Книга пяти колец

      За две недели до своего двадцать седьмого дня рождения Хатаке Какаши умирал тысячу раз. Каждая смерть казалась окончательной. Каждая была неизмеримо болезненной, каждое ощущение усиливалось и отдавалось эхом под кроваво-красным небом и кристаллической луной. Каждый раз он чувствовал, как медленно вытекает чакра через многочисленные раны и проколы, нанесенные его телу, и каждый раз осознавал, что делает последний, хриплый вдох. И всё же он продолжал умирать. Прошла целая вечность, и наконец он умер. Он улыбнулся, падая с крестообразной конструкции, поддерживавшей его инертное, истощённое тело, и обнял глубокую, непроглядную тьму, которая клубилась вокруг него, как густой, всепоглощающий туман. Через две недели после своего двадцать седьмого дня рождения копирующий ниндзя вынырнул из вызванной Цукиёми ментальной отключки и с болью осознал, что его самое сокровенное желание не было исполнено. «Сумимасен», — сказал он, когда новая хокаге укорила его, поставив под сомнение его способность справиться с «двумя головорезами». Однако он обращался не к ней. Какаши извинялся перед своей памятью об Обито.       Он так долго добивался этого, и наконец, в тот день на реке, он решил, что заслужил смерть героя. Это было единственное, чего он хотел с тех пор, как стал джонином: умереть как герой Конохи, как гордый и благородный шиноби, а не как наследие позора. Покончить с жизнью, которую украли у более подходящего владельца. Чтобы исправить то, что было неправильно. Всё это было частью одной прямой цели — цели, которая была совсем не тонкой и не должна была быть труднодостижимой. Большинство ниндзя погибали в течение первых пяти лет службы. Поэтому шансы были на его стороне: он был ниндзя почти в пять раз дольше. У него давно не было мечты, кроме надежды на хорошую смерть, и он делал все возможное, чтобы её достичь. Иначе почему он соглашался на каждое предложенное задание S-класса? Почему он снова и снова заставлял своё тело работать на пределе возможностей? Он использовал Райкири до тех пор, пока не упал, а свой Шаринган — пока не впал в коматозное состояние, вызванное почти смертельной очисткой чакры. Но он так и не встретился со смертью. Как он ни старался, до этого дело не дошло.       Конечно, он мог бы сдаться. Конец быстро наступил бы для ниндзя, ослабившего бдительность, сражавшегося менее чем на сто процентов своих возможностей. Но погибнуть при исполнении служебных обязанностей из-за лени или неумелости было бы бессмысленно. Сэппуку тоже не было вариантом. Воспоминание о бесславной смерти отца было впечатано в его память, как и память о боли, которую он причинил своим выжившим. И хотя последний поступок Сакумо должен был искупить его предательство по отношению к деревне, он не достиг того, на что рассчитывал. Об отце Какаши до сих пор думают как о некогда славном ниндзя, ушедшем в небытие. Но Какаши не за что было искупать вину, и он никогда не поставил бы себя в такое положение, когда ему пришлось бы это делать. Вместо этого он продолжал сражаться, соглашаясь на самые опасные миссии, защищая деревню, которой посвятил свою жизнь, и отчаянно надеясь, что каждая битва станет для него последней. Но, несмотря на все его усилия, смерть героя, к которой он стремился, не наступила.       Через две недели после своего двадцать седьмого дня рождения Хатаке Какаши понял, что в ближайшее время умирать не собирается. Поэтому он решил поступить следующим образом. Он планировал убить себя медленно и незаметно, но верно.       Именно этим он и занимался сегодня, девять с половиной лет спустя. Он оглядел прокуренный бар, где сидел один за маленьким столиком. Было тихо, даже тише, чем обычно в среду вечером, хотя было ещё рано. Здесь было еще несколько таких же, как он, завсегдатаев, стратегически разбросанных по небольшому помещению, разделённых по негласному соглашению, чтобы обеспечить минимальное взаимодействие. Общение с другими людьми, на которых возложена та же миссия самоуничтожения, в конечном счёте разочаровывало, и он полагал, что они тоже это понимают. Они неизбежно сравнивали свои успехи, разумеется, тайком, каждый искал признаки успеха у другого. Однако остальные были гражданскими лицами и слишком легко поддавались пагубному влиянию чрезмерной выпивки. Сравнивать свои успехи с их очевидными достижениями было удручающе. Хотя Какаши занимался этим уже более девяти лет, у него не было желтушной кожи и налитых кровью глаз, которые так бросались в глаза некоторым из этих клиентов, как внешние признаки их внутреннего прогресса. Какаши был здоров, как никогда, и сильнее, чем в тот день, когда Итачи пытал его. Однако он был старательным человеком и подходил к планированию собственной гибели с той же решимостью и аналитическим мастерством, что и ко всем остальным миссиям. Он достигнет своей цели. Возможно, это произойдёт немного позже, чем у этих гражданских, но он добьётся своего. Однако это не мешало ему продолжать сравнивать себя с теми, кто находился в комнате, и в результате впадать в лёгкую депрессию.       