Книга пяти колец

      Было уже около десяти утра, когда Какаши вошел в длинный коридор, пересекающий Академию ниндзя Конохи. Он не собирался опаздывать, но проспал, бросив будильник через всю комнату. Он не любил слушать его с похмелья, да и вообще по любому другому поводу. Он погрузился в почти беспробудный сон, в котором присутствовали только звуки гигантских тайко. В конце концов солнечные лучи изменили угол наклона настолько, что пролили свет на его лицо, и он проснулся с обычной головной болью (фактический источник ритмичных ударов в его сне) и пустынной сухостью во рту. Он нашёл свои часы, с гримасой отметил время и поспешно вышел из маленькой квартирки, неся под мышкой двухстрелочный хронометр. Он торопливо направился в кабинет директора школы, где, как он ожидал, его ждал раздражённый Умино Ирука. Какаши распахнул дверь кабинета и вздохнул с облегчением. Ируки не было. Это было хорошо — он чувствовал, что директору приказано докладывать о любом проступке копирующего ниндзя. Ирука был хорошим человеком, но, как и Какаши, придерживался правил. Поэтому он вряд ли оставит без внимания что-либо, особенно прямой приказ самого главного ниндзя деревни. Но в кабинете его, к счастью, не было. Там была только крошечная фигурка, сидевшая спиной к нему за маленьким столиком, стоявшим у окна. Волосы мальчика сверкали в лучах позднего утреннего солнца почти белым, словно искрящимся, пушистым ореолом.       Какаши понял, что он совсем ещё ребенок, и подошёл ближе. Он замаскировал свою чакру и осторожно заглянул мальчику через плечо. Его ученик был увлечён работой, засоряя страницу перед собой множеством нарисованных мелком кунаев и сюрикенов. Для мальчика его возраста они были на редкость детализированными, подумал Какаши. Мальчик хорошо передал радиальную симметрию боевых инструментов в форме звезды и даже додумался нарисовать переплёт, обвивающий каждый кунай. Странный выбор цветов, однако. Какаши никогда раньше не видел фиолетовых сюрикенов.       — Вы ведь мой сенсей, не так ли? — значит, мальчик признал его присутствие, что было довольно впечатляюще, хотя он всё ещё не оказал Какаши чести повернуться, чтобы признать его. Мальчик слегка вздохнул и продолжил: — Ирука-сенсей сказал, что вы опоздаете. Я ждал вас два часа и три минуты, знаете ли. Семь тысяч триста восемьдесят секунд. Восемьдесят одна. Восемьдесят две…       — Я уже здесь, так что можешь не продолжать, — самый маленький ниндзя Конохи, судя по всему, был немного зациклен на времени. Отлично. Просто замечательно. Неудивительно, что Цунаде поручила ему мальчика. Скорее всего, это было наказание Какаши за его неспособность вовремя сдавать отчёты о миссиях. А может, она была просто садисткой. При первой же возможности он должен был раздавить маленькие часики, которые носил мальчик.       — Он также сказал, что вы расскажете мне какую-нибудь историю, — мальчик повернулся на стуле и улыбнулся так открыто, с душой, как это обычно бывает только у маленьких детей. — Я люблю истории!       — Ты ведь Цуки, да? Фуюно Цуки? Я Хатаке Какаши, и да, я твой сенсей. Ну что, пойдём? — он провёл рукой по своему лицу и заметил, что у мальчика появились ямочки.       Цуки вскочил со стула и тут же оказался рядом со своим сенсеем.       — А как же моя история? В ней есть тигры?       — Конечно. Поэтому я и опоздал. Я наткнулся на стаю бродячих тигров на городской площади…       — Тигры не бродят стаями, сенсей, — в голосе мальчика прозвучала нотка неодобрения, а его нос сморщился в очень знакомой манере.       — Разве я сказал «стая»? Я имел в виду одинокого тигра. Правда, очень злой. Он был как минимум вдвое больше меня…       — Правда? Что ты сделал? — Цуки смотрел на него, широко раскрыв глаза в предвкушении, и торопился на своих маленьких ножках, чтобы не отстать от своего более высокого сенсея.       — Я сделал единственное, что может сделать человек в подобной ситуации.       — Ты бросил в него дзютсу?       — Дзютсу не действуют на животных. И я не хотел ранить его оружием, ведь он не нападал на меня.       — Оу, — мальчик понимающе кивнул, выражение его лица было серьёзным. Какаши заметил легкую остроту на кончике его носа, заметную даже сквозь детский жирок, смягчавший его незрелые черты. На подбородке тоже была небольшая расщелина, а дымчато-зелёные глаза были до боли знакомы.       Кусо. Какаши задумался, продолжая идти. Неужели такое возможно? Разве Цунаде не упоминала об этом во время инструктажа? Нет, понял он, вспомнив улыбку тайного восторга, которую она безуспешно пыталась скрыть. Эта женщина действительно была садисткой.       — Так что же произошло дальше? — он понял, что потерял ход мыслей. О чём они говорили? Он стал пытаться придумать окончание своего рассказа.       — Я отдал ему свой завтрак. Оказалось, что он просто хотел поесть мисо-супа.       — Оу, — мальчик снова кивнул. — В этом есть смысл. Я мог бы есть его каждый раз. Мама говорит…       — Что говорит твоя мама?       — Она говорит, что я могу превратиться в гигантский эдамаме.       Какаши улыбнулся, представив себе Цуки в виде гиперактивного боба с ногами.       — А какая у тебя мама?       — Ну, она красивая, умная, приятно пахнет, и я её очень люблю.       — Не сомневаюсь, что любишь, — мальчик, наверное, не стал бы удивляться, почему он задаёт так много вопросов — он был совершенно открыт и невинен. Да и сам он, похоже, был разговорчивым. — Так как она выглядит? Как ты?       — Не совсем.       — Нет? А волосы у неё серебристые, как у тебя?       — Не думаю.       Что это был за ответ?       — Ты не знаешь, какого цвета у нее волосы?       — У меня протанопия.       — Что?       — Я дальтоник. Её волосы немного темнее моих, и они длиннее моих. Она миллион раз говорила мне, какого они цвета, но некоторые цвета вроде как одинаковые, понимаешь? Мне её волосы кажутся голубыми, но, возможно, это не так. Может, они лавандовые. Я забываю. Но я знаю, что это не обычный цвет, — Цуки пожал плечами от досады, что пытается вспомнить такой несущественный факт.       Обучение дальтоника будет нелёгким делом, понял Какаши. Это была ещё одна вещь, о которой Цунаде забыла его проинформировать.       — Как её зовут?       — Мама, — Цуки недоверчиво посмотрел на своего учителя.       — А разве у нее нет другого имени?       — Есть. Миссис.       Какаши вздохнул. Он быстро продвигался вперёд.       — Так что ещё ты можешь рассказать мне о своей маме?       — Я собираюсь жениться на ней, когда вырасту!       Какаши рассмеялся. Он помнил, как говорил то же самое собственной матери примерно в том же возрасте, когда она казалась ему всем миром.       — А разве она не замужем? — спросил он мальчика, ломая голову. Спал ли он с сине- или лавандововолосой Фуюно, которая теперь была матерью-одиночкой? Если да, то разве он не должен был уже услышать о своём отцовстве? Наверняка эта женщина уже давно бы постучалась к нему в дверь с разгневанным отцом или братом наперевес. Фуюно. Фамилия ничего не напоминала, но это и не удивительно: Какаши редко интересовался именами женщин, с которыми ложился в постель, а уж фамилиями и подавно.       — Он умер, — Какаши посмотрел на четырёхлетнего ребенка с извинениями на губах, но потом заметил, что мальчик, похоже, не волнуется. — Это было, когда я был маленьким, — продолжил он с житейским спокойствием ребёнка, давно переставшего ходить в пелёнках. — Я его не помню. Мама говорит, что он был милым.       Какаши выдохнул, не заметив, что затаил дыхание. Если мать Цуки была замужем, то ему не о чем беспокоиться. В Конохе были и другие люди с серебристо-белыми волосами. Он мог бы назвать пятерых, даже не напрягая мозги. И уж точно он был не единственным человеком в деревне с ямочками или острым носом.       Он улыбнулся Цуки, когда они вышли на тренировочное поле, и его единственный глаз сверкнул над маской.       — Сейчас я устрою тебе небольшой тест, чтобы понять, готов ли ты к этому. Твоя задача — забрать у меня этот колокольчик, во что бы то ни стало, до обеда. Если нет, я буду есть без тебя, — он установил часы на соседнем столбе, как делал это много лет назад. — Делай всё, что нужно, чтобы достать колокольчик. Бросай кунаи, сюрикены, используй любые дзюцу, которым ты научился, — всё, что угодно. Понял?       — Хай! — не раздумывая ни секунды, мальчик убежал в лес.

