запросы во вселенную. Я быстро отошла в сторону чёрной машины, отмечая наличие хоть каких-то действующих извилин у человека, который вовремя убрал ногу с педали газа, до этого пропустив нас, а сейчас не обляпав меня снегом из-под колёс. — Меньше газу. Сначала назад, потом вперёд, и руль вправо. Постучав по стеклу и увидев жгучие, зелёные, как хвойные леса в беспросветной глуши, глаза — немного пугающие своей глубиной и неизведанностью — я сглотнула и попыталась звучать убедительнее, придавая голосу твёрдость. Впрочем, это никак не помогло. Бывшая директриса смотрела на меня, как на неудачного клоуна. Спасибо за опущенное стекло. — Давайте, я сяду за руль, — снова попыталась я. Тепло из нагретого автомобиля выходило через окно, обдавая меня запахом розмарина с лавандой. — Вы уже всё равно зарюхали её брюхом, я хоть попытаюсь. — У тебя права есть? — скептически спросила она, скривившись от своего же яда. Спросила будто не только про автомобильные права, а вообще — на право с ней разговаривать. Как сукой была — так ей и осталась. — Есть, — процедила я, намереваясь уже развернуться. Двор тупиковый. А с её характером, хоть и привлекательной внешностью, поможет ей только глухо-слепой человек, который не сможет увидеть её презрительного лица и не услышит саркастического голоса. Или её манера общения и такие взгляды предназначены только для меня? — Маргарита Павловна? — редко, когда я к ней так обращалась, пытаясь вообще забыть эти слова, особенно звучащие вместе. Женщина тяжело вздохнула и вышла из автомобиля, пропуская меня внутрь. Отошла, скрестив руки на груди и утопая своими длинными шпильками в каше снега. Облачённая во всё чёрное, неимоверно высокая и пахнущая еле ощутимой ноткой чего-то свежего. Мои действия не увенчались успехом. Колёса прокручивались в колее, и сдвинуть машину раскачкой уже не было возможности — их все истрепала женщина. — Есть что-нибудь в багажнике? Может, доски, лопата или трос? Увидев её ошеломлённый взгляд — как будто спрашивала я что-то из ряда вон выходящее, — я покачала головой и сказала, что сейчас вернусь. — Пойдём, — тихо сказала я маме и осторожно взяла её ладонь в свою, переплетая пальцы. — Не помогла? — Помогу. Ключи от машины папы возьму. В такую погоду, особенно с заниженным «Фольксвагеном Пассатом» обгорелого красного цвета, произведённым ещё до моего рождения, отец, как здравомыслящий человек, решил уехать на работу на электричке, не став возиться с откапыванием машины. И эта ноша взвалилась на меня. Может, это будут извинения за выпускной? Перепрыгивая по ступенькам в опасении, что доблестным спасателем я не буду, я вернулась обратно на улицу и поняла, что женщина прекратила попытки самостоятельно выбраться и просто сидела, копошась в телефоне, пока я с лопатой в руке расчищала выезд для нашей машины, завела её и подъехала задом к переду её автомобиля. — Что ты делаешь? — На тросу вытяну машину. — Я уже позвонила, скоро приедут и вытянут, — возмутилась она, почти прокричав это в открытое окно. — Руль вправо, — уверенно крикнула я, не обращая внимания на выражение её лица. На первой передаче, с высокими оборотами, с перевесом её машины, но с умениями, полученными от отца, я смогла вытянуть её из колеи, не заехав при этом туда сама. Быстро отцепив трос, я загнала папину машину обратно на наше, нами признанное место, за которое несколько лет назад отец подрался с новым соседом. Женщина парковалась за две машины от меня. — Спасибо, — скомкано сказала она, подойдя ко мне. Не выражая при этом реальной благодарности — тот случай, когда всё написано на лице. — Ага, — хмыкнула я, отряхивая руки. Женщина не уходила, и я решилась всё-таки извиниться по-настоящему. — Вы это... Простите за выпускной, я там перебрала. Ей было сложно поблагодарить меня, а мне — наоборот, извиниться, не смотря ей в глаза и желая поскорей убежать. — Ты так думаешь? — она иронично улыбнулась, невольно заставляя посмотреть на неё. — Ну... Не так грубо и преувеличенно, но правда в словах была. — Не сомневаюсь, — она тихо усмехнулась, уверенно смотря на меня, пока я искала поводы смотреть куда угодно, только не на неё. Что за робость? Раньше я без зазрения совести лгала ей, даже когда она, конечно, об этом знала, а сейчас мнусь, как прыщавый пятиклассник перед красивой женщиной. Из-под открытого пальто я могла мельком видеть её стройные ноги в чёрных колготках, рубашку, которая блестела от света фонаря и луны, оголённую длинную шею и спадающие чёрные, чернее всех существующих, волосы. Я сглотнула. — Ты хоть помнишь, что тогда было? — видя моё непонимание, она уточнила: — В школе. — Ну. Обрывками. Помню, как демонихой вас назвала, а потом с лестницы упала, — пробурчала я и понадеялась, что это всё, на что я была способна. — У меня потом на полбедра синяк был. Моя бывшая директриса вдруг громко и искренне рассмеялась так, что я замерла как истукан. — А мог этот синяк быть на всё бедро. Тебя Марь Степановна и я тащили к ней в кабинет. Лёд прикладывали. — Тащили? — удивилась я, ещё сильнее краснея. — Я что, идти не могла? — Идти — нет, — прищурилась она, заставляя мою и без того огромную кучу стыдобы расти. — Ты убегала. Твердила, что мне место в пекле, что ты сдерживалась несколько месяцев и теперь наконец можешь мне всё сказать. Это правда, ты всё повторяла, что я — порождение сатаны. Марго говорила это всё без злобы, с улыбкой на лице. Я расслабилась, удивляясь, что мы можем общаться без издёвок и мои прошлые слова не задели её. Правда, тут я ошиблась. Резко договорив, она схватила меня за руку и притянула к себе. — Скажи спасибо, что я не вызвала психушку и тебя не повезли ссать в стаканчик, выискивая, что ты там принимала, — она небрежно откинула мою руку, выпрямляясь, и с неприкрытым отвращением договорила: — И сделала я это не из-за тебя, а из-за себя. Чтобы наконец избавиться. Не хватало мне ещё разборок на выпускном. — Простите. Я вообще не помню всего этого. Думала, что когда упала — сразу поехала домой, — искренне сказала я, понимая, что мои слова всё-таки задели в ней что-то живое. — И ничего я не принимала, просто сильно напилась. А до этого я общалась с Тёмой, то есть Артёмом Никифоровым, и мы просто шутили, что вы — демониха, и после выпускного забираете ребят к себе в ад, питаясь ими. Вы просто ничего не ели. А мы вас обсуждали. Не знаю, почему я стала оправдываться, какое мне дело до её чувств и задела ли я её вообще, но это огромное желание я не стала сдерживать и рассказала всё, как было. — Мне правда стыдно за выпускной. Ещё и воздержание это было. В смысле, с вами больше не цапались, за уроками стала следить, учить, пытаться что-то понимать. Вы, конечно, можете не верить, но я правда готовилась к вашим урокам. А на выпускном не сдержалась и напилась. Всё и вывелось. Как перед казнью я это произнесла. И, медленно выдыхая, увидела, что мои слова её не впечатлили. Ещё раз извинившись, я побрела домой, пару раз оглянувшись. И, конечно, я могу соврать, что боялась её погони и моей смерти от её рук. Но на самом деле уходила я с потерянным настроением, с ужасным чувством стыда.