Книга пяти колец

      За последние пять лет она плакала всего один раз. Не плакала она и несколько дней назад, когда узнала о смерти родителей, и на их похоронах. Единственный раз за последнее время она плакала, когда узнала о смерти Юки. Но это было более четырёх лет назад, и всего несколько минут. С тех пор она не проронила ни слезинки. Когда она покинула Коноху, то стала другим человеком — тем, кто жёстко контролирует свои эмоции, как и положено шиноби. Она не хотела этого и не боролась за это изменение, но была рада, когда поняла, что больше не является открытой книгой. Она ненавидела эту часть себя.       Но контроль, которым она так гордилась, полностью исчез, подумала она, вытирая с лица слезы разочарования. Этот мужчина. В её спальне. Кем он себя возомнил?       Отцом своего ребёнка, вот кем.       Но он им не был — ни в каком смысле. Он был всего лишь донором спермы, а она — неудачливым реципиентом. Сакура страстно желала, и не в первый раз, чтобы в ту ночь на её месте оказался кто-нибудь другой. Но эта мысль, как и всегда, приводила её в ужас. Цуки не стал бы тем, кем он был, если бы его отцом был кто-то другой — более того, Цуки вообще бы не существовало, если бы они с Какаши не провели эти часы вместе.       Сакура помнила события той ночи в мельчайших подробностях, несмотря на то, что почти с самого начала была в состоянии полного опьянения. За прошедшие годы она поняла, что алкоголь мало влияет на её когнитивные способности. Он снижает уровень сдержанности и заставляет её чаще смеяться — Юки часто этим пользовался, — но в остальном Сакура в состоянии алкогольного опьянения мало чем отличалась от трезвой Сакуры. Может быть, чуть-чуть более размеренной, но не более того. Даже если бы она хотела выпить достаточно, чтобы забыться, то, похоже, не смогла бы этого сделать. А ведь такое судьбоносное событие, как восемнадцатый день рождения, никак не могло позволить ей забыть даже самую незначительную деталь. Сакура размышляла над этими событиями, лёжа в кровати, в которую только что вторгся копирующий ниндзя, как будто имел на это полное право.       Она знала, что испытывает к Какаши чувства, но не понимала ни их глубины, ни их природы, пока сама не удивилась, сказав ему, что, возможно, влюбилась в него. Возможно, до этого момента её подсознание защищало её. До того вечера она старалась держаться от него подальше, хотя так и не смогла понять, почему именно она решила избегать его. Просто инстинктивно казалось, что так будет правильно. После Саске её аналитика и логика пришли к выводу, что заводить романтические отношения с товарищами по команде — одна из самых глупых вещей, которые только может сделать ниндзя. Такие отношения не могут привести ни к чему хорошему. Слишком многое было поставлено на карту. Даже платонические привязанности казались рискованными. Исключением, конечно, был Наруто, который ни за что не позволил бы ей вычеркнуть его из своей жизни, но для всех остальных она решительно закрыла дверь. Но Какаши не попадал ни под одну из этих категорий. Он был её учителем, а не другом, и она никогда не задумывалась о том, что он может быть её партнёром. Да, он был великолепен. С возрастом стало трудно отрицать, насколько он красив — даже для шиноби, даже не видя его лица. Но это было не то влечение, которым она могла бы воспользоваться, и не было никакой опасности быть выбитой из колеи этим мужчиной. Было хорошо известно, что он немного бабник, и никогда бы не заинтересовался такой, как она. Даже думать об этом было нелепо, поэтому она и не стала. Страх перед отношениями не объяснял, почему она избегала его. Скорее, это было связано с самосохранением.       