***

      Четырёхлетний ребёнок заставил его попотеть. Четырёхлетний ребенок заставил его поднять свой хитае, чтобы он мог использовать свой Шаринган. Как получилось, что четырёхлетний ребенок так хорошо владеет техникой мерцания тела? Какаши показалось, что на него напало некое духовное существо — возможно, зашики-вараши, — хихикающий призрачный ребёнок, который быстро заставил его почувствовать свой возраст.       Какаши подумал, что четырёхлетнего ребёнка, даже того, которого Хокаге назвал вундеркиндом, легко сломить. Он подкрался к ничего не подозревающему мальчику и применил гендзюцу. Поскольку Цуки был так мал, Какаши решил отказаться от жестоких образов — на это будет время позже, — и вместо этого выбрал своеобразный мираж. Перед Цуки предстал прекрасный, но свирепый тигр на расстоянии вытянутой руки от него, но, к своему удивлению, он воспринял это как гендзюцу и тут же развеял его властным «Кай».       Затем он перешёл в атаку, понимая, что Какаши должен быть где-то поблизости. Судя по всему, он действовал по принципу «дробовика» — появляясь в любом месте поблизости, он мог довольно быстро наткнуться на Какаши. Какаши использовал дзюцу телепортации, чтобы отойти от мальчика, и тихонько посмеивался, наблюдая, как тот то появляется, то исчезает из виду вдалеке.       У него была огромная энергия, и он явно был сообразительным. Более того, он был прирождённым пользователем гендзюцу.       Да и прицел у него неплохой, понял Какаши, когда в его сторону с вихрем полетела серия сюрикенов. Копирующий ниндзя легко отразил их кунаем, который держал наготове, а затем с удивлением понял, что мальчик вдалеке всё ещё появляется и исчезает из виду. Он был слишком далеко, чтобы бросать эти снаряды.       Неужели всё это было отвлекающим манёвром? Какаши усмехнулся, глядя на ловкость мальчика, и метнул кунай в сторону вероятного источника сюрикена. Он услышал слабый хлопок и звук ещё нескольких сюрикенов, приближающихся совсем с другой стороны. Неужели мальчик использовал теневых клонов? Как он мог уже научиться этому? Их было не меньше шести.       Какаши в этот момент вскинул свой хитэ-атэ, и, как по команде, сюрикены начали лететь в его сторону с пяти разных сторон. Ему с трудом удавалось отражать их все, и, чтобы не быть пробитым, приходилось полагаться на каварими. Однако мальчик сразу же вышел на его след. Похоже, он был прирождённым стратегом.       Какаши скрылся за деревьями. Здесь он будет в безопасности, подумал он, поскольку до сих пор передвижения мальчика ограничивались лесной подстилкой. Он заслужил отдых, подумал он, устраиваясь на довольно пружинистой верхней ветке и прижимаясь спиной к стволу. И он мог бы вознаградить себя лёгким чтением. Он быстро погрузился в хорошо знакомый сюжет тонкого, потрёпанного романа, который повсюду носил с собой.       — О чём это? — эти слова, сопровождаемые лёгким потягиванием за пояс и последующим звяканьем, прервали чтение Какаши.       Какаши захлопнул книгу. Он не хотел, чтобы его застали за чтением, ведь Цунаде специально предостерегала его от этого. Конечно, он вообще не собирался быть пойманным.       — Не думал, что ты сможешь забраться так высоко.       — И я не думал, — мальчик сел рядом с ним и попытался заглянуть в книгу в оранжевом переплете, которую держал его учитель, слегка подпрыгивая на гибкой ветке. Столько энергии.       — Ты ходил по дереву? — Какаши убрал небольшой том в чехол для сюрикенов и посмотрел на мальчика.       — Это так весело! Мама с ума сходит, когда я делаю это дома. Она не разрешает мне стоять на воде в ванной.       — Наруходо, — кто этот мальчик? Какаши улыбнулся про себя. Одно можно было сказать точно. То, что его назначили учителем, не было оскорблением. Этот мальчик был непростым испытанием, и было ясно, что как шиноби он добьётся многого. Цунаде не преувеличивала, когда говорила о нём как об огромной ценности для деревни. Мальчик подходил на роль хокаге. Какаши понял, что с нетерпением ждёт развития этих новых отношений.       — Давай пообедаем, Цуки. Потом мы начнём твоё обучение.