Поэтому Какаши предпочитал компанию своих коллег, среди которых не было ни одного завсегдатая, или новичков в баре. Предпочтительно женщин. Как правило, он встречался с Гаем, Ирукой, Генмой или Райдо не реже двух раз в неделю, а после их ухода обычно находил себе компанию. Он был уверен, что все участники не знают, как много и часто он пьёт. Он всё тщательно планировал, чтобы так и оставалось. Его личная миссия была его собственной, S-класса по самой своей природе, и поэтому не подлежала обсуждению с его крепко пьющими коллегами или женщиной-спутницей du noir. Они не поймут, если он им расскажет. Хуже того, они могут попытаться заставить его лечиться. Почти все шиноби пили, и, как правило, довольно сильно после возвращения с задания, независимо от того, было оно успешным или провальным. Поэтому его друзья не должны были заметить ничего необычного. Но Какаши знал, что его цели отличаются от тех, которые обычно преследовали ниндзя, стремясь надраться. Они пытались покончить с мучившими их недавними воспоминаниями. Какаши же просто пытался покончить с этим.       Копирующий ниндзя подозревал, что Шизуне его раскусила, хотя она никогда не говорила об этом открыто. Однако, когда он возвращался с поля боя, она бросала на него взгляд, который обычно предназначался Цунаде. Он не сомневался, что она позаботилась о его печени, когда исцеляла его. Но он мало что мог с этим поделать, кроме как удвоить свои усилия после освобождения и стараться избегать посещения больницы. В результате он стал довольно искусным в ванной хирургии и самостоятельно зашил больше ран, чем мог вспомнить.       Какаши покрутил в руках стакан с простыми стенками, в котором обычно пил, и сделал глоток, наслаждаясь грубоватым теплом, которое напиток сразу же обволакивал, спускаясь по пищеводу. За прошедшие годы он стал большим знатоком сёчу. Имо-джочу был его любимым, его землистый вкус напоминал ему о сжигании полей, которое происходило каждую осень во времена его юности. Впрочем, в крайнем случае можно было пить что угодно. В конце концов, он пил не ради вкуса. Однако, учитывая, что выбранная им форма умирания происходила довольно медленно, он решил, что, если уж на то пошло, можно и насладиться процессом.       Алкоголь обладал двумя эффектами, что делало его логичным выбором оружия. Он не только медленно отравлял, но и мгновенно оцепенял. Сначала это позволило ему забыть о том, что он потерпел неудачу в своём сне и что с каждым выжившим заданием он продолжает терпеть поражение. Теперь это уже не помогало. За последние несколько лет толерантность Какаши значительно возросла. Ночи слепого пьянства и забытых провалов во времени закончились, сменившись часами бодрствующего оцепенения, за которыми следовал сон без сновидений. Это его вполне устраивало. В отключке он совершал поступки, о которых сожалел, когда узнавал, и ему повезло, что его не нашли на улице в отключке в тех случаях, когда он не дошёл до дома. Если бы его нашли в таком состоянии, он бы точно прервал свою миссию. Теперь Какаши пил столько, чтобы не чувствовать боли — литр или два, в зависимости от крепости сёчу, которая варьировалась в зависимости от сорта. Он пил достаточно, чтобы скрыть боль, которая была его постоянным спутником, и способствовать достижению конечной цели — уничтожению его печени, но ни в коем случае не достаточно, чтобы забыться.       Он был рад, что сёчу всё ещё даёт ему возможность сидеть и быть спокойным, не ощущая постоянного давящего давления своих страданий. Мысль об этих передышках помогала ему справиться с каждым заданием. Конечно, он не пил во время службы — это могло привести к негероической смерти, к которой он относился с презрением. Хотя он считал маловероятным, что его конец будет таким, какой он предпочитал, он всё же надеялся, что это может случиться. Это было возможно, но маловероятно — может быть, ему повезёт. Поэтому Какаши пил только в Конохе, и всегда осторожно. Это заведение он посещал по средам. В четверг — другой убогий бар, и так далее в течение всей недели. Дома он почти никогда не пил. Это было бы опасно, так как Коноха была довольно маленьким городом, в котором было много сплетен. На его мусорку обратили бы внимание, если бы она была до краёв заполнена пустыми стеклянными бутылками. Кроме того, посиделки в баре позволяли некоторые роскошества, которые, как он был уверен, он заслужил.       