Столп Солнца

      Несколько минут тишины между ними казались вечностью.       Незуко смотрела куда-то в сторону, пытаясь зацепиться взглядом за что угодно, лишь бы не смотреть на брата. Пальцы её мелко подрагивали на коленях, то сжимаясь, то разжимаясь, словно тело само не знало, как выдержать это ожидание.       Она пыталась сопоставить ту незначительную информацию, что знала, но мысли путались, ускользали, а внутри всё неприятно стягивалось в тугой, холодный узел.       В Танджиро же бушевали две силы, что требовали противоположного: нарушить обещание и рассказать всю правду, или сохранить тайну ради её блага.       …       Её ли блага? Или это всё ради его же спокойствия?       Мысль стрельнула неприятным спазмом где-то на сердце, и он невольно поморщился.       — Незуко, — осторожно говорит он после долгой тишины, касаясь её плеча. — В первую очередь я хочу чтобы ты понимала: это было его желание.       Она резко поворачивается, встречаясь с уставшим взглядом брата. Взглядом, который говорил больше, чем любые слова.       В её глазах тут же вспыхивает тревога, непонимание, почти испуг. В голове ещё нет осознания, но есть предчувствие, от которого дыхание едва заметно сбивается.       — Что?.. О чём ты?       Танджиро шумно выдыхает, опуская голову ниже. Кладёт свою тёплую и тяжёлую руку ей на плечо, будто пытаясь успокоить не только её, но и себя.       — Когда он осознал, что его сил не хватит, чтобы защитить тебя… — слова потонули где-то в горле, сил хватило лишь на то, чтобы коснуться пальцами своей метки.       Незуко непонимающе следит за этим жестом. Её брови дрожат, пальцы медленно поднимаются к собственному рукаву, сминая ткань. Она всё ещё не понимает — но уже чувствует, как что-то страшное подбирается слишком близко.       — Ты ведь говорил, что метка безопасна, разве нет? — осторожно спрашивает она. — Ты говорил, что с тобой ничего не случится. Или…       Последнее слово выходит тише, и договорить не получается. Её губы остаются чуть приоткрытыми; она боится закончить собственную мысль, будто, произнеся её вслух, сделает реальной.       Мысль о том, что брат мог ей солгать, липким комом оседает где-то на краю сознания. От неё начинает мутить.       — Нет-нет, я сказал правду, — поспешил Танджиро заверить её, быстро качнув головой. — Я буду в порядке. Только вот правда в том, что в порядке буду только я.       Слова дались трудно. Чувство вины поглощало его с каждым днём, стоило ему только вспомнить о своём «даре».       Почему только он был в порядке? Почему лишь ему было суждено пережить пробуждение метки? Почему остальные — люди, не менее достойные жизни, были вынуждены платить так дорого?       — Я… не понимаю… — глухо выдыхает Незуко.       Голос у неё едва слышный, будто воздух в груди вдруг стал слишком тяжёлым. Она медленно качает головой, не в силах понять услышанное. Танджиро замечает, как напряглась её челюсть, как она будто бы силой удерживает себя от чего-то большего.       — Пробуждение метки требует двух условий, — он загнул указательный и средний палец. — Температура свыше тридцати девяти и пульс за двести ударов в минуту. Это… не может пройти бесследно для организма.       Она замирает.       Только пальцы, вцепившиеся в ткань одежды, сжимаются сильнее, до побелевших костяшек.       Напряжение в воздухе чувствуется почти физически, и по её широко распахнутым глазам Танджиро понимает: она уже начинает догадываться. Ещё не до конца. Ещё цепляется за надежду. Но тело её знает раньше разума — плечи каменеют, горло судорожно дёргается в немой попытке сглотнуть.       От такого вида самому Танджиро становится дурно.       — Человеческий организм не способен работать на таком пределе слишком долго, и… — слово обрывается, в горле начинает першить. — Никто, кроме меня, из тех, кто пробудил метку, не проживёт дольше двадцати пяти.       Незуко медленно переводит остекленевший взгляд на брата. Сначала будто не понимая услышанное. Потом — понимая слишком хорошо.       В первое мгновение на её лице не меняется ничего, и именно это пугает Танджиро сильнее всего.       Лишь ресницы слабо дрогнули. Лишь губы задрожали так слабо, что это можно было бы не заметить. Потом она втягивает воздух — резко, рвано, с тихим всхлипом, будто захлебнулась собственным вдохом.       Слёзы начинают скапливаться в уголках глаз в ту же секунду, тяжёлые, горячие, и она торопливо моргает, словно ещё может остановить их.       Вместе со слезами приходит дрожь: сначала в пальцах, потом в плечах, потом во всём теле. Она подносит ладонь ко рту, зажимая его, будто хочет удержать вырывающийся звук, однако это не помогает — из груди всё равно вырывается надломленный, беспомощный вдох.       Танджиро тут же прижимает её к себе, проводя рукой по волосам.       И стоит только его руке коснуться её затылка, как в Незуко словно что-то ломается окончательно.       Громко.       Не сдерживаясь.       Так, будто до этого из последних сил держала на себе тяжёлый, давящим груз, и тот наконец рухнул. Её пальцы с отчаянной силой впились в плечи брата, сминая ткань.       Она прижалась к нему всем телом, почти вцепилась, будто если отпустит — услышанное станет окончательно реальным.       Её дыхание сбивалось, ломалось рыданиями, она дрожала так сильно, что эта дрожь передавалась и ему.       — Тш-ш-ш, — успокаивает он, чувствуя поступающую влагу к глазам. — Всё хорошо. Всё в порядке.       Слова звучат беспомощно даже для него.       — Но… — слова потонули в новом хрипе. — Он ведь… из-за…       Ей не хватает сил договорить. Челюсть судорожно сводит, а грудь болезненно сжимается на каждом рваном вдохе.       Она пытается отстраниться, чтобы посмотреть на брата, но не может — только цепляется за него крепче, пряча лицо у него на груди.       — Да, из-за тебя, — честно отвечает он, прижимая её голову ближе. — Но это был его выбор. Никто его не заставлял.       Незуко мотает головой сразу, резко, почти отчаянно, словно не принимает саму формулировку. Её слёзы быстро пропитывают ткань его одежды, дыхание всё ещё идёт толчками.       — Почему… почему мне никто не сказал?.. — выталкивает она наконец, и в этом вопросе больше боли, чем упрёка. — Почему ты… почему он…       Она задыхается на полуслове, прижимая кулак к губам. Видно, как трудно ей даже произнести это вслух. Плечи вздрагивают от каждого нового всхлипа, будто каждое слово царапает горло изнутри.       Танджиро прикрывает глаза на мгновение, собираясь с мыслями.       — Потому что он не хотел, чтобы ты знала, — тихо говорит он. — Он просил не говорить тебе. Хотел, чтобы ты жила спокойно. Хотел, чтобы хотя бы рядом с тобой мир оставался нормальным. Зеницу не хотел тебя избегать, но так было нужно.       Незуко замирает у него на груди, но не успокаивается — наоборот, после этих слов её пальцы сжимаются ещё сильнее, как будто сказанное ранит ещё больше.       «Спокойно», «как прежде», «так было нужно», теперь эти слова звучат жестоко.       — Но… ты сказал, — шепчет она хрипло, поднимая на него мокрые, покрасневшие глаза. — Почему?       Танджиро смотрит на неё долго, устало и прямо.       — Потому что видеть, как ты мучаешь себя незнанием, оказалось хуже, чем нарушить обещание, — произносит он наконец. — Это было желание Зеницу. И я действительно не должен был его нарушать. Но ты моя сестра. И я… не мог иначе.       После этих слов она снова ломается — уже тише.       Не в рыдания, а в какое-то беззвучное, изматывающее горе.       Её губы дрожат, она судорожно пытается вдохнуть ровнее, но воздух всё равно входит прерывисто. Лоб её упирается ему в плечо, глаза жмурятся, и новые слёзы катятся по щекам одна за другой.       Она выглядит так, будто всё тело у неё ноет от услышанного, будто сама правда причиняет физическую боль.       И Танджиро остаётся только держать её крепче, одной рукой гладя по волосам, другой — по спине, чувствуя, как под ладонью снова и снова проходят волны дрожи.       — Обещаю, я всегда буду рядом, Незуко.