***

      Было уже далеко за пять, когда Какаши подвёз Цуки к его дому. Какаши заметил, что это была красивая резиденция, гораздо меньше, чем поместья, принадлежащие важным кланам деревни, но, тем не менее, впечатляющая. Судя по всему, родители мальчика были довольно обеспеченными. Дому, похоже, было всего несколько лет, и он был выполнен в приятном современном стиле, с большими окнами и несколькими балконами. Какаши оставил Цуки у входной двери и услышал эхо звонка, разнёсшееся по всему дому. Повернувшись, он увидел, что дверь ещё не открыта. Видимо, матери Цуки ещё не было дома. Он нехотя вернулся к дому и сел с мальчиком на ступеньки.       — Твоя мама часто опаздывает?       — Ха! Раньше со мной оставалась моя бабушка Фуюно, потому что иногда ей приходилось работать в дополнительные смены.       — Правда? А кем она работает?       — Она работает в больнице.       Сине- или лавандововолосая женщина, работающая в больнице. Какаши ломал голову, пытаясь вспомнить многих медсестёр, которые лечили его на протяжении многих лет. Была ли среди них особенно великолепная с разноцветными волосами? Трудно совместить слова «синеволосая» и «великолепная», подумал он, глядя на пожилых медсестёр, мелькавших в его голове. Наверное, это было бессмысленное занятие, ведь у мальчика явно был отец по фамилии Фуюно, но чем-то Цуки напоминал Какаши самого себя. И дело было не только в сходстве волос и черт лица. У мальчика был свой смех, и он явно был умным.       — А вот и она! — Цуки подпрыгнул при виде женщины с сумкой, стоящей на некотором расстоянии от него. Какаши слегка прищурился, пытаясь разглядеть её. Похоже, приближающийся средний возраст творил чудеса с его зрением. Когда она подошла ближе, он понял, что у неё не голубые волосы. И не лавандовые. Её волосы были явно розовыми, красивого бледно-лазурного цвета, который он хорошо помнил.       — С-сакура? — это было единственное слово, которое он смог вымолвить. Он потерял дар речи.       — Какаши, — её лицо было невыразительным, как фарфоровая маска, но Какаши чувствовал, как под ним проступает напряжение. Он с трудом обрёл голос.       — Я не знал, что Цуки твой сын.       — И?       — И всё. Он удивительный ребёнок.       — Я знаю, — она прошла мимо него и зашарила по многочисленным сумкам в поисках ключей.       — Позволь мне, — Какаши потянулся к сумке, но тут же осёкся.       — Не надо, — Сакура прижалась плечом к незапертой двери, поворачивая ручку, и пропихнула Цуки внутрь.       — Сакура… — она повернулась к нему лицом, всё ещё обременённая своими покупками.       — Да? — в её голосе звучали усталость, пустота и холод.       — Если тебе так будет проще, я могу забрать Цуки здесь. Тогда тебе не придётся заезжать в Академию.       На её лице промелькнуло что-то, и она замолчала на мгновение, обдумывая его слова. Это было похоже на гнев, но более сдержанный, подумал Какаши. Наконец она заговорила.       — В этом нет необходимости, — Сакура решительно захлопнула дверь перед его носом, оставив копирующего ниндзя в очередной раз ошарашенным.