Много лет назад она с ужасом поняла, что даже её дружба не представляла ценности для отстранённого копирующего ниндзя. Во всяком случае, не больше, чем её кошелёк, который обычно становился намного легче после тех редких случаев, когда она проводила с ним время. Их немногочисленные разговоры были почти полностью односторонними и сводились к рассеянному и ничего не выражающему ворчанию. Было ясно, что он ничего не получает от времени, проведённого вместе, так какой смысл пытаться и ставить себя на кон в дружеском плане? Вечно оптимистичная и упорная Харуно отказалась от него, и отсутствие дружбы стало ещё одним аргументом в пользу её изоляции. Она была счастлива, что их общение ограничивалось взмахом руки с другой стороны улицы или полуулыбкой и обязательным «как дела?», когда их тележки сталкивались в переполненном супермаркете.       Однако какая-то глубинная, менее доступная часть её души относилась к копирующему ниндзя иначе. Целительница Сакура видела в нём что-то такое, что ей отчаянно хотелось исправить. В полевых условиях, в редких случаях, она видела в нём человеческую сторону. Это происходило с самого начала, начиная с его клятвы защитить всех членов Седьмой команды ценой своей жизни и заботы, которую он проявил к ней на первых экзаменах чуунина, и заканчивая другими, едва уловимыми взаимодействиями между ним и воссозданной командой Какаши. Она неосознанно поняла, что в нём есть что-то, что стоит любить, что-то особенное, чистое и благородное. Что ещё важнее, он нуждался в исцелении — нуждался в безусловной любви. Время от времени в его глазах мелькала боль — боль, которую было легко распознать как форму, вызванную потерей. Она слышала о его прошлом от других, но никогда не спрашивала. Когда люди узнавали, что она была его ученицей, они, как правило, были весьма откровенны и рассказывали истории, граничащие, по её мнению, с мифами. Из этих разрозненных историй она сплела общие истины в единое целое, как ей казалось, не приукрашенное. Какаши был сиротой — об этом говорилось в большинстве историй. Также было ясно, что его отец покончил с собой, а мать умерла вскоре после этого, скорее всего, от болезни печени. Видимо, она напилась до смерти. Он потерял свою команду и своего сенсея, одного за другим, как она слышала, хотя подробности этих событий ей были известны мало. Впрочем, подробности были не важны — вид незамутнённого горя, который она видела в редкие, незаметные моменты, сказал целителю внутри неё всё, что ей нужно было знать. Это задевало её.       И хотя по непонятным причинам Сакура держалась на расстоянии, она сохранила привязанность к своему бывшему сенсею. Но она и не подозревала, насколько сильно привязалась.       Родители знали, что она будет заниматься медициной с четырёх лет. Они не раз говорили ей об этом — сначала безуспешно пытались отговорить куноичи от поступления в академию, а потом с гордостью сообщили, что её приняли в ученики хокаге. Они знали, что она будет лекарем, по странному набору раненых животных, которых она принимала, начиная с самого раннего возраста. В четыре года она вытащила каменного голубя из пасти разъярённой акиты, а потом умоляла отца построить клетку, чтобы держать испуганное существо, пока оно выздоравливает. Голубь умер через несколько дней, что не удивило её родителей, но это не остановило юную Сакуру. Это удивило их. Она приняла смерть своего пациента с невозмутимым спокойствием и твёрдой решимостью в следующий раз поступить лучше. Затем она выхаживала кошку, сбитую проезжавшей мимо повозкой, и сделала шину, чтобы зафиксировать её лапу на время заживления. Кот хромал всю оставшуюся жизнь, но благодаря заботам дочери он выжил. Вскоре последовал целый парад других раненых животных.       Затем появился её самый большой проект — мальчик по имени Саске. Он научил её всему, что она могла знать о романтической любви. К сожалению, Сакура поняла, что любовь к Саске заключается в том, чтобы отдавать… то есть в том, чтобы она отдавала… И из этого она сделала вывод, что вся любовь односторонняя. Она не понимала, что безответная любовь не стоит того, чтобы ею владеть, хотя, конечно, знала, что это больно.       Поэтому её подсознание поступило мудро, держа её подальше от копирующего ниндзя и скрывая свои чувства от её сознания. Но ни одно из этих «я» (как и внутренняя Сакура, похожая на идиотку) не ожидало увидеть его в день переезда, и она была удивлена, хотя и приятно, когда обнаружила его сидящим на диване и разворачивающим посуду, а хентай-романа нигде не было видно. Несколько часов, которые они провели в тот вечер, выпивая и разговаривая, рассказали ей о нём больше, чем она знала раньше, и она почувствовала, что открылась ему и самой себе.       