И сейчас она была. Он поднял бокал за блондинку, которая вошла в тусклый, мало украшенный зал и теперь сканировала помещение оценивающим взглядом, словно ища что-то. Или кого-то. Их взгляды встретились, и она улыбнулась. Она определённо была гражданским лицом, и это говорило о том, что она в его вкусе. Все гражданские женщины, которых он встречал, были хотя бы немного напуганы своими защитниками-ниндзя. Это его вполне устраивало. Гражданские женщины стремились угодить, не задавали лишних вопросов и охотно соблюдали правила, которые он устанавливал. Он улыбнулся про себя, глядя в сторону. Он даст ей выпить, а потом тихо предложит узнать друг друга получше. Это была идеальная фраза — слегка намекающая, но не оскорбительная. Если бы он понял её неправильно, у неё не было бы повода дать ему пощёчину, вылить на него свой напиток или устроить ещё какую-нибудь неприятную сцену. Но если бы он понял её правильно, он бы сразу догадался, что она обязательно придумает подходящий ответ, даже если это будет всего лишь определённый взгляд в её глазах.       Она была бы хороша для вечера. Он всегда этим ограничивался. Он сразу говорил им, что не хочет знать их имён. На самом деле он был предельно честен. Для него их общение было связано с удовлетворением его сексуальных желаний. Так должно быть и для них, и только так, чтобы никто не пострадал. Его удивляло, что многие соглашались сразу, почти без раздумий. Правда, у него была репутация — как и у всех шиноби, — но он всегда считал, что женщины хотят от секса большего, чем просто чувственное удовольствие.       Он не снимал маску. Это было одним из правил, и, на удивление, мало кто из женщин возражал. Он думал, что для большинства из них важен контакт губ с губами, но опять же оказался неправ. Это было эффективное правило, позволявшее ему получать необходимую разрядку, сохраняя при этом дистанцию. Он нарушал это правило лишь изредка, и всегда по собственной воле. В этом случае его спутница надевала себе повязку на глаза. Они почему-то всегда соглашались на это. Секс с ниндзя, очевидно, был захватывающим опытом, какие бы ограничения ни накладывались. Выходить до рассвета — ещё одно правило, которое он ввёл после первых нескольких лет миссии. Секс мог длиться всю ночь, а мог и не длиться, в зависимости от степени опьянения, но даже в этом случае он обнаруживал, что у него нет никакого желания просыпаться в чужой постели или с едва знакомым человеком в своей собственной. Необходимые извинения были утомительны, а поспешные уходы унизительны для обоих участников. Гораздо лучше было закончить всё, пока ещё темно, и оставить акт и его последствия в качестве последней порции ночи, проведенной под воздействием алкоголя.       — Какаши! Мой вечный соперник!       Копирующий ниндзя поднял глаза от своего напитка и увидел не одного, а двух зверюг в зелёной одежде, идущих к нему. Поскольку он выпил не так много, чтобы видеть двояко, Какаши предположил самое худшее и внутренне застонал. Один сидел по обе стороны от него, и на мгновение, в ослепительном свете их улыбок, они стали неразличимы. Но справа сидел Гай — он только начал седеть и часто сетовал на это. Его младший близнец и протеже, Ли, тоже был немного выше своего бывшего сенсея. Однако он был очень похож на Гая, почти как отец и сын. Его зубы были необычайно белыми, а голос стал глубже, превратившись в рокочущий бас, такой же восторженный, как и у его кумира. Оба выглядели слегка опьяневшими, даже больше, чем Какаши.       — Мы хотели узнать, где вы, Какаши-сенсей.       Какаши переводил взгляд с ниндзя на ниндзя. О чём они говорили?       — О похоронах.       И снова никакой зацепки. Хотя он догадался, что после похорон был приём, и алкоголь лился рекой.       — Ты не знал, что родители твоей бывшей ученицы умерли? Какаши, вечно витающий в облаках. Конечно, — тут Гай звучно хлопнул его по спине, — ты бы наверняка пропустил свои собственные похороны.       — Родители Сакуры? А я и не знал…       Это объясняло почти пустой бар. О чувстве юмора Харуно Дзюнъити ходили легенды, оно было не менее острым, чем его деловая хватка. Не было преувеличением сказать, что в городе у него не было врагов. Даже конкуренты относились к нему благосклонно. Его жена была застенчивой, но дружелюбной, и тоже вызывала восхищение в обществе. Она умела внимательно выслушать клиента, понять его потребности и прекрасно запомнить их спустя месяцы и годы. Она заставляла каждого человека чувствовать, что он или она имеет значение, — так часто говорила Сакура. Должно быть, их похороны были очень насыщенными.       — Они были в отпуске и попали в несчастный случай. Сакура вернула их вчера. Как жаль… — на глаза Ли навернулись слёзы, когда он оплакивал две оборвавшиеся жизни. Конечно, так думать было не совсем верно. Харуно прожили долгую и насыщенную жизнь, гораздо дольше, чем среднестатистический житель Конохакагуре.       — Сакура вернулась? Хм… — Какаши поднял глаза и увидел, что блондинка в баре надулась на него, поправляя лёгкий свитер. Она явно готовилась уйти. Он поднял свою полупустую бутылку и откланялся. У него были свои приоритеты, и сейчас два зелёных зверя из Конохи были далеко не на первом месте в этом списке.