***

      Ему нужны были ответы. Не хотелось выглядеть дураком, столкнувшись с ней, хотя чутьё подсказывало ему, что только поэтому она может вести себя так холодно по отношению к нему. Тем не менее он решил, что ему нужны данные, подтверждающие его предположения. По дороге домой Какаши заглянул в здание академии и, быстро придумав отговорку, нашёл две папки и сунул их под молнию жилета. Он поспешил вернуться в свою квартиру и с большей поспешностью, чем обычно свойственной обычно вялому джонину, вывалил верхний ящик комода на двуспальную кровать. Среди сложенных нижних рубашек и масок лежали фотографии, на которые он годами не решался взглянуть. Сейчас он взял их в руки и отложил в сторону все, кроме самой большой — хрустящей картонной папки с названием студии, где был сделан портрет.       Это была их последняя совместная семейная фотография, хотя это был не последний год их совместной жизни. Отец так часто уезжал из дома, что подобные снимки были редкостью, и он помнил, что матери пришлось подначивать и уговаривать его, чтобы Белый Клык Конохи согласился выделить время и попозировать для этой фотографии. Отец, конечно же, надел маску, к немалому огорчению матери. Какаши с любовью смотрел на изображение своей мамы. Ее длинные тёмные волосы сияли так же ярко, как он помнил, и, глядя на её мягкие черты, он чувствовал внутри себя что-то тёплое. Он почти чувствовал легкое прикосновение её рук к своим плечам и то тепло, которое исходило от неё, когда она улыбалась. Насчёт глаз сомнений не было. Они были того же дымчато-зелёно-серого цвета, что и те, что он видел сегодня, а зрачки окольцованы небольшим венчиком янтарно-жёлтого цвета. Таких глаз он не видел ни у кого, кроме неё.       Взгляд Какаши переместился на изображение себя четырёхлетнего. У него были такие же пухлые щёки, как у того мальчика, которого он видел сегодня, такой же изгиб и острие носа, такие же ямочки, такой же подбородок. Даже брови имели одинаковую дугу. Цукиакаре был точной копией его четырёхлетнего. Отбросив в сторону разбросанные по кровати предметы одежды, пользователь Шарингана плюхнулся на неё и расстегнул жилет. Он достал два файла, которые спрятал там, и на мгновение задумался, прежде чем открыть их.       Он мало что помнил о ночи, проведённой с Сакурой, — только две вещи: как проснулся рядом с ней, с ужасом осознав, что каким-то образом совратил свою единственную ученицу, и как быстро сбежал из её квартиры после этого осознания. Он знал, что это произошло накануне её дня рождения, но, будучи ненадёжным в датах, совершенно не представлял, когда этот день мог быть. Он помнил, что только что вернулся с задания в Сэнде. Когда это было? Почти пять лет назад. В Конохе было время цветения сакуры. Сакуре вот-вот должно было исполниться восемнадцать, и друзья помогали ей переехать в первую квартиру. Идзумо и Котетсу, как её коллеги по работе с Цунаде, были в числе участников переезда и без конца донимали Какаши, пока он не согласился помочь им. В самом переезде он не особо помогал, так как людей было более чем достаточно, чтобы перевезти скудные пожитки его бывшей ученицы, но зато с лихвой напился спиртного, которое свободно текло после. Что произошло впоследствии в тот вечер — неизвестно.       — 28 марта, — прочитал он, просматривая личное дело Сакуры. Он отсчитал восемь с половиной месяцев вперед, затем открыл досье Цукиакаре. — Дата рождения: 19 декабря.       — Кусо.       Почему она не сказала ему?

***

      Уложить Цуки в постель всегда было непростой задачей. Как правило, он отказывался принимать ванну, придумывая необычные (и, надо признать, забавные) причины для своего нежелания. В большинстве случаев Сакура подыгрывала ему, в итоге он быстро отмокал в ванне, а затем ложился в кровать, где некоторое время читал ей вслух, прежде чем окончательно успокоиться и заснуть.       Сегодняшний вечер был совсем другим. Цуки был полон рассказов о том, как его тигр сражался с учителем, от которых Сакуре хотелось закатить глаза. Однако она не стала этого делать. Она собиралась полностью уважать выбор Цунаде в качестве нового сенсея Цуки, независимо от её личных чувств к нему. Однако это не означало, что она должна была вести себя с ним не иначе как холодно-вежливо. Она планировала держать его на расстоянии вытянутой руки. Это будет несложно, рассуждала она про себя. После нескольких месяцев обучения и товарищеского общения в качестве его ученика, а затем члена команды, она мало что узнала о нём, и тогда ей стало ясно, что это был в значительной степени его выбор. Поэтому сегодняшнее предложение забирать Цуки каждое утро повергло её в шок. Тот Какаши, которого она знала, ленивый, извращённый бабник, никогда бы так не поступил. И ей было неприятно видеть, что он ведёт себя не так, как обычно.       Как только она закрыла входную дверь, Цуки едва не устроил истерику. Он хотел пригласить своего сенсея на ужин и был шокирован резким «нет», прозвучавшим в ответ от матери. Она всегда была нежна с ним, а её необычный тон голоса довёл его до слёз. Сакура терпеливо, насколько это было возможно, объяснила сыну, что, хотя идея кажется хорошей, это просто невозможно. Цуки не стеснялся говорить, что Какаши очень закрытый человек, и что, хотя он прекрасный учитель, вряд ли он захочет проводить с ним время вне уроков. В конце концов, это была правда, которую она испытала на себе. Некоторое время Цуки выглядел подавленным, но потом оправился и стал рассказывать одну за другой истории о своей первой тренировке и об успехах на экзамене по колоколу.       Когда он уснул, было уже за десять, и Сакура, наскоро приняв душ, устало вернулась в свою комнату. Сегодня она сразу же завалится в постель — никаких заумных журнальных статей или историй болезни. Она вошла в затемнённую комнату и даже не стала включать прикроватную лампу. Набросив халат на кровать, она голышом забралась в гостеприимную мягкую постель и попыталась натянуть на себя одеяло. На удивление, оно не поддавалось. Казалось, что оно либо прилипло к каркасу кровати, либо на нём кто-то сидит.       Она двинулась включить прикроватную лампу, но услышала знакомый мягкий голос.       — Когда ты собиралась сказать мне, Сакура?       Она моргнула, когда лампочка отпечаталась на сетчатке глаза, и повернулась к ниндзя-копии, который мирно лежал на боку, подперев голову согнутой рукой и кистью.       — Что ты делаешь в моем доме? В моей постели? — она изо всех сил старалась говорить шёпотом, натягивая на себя одеяло. Она пожалела, что не заперла дверь в спальню. Цуки имел обыкновение вставать с постели хотя бы раз за ночь, иногда рано, иногда поздно. Она надеялась, что в эту ночь его ночных блужданий не будет. Иначе она не представляла, как объяснит ему присутствие учителя.       Голос Какаши был спокойным и совсем не обвиняющим.       — Думаю, я заслужил право знать, что стал отцом ребёнка. Как я понимаю, ты с этим не согласна?       Сакура прижала к груди свободную часть одеяла и потянулась за халатом. Вернувшись к ниндзя, она надела его и поднялась с кровати, чтобы встретиться с ним взглядом. Её глаза сузились, превратившись в огненно-изумрудные осколки.       — С чего ты взял, что ты его отец?       Она никогда раньше не слышала, чтобы он смеялся. Она слышала сухие звуки, которые он издавал, хихикая над своими драгоценными романами, и иногда подшучивал над командами, но никогда не слышала, чтобы он смеялся от души. Сейчас он сделал это, хотя и тихо.       — Он выглядит точно так же, как я.       — У многих людей серебряные волосы, знаешь ли. У Кабуто, Джирайи…       — У Джирайи они белые.       — Тоже мне разница.       — Сакура, у него мои черты лица. Он выглядит точно так же, как я в его возрасте.       — Ох, — откуда ей было знать? Он же никогда не снимал маску.       — И у него глаза моей матери, — она не услышала, как тонко изменился его голос, когда он добавил эту маленькую информацию.       Сакура подошла к шкафу, примыкающему к одной из сторон комнаты, и отодвинула дверцу. Она достала ящик и порылась внутри.       — Значит, он похож на тебя. Ну и дела. Ты хочешь сказать, что я родственница всех, у кого розовые волосы? — она вытащила лист пергамента и вернулась к кровати.       — Я не дурак. Не обращайся со мной как с идиотом, — в его голосе послышались нотки угрозы.       Но ей было всё равно. Он не имел права находиться в её доме, в её спальне. Если бы не вмешательство Цунаде, его бы вообще не было рядом с Цуки. Он всегда умел избегать её. Вполне можно было предположить, что он никогда бы не узнал о существовании Цуки, не говоря уже о том, чтобы сложить два и два. Зачем Шису нужно было всё усложнять? Она с яростью помахала пергаментом перед лицом копирующего ниндзя.       — Ты не его отец. Прочти это.       Какаши взял бумагу у разгневанной куноичи и отсканировал её. Там был отпечаток ноги Цуки — крошечный, выстроенный в линию, меньше длины его мизинца. Была указана дата его рождения, а также некоторые юридические данные страны Водопада. Были и две подписи. Он узнал подпись Сакуры. Рядом стояла подпись Фуюно Юки.       — Это ничего не значит, Сакура.       — Конечно значит! У Цуки был отец. Мой сын…       — Наш сын.       — Мой сын думает, что родился по любви, а не по пьяни.       Какаши поднялся с кровати и потянулся, чтобы схватить её, но в последний момент одумался. Меньше всего ему нужен был удар чакрой по кишкам. Или куда-нибудь ещё. Было ясно, что она в ярости на него, и этот гнев копился почти пять лет. Но она ни разу даже не заикнулась о беременности. Она просто взяла и ушла.       — Значит, это наказание. Ты даже не дала мне возможности поступить правильно!       Сакура фыркнула от издевательского смеха.       — Ты даже не помнишь, да? Думаю, меня это не должно удивлять, — она глубоко вздохнула, набираясь сил. — Я ещё раз попрошу тебя уйти. А потом я заставлю тебя уйти. И если мой сын услышит, то, держу пари, он будет не очень высокого мнения о своём новом сенсее. Цунаде дала тебе это, Какаши, несмотря на мои возражения — возможность узнать Цуки получше. Если ты не уйдёшь сейчас, я не успокоюсь, пока она не отнимет у тебя и это.       Какаши медленно отступил от неё, пока не наткнулся на комод, стоящий напротив большой кровати. Разъярённая Сакура была непредсказуемой Сакурой, а непредсказуемая Сакура — очень опасной куноичи. В таких ситуациях лучше всего действовать медленно и осторожно. Она была похожа на заряженную взрывчатку.       — Наш разговор ещё не окончен, Сакура, — сказал он, прежде чем уйти в облаке дыма и листьев.