А потом он поцеловал её, и она рассыпалась на части.       Это то, что она могла бы ему дать, туманно подумала она, погружаясь в его поцелуй, то, что могло бы облегчить его боль. Она так хотела любить его, дать ему возможность почувствовать, что он ей дорог. И, несмотря на опыт общения с Саске, какая-то маленькая частичка её души думала, что Какаши может любить её в ответ.       Она добровольно отдала себя ему. Как она потом поняла, тот факт, что она была в состоянии алкогольного опьянения, мало повлиял на её решение, хотя, конечно, облегчил его. Она меньше стеснялась себя, позволяя безоговорочно делиться собой, и немного притупила физическую боль от их первой встречи. Это также развязало ей язык, хотя по выражению его лица было ясно, что он не услышал её посткоитального прозрения.       Проснувшись, она была раздавлена, увидев выражение отвращения и презрения на красивом профиле Какаши. Он был настолько отвратителен, что не только молчал, быстро и бессистемно одеваясь в свою помятую одежду, оставшуюся с вечера, но и даже не смотрел на неё, хотя было ясно, что он понял, что она проснулась. Она была потрясена, но это было только начало.       Она ждала несколько дней, надеясь, что он зайдёт к ней, чтобы всё обсудить, если не больше. По крайней мере, он должен был извиниться перед ней и дать ей возможность сохранить лицо. Доска для игры в кости, всё ещё стоявшая на полу в гостиной, насмехалась над ней каждый раз, когда она переступала через неё, расположенную на пути к входной двери. Её чёрно-белые камни отражали контраст между страстью ночи, которую они провели вместе, и холодностью, которую она ощущала сейчас. Он что-то говорил о завершении игры, о том, что в следующий раз позволит ей заглянуть под маску, если, конечно, она выиграет. Постепенно она поняла, что это были пустые разговоры. Тем не менее она не убрала доску, какая-то маленькая часть её всё ещё надеялась.       Несколько раз она видела его на улице, он, как обычно, зарывался лицом в книгу, но в этих случаях он не поднимал глаз, как обычно, не морщился в улыбке и не посылал ей ленивый полупоклон. Он просто делал вид, что её нет рядом. Сакура, несмотря на свою неуверенность в романтических отношениях, не стала его преследовать, как преследовала Саске много лет назад. Ему нужно время, подумала она. Лидер команды, которого она знала, не был трусом. В конце концов, он всё исправит.       Ежегодный экзамен наступил через две недели, в конце двенадцатичасового рабочего дня, сопровождавшегося двумя операциями и затянувшимся административным совещанием по поводу просьбы Водопада обучить его медицинским дзюцу. Сакура была озадачена тем, что её пригласили на совещание, ведь она была самым младшим медицинским специалистом в штате, и с нетерпением ждала окончания совещания, ведь когда оно началось, было уже давно темно. К концу этого долгого дня они с Цунаде обе устали, но Цунаде настояла на том, чтобы поскорее закончить экзамен. Она действовала эффективно и быстро, так как медосмотр, проведённый для Сакуры в её лучшем состоянии, вряд ли выявил бы какие-либо проблемы. Цунаде как раз приступила к осмотру таза Сакуры, когда та удивлённо посмотрела на младшую куноичи. Затем она взяла в руки карту Сакуры и пролистала её, наморщив лоб.       — Ты ведь делала всё прививки в прошлом году, не так ли?       — Да, шишо. Конечно.       Цунаде провела пальцем по странице и остановилась на чётко написанной дате.       — Да. Я вижу, — она сделала паузу, словно пытаясь подобрать нужные слова. — Сакура. Когда ты начала вести активную половую жизнь? В прошлом году ты была ещё…       — Шишо?! — с чего бы это хокаге беспокоиться о подобном, недоумевала она. В конце концов, она была куноичи. Предполагалось, что в какой-то момент своей карьеры она проведёт на спине хотя бы часть одной миссии. Поэтому куноичи предлагалось, пусть не на словах, но определённо другими способами, приобрести сексуальный опыт как можно раньше — чем раньше, тем лучше. Так с чего вдруг такое беспокойство?       — Я не понимаю этого, — Цунаде ещё раз пролистала таблицу, затем ненадолго вышла из комнаты и вернулась с большим переплетённым томом.       — Шишо? — пожилая женщина присела рядом со своей протеже, и в её юношеских чертах всё ещё читалось беспокойство.        — Тебе сделали ежегодную противозачаточную инъекцию. Следующий будет только через месяц. Но… я почти уверена, что ты беременна, Сакура.        — Что?!        — Это рано. Я едва чувствую его чакру, но она есть. Если ты не против… — она листала книгу, пока не нашла то, что, по мнению Сакуры, было медицинским дзюцу, усиливающим чакру. — Положи свою руку на мою, — сказала Цунаде, пролистав текст и быстро сформировав несколько печатей. —Чувствуешь?       Она почувствовала. Это был крошечный светящийся шарик энергии, но он отличался от её собственной чакры. Она смахнула слёзы от шока и страха, когда её наставник и вторая мать мягко произнесла:       — Ты ведь знаешь, кто отец, не так ли? — Сакура яростно кивнула. Конечно, она знала, кто отец. Она не была шлюхой, которая раздвигает ноги перед каждым…       — Он шиноби? — Сакура не ответила, но её напряженность, казалось, подтвердила слова хокаге.       Наставница вздохнула и обняла Сакуру.        — Это не твоя вина, ты знаешь. Я поддержу тебя, как смогу. У тебя есть… варианты. У тебя есть идеи, что ты будешь делать?       Она покачала головой. Очевидно, что решение принимала не она одна.       Она вышла на улицу вслепую, как никогда находясь в плену своих эмоций, и быстро оказалась возле обветшалого многоквартирного дома, в котором жил её бывший учитель. Она преодолела несколько лестничных пролётов, затем глубоко вздохнула и постучала в его дверь с большей уверенностью, чем чувствовала.       На третий стук он подошёл к двери. Какаши был одет в тонкую юкату цвета айзома — слишком тонкую для холодной апрельской погоды. Она была свободно застёгнута на талии и распахнута, открывая взору его рельефную грудь и живот. Даже ссутулившись в дверном проёме, он представлял собой зрелище, достойное внимания. Его волосы, не связанные обычным хитеатом, рассыпались непокорным серебристым каскадом, закрывая глаз-шаринган. Сакура почувствовала, как в ней что-то всколыхнулось — то же самое, что она ощутила, когда он прикоснулся к ней несколько недель назад.       В его глазах мелькнуло удивление, но оно быстро исчезло, сменившись другой эмоцией, которую она не могла определить. Раздражение? Она не могла его понять, но это ничем не отличалось от обычного. Разумеется, на нём была маска. Набравшись смелости, она сосредоточилась на ткани его халата. Он был украшен узором касури, двойным икатом. Какой-то ткач приложил немало усилий, чтобы разработать схему окраски, которая превратит простые хлопковые нити основы и утка в рисунок из маленьких, похожих на крестики сюрикенов.        — Сакура?        — Мне нужно поговорить с тобой, — наконец пролепетала она и покраснела. Конечно, ей нужно было поговорить с ним. Иначе зачем бы она стояла на пороге его дома так поздно ночью?       В его прикрытых глазах мелькнуло что-то похожее на смущение, и он поднял руку, чтобы почесать знакомое место на затылке.        — Сейчас не самое подходящее время…        — Какаши, возвращайся! Мы ждём тебя!       «Мы? Кто-то только что сказал «мы»?» — румянец на щеках Сакуры стал ещё сильнее, и она прикусила губу, когда Какаши на мгновение вошёл в квартиру, наполовину закрыв за собой дверь. Его голос был почти неслышен, когда он обращался к своим гостям, однако их голоса слышались прекрасно.       — Поговаривают, ты хорошо владеешь катаной, — донеслось до Сакуры.       Затем раздался смех, как мужской, так и женский, после чего носитель Шарингана снова открыл дверь. Он вышел на узкую бетонную дорожку перед своей квартирой, захлопнул за собой дверь и сложил руки на груди, словно отгоняя холод или нежелательное внимание восемнадцатилетних куноичи.        — Кажется, я знаю, зачем ты здесь.       Её глаза расширились от его слов, и она вздохнула, когда он наклонился к ней с мягким голосом. Мог ли он сказать? Даже Цунаде не была уверена, а уж она-то и подавно.       — Я должен был прийти, чтобы поговорить с тобой. Но… — он оставил предложение незаконченным, и Сакура вздохнула, почувствовав резкий запах алкоголя в его дыхании. Его глаза тоже были остекленевшими. Было и ещё кое-что — мускусный, безошибочный запах секса. Неудивительно, что он выглядел таким расслабленным.        — Ты должна знать, что это… мы… — он махнул рукой между ними, — было ошибкой. Мне очень жаль. Но… — и снова его голос прервался.        — Какаши, ты не понимаешь. Я…       Дверь открылась, и их прервала женщина, которую Сакура узнала как барменшу из одной из наиболее часто посещаемых таверн. Она была одета в форменную рубашку джонина, длинные ноги обнажены, губы надуты, длинные пшеничные волосы собраны в пышные локоны. Сакура заметила, что на шее у неё свободно повязан хитай-ате Какаши.       — Ты же не хочешь, чтобы мы продолжили без тебя? Каэдэ под охраной, как ты и сказал, — она помахала шарфом, посмеиваясь. — Полагаю, после этого настанет моя очередь? Что в этих солдатских таблетках?        — Я же сказал, что задержусь на минутку. Жди меня внутри, — в его голосе слышалось рычание, и пьяная спутница быстро выполнила его просьбу. — Сакура, это была ошибка, вот и всё. Чем скорее ты забудешь об этом, тем лучше, — не дожидаясь ответа, он повернулся и плотно закрыл за собой дверь, оставив её стоять на узкой дорожке с открытым ртом и непролитыми слезами, мешающими видеть.       Она проплакала несколько часов. Она не возвращалась домой, предпочитая гулять по холоду, несмотря на сырой ветер, который усиливался с наступлением вечера. По мере того как длилась ночь, слёзы менялись: от несчастных, от раненых, от горькой ярости. Прогулка должна была выпустить пар, но Сакура обнаружила, что чем больше она шла, тем больше злилась. В четыре часа она вернулась домой, с трудом открыла дверь своей квартиры и споткнулась о тяжёлую доску. Поднявшись на колени, она уставилась на реликвию: камни были искорёжены, но всё ещё насмехались над ней. Подняв кулак, она сокрушила толстый и плотный предмет и закричала от ярости.       Спустя несколько часов она убедила Цунаде, что именно её лучше всего отправить в Водопад. На следующий день она уже была готова к отправке.       Почти пять лет спустя Сакура лежала в постели в покинутом ею городе и размышляла, правильно ли она поступила, вернувшись домой. Она не ожидала, что человек, которого она больше всего презирала, снова станет частью её жизни, хотя бы через сына. Было очевидно, что Какаши не изменился. Он выглядел так же, как в тот день, когда она столкнулась с ним. И как от него пахло… Неужели Цуки будет вредно находиться рядом с таким примером морального разложения, даже если он и не подозревает, что этот человек — его отец? Нет, сказала она себе, Какаши будет скрывать свою вторую сущность. Будучи студенткой, она и её товарищи по команде не имели ни малейшего представления о том, как он проводит свободное время. Он умел разделять вещи. Он не стал бы сознательно развращать её сына. Какаши подвёл её — как учитель, как друг, а потом, ненадолго, как любовник, но Сакура была уверена, что шиноби внутри него всё ещё благородный человек. Она была уверена, что он не расскажет Цуки о своём отцовстве, даже если мальчик попросит его об этом.       А Цунаде, судя по всему, ему доверяла. Сакура знала, что она хорошо разбирается в людях, во всяком случае, не в азартных играх. Если она считала, что Какаши подходит для этой работы, значит, так оно и было. Но это не означало, что он мог получить карт-бланш на отношения с её сыном. Сакура улыбнулась сквозь слёзы, понимая, что всё же немного контролирует ситуацию. В следующий раз, когда она его увидит, она заложит в него параметры, чтобы человек, с которым общается её сын, проявлял только самый честный характер. Она громко рассмеялась. Какаши будет очень трудно расстаться со своей коллекцией «Ича, ича».

***

       — Сенсей, почему моя мама вас ненавидит?        — Хм? — Какаши и Цуки лежали под дубом на грани распускания листьев. Лес, окружавший тренировочное поле, уже начал приобретать глубокий зелёный цвет, который он приобретает весной и в начале лета. Хотя деревья были ещё голыми, сквозь пух уверенно пробивались головки новых папоротников, а крокусы уже давно появились и зацвели. Толстая подушка из сфагнового мха под ними тоже зазеленела, и резкий аромат её новой поросли стал верным предвестником наступающего сезона.        — Ты ей не нравишься. Я думал, почему. Она всегда хорошо относится к людям, — Цуки потянулся, чтобы сорвать лист с гремучего подорожника, и стал разминать вечнозелёный лист между пальцами, пока его слои не разделились. Затем он надул его, как показывала ему мама, и стал перебрасывать крошечный шарик из руки в руку.        — Ты знаешь, что когда-то давно я был учителем твоей мамы?       Цуки с любопытством посмотрел на своего наставника.        — Её учителем была Цунаде-обаа-сама.        — И она разрешила тебе так её называть? — Какаши усмехнулся, вспомнив странное взаимодействие Наруто и Цунаде.        — Она сказала, что она моя третья бабушка. Когда ты учил маму?               — Когда ей было двенадцать, но недолго. На Коноху напали, и всё было… реорганизовано. Один из товарищей твоей мамы по команде предал Коноху, и жизнь второго была в постоянной опасности. Он был слишком ценен для деревни, и всё не могло оставаться так, как было раньше.        — Она ненавидит тебя за это?        — С чего ты взял, что она меня ненавидит?        — Она накричала на меня вчера вечером, когда я спросил, можешь ли ты остаться на ужин, — лицо мальчика опечалилось. — Она никогда не кричит. Никогда… но она сильно напряглась, когда я заговорил о тебе, а лицо как бы застыло. Я не дурак, знаешь ли.       — Не думаю, что кто-то может обвинить тебя в этом, Цуки, — он взъерошил волосы мальчика, а затем потянулся за книгой, запоздало вспомнив предупреждение Цунаде. Накануне мальчик проявил к ней слишком большой интерес. Какаши не собирался рисковать потерей наставничества из-за простого увлечения, но даже он понимал, что его сын слишком мал, чтобы знакомить его с этой литературой. Он быстро убрал тонкий том в подсумок для кунаев и наклонился, чтобы порыться в рюкзаке.        — Давайте вернёмся к тренировкам, — Какаши потянулся, поднялся на ноги, развернул небольшую деревянную игровую доску и положил на неё два матерчатых мешочка.        — Это и есть тренировка?        — Ценное оружие в арсенале шиноби — умение выстраивать стратегию. Недостаточно уметь сражаться и выполнять дзюцу. Если ты сможешь опередить противника, если сможешь предугадать его атаки раньше, чем он сам, ты и твои товарищи по команде останетесь в живых.       Цуки высыпал содержимое ближайшей к нему небольшой сумки и провёл руками по камням из чёрного стекла, оценив их гладкость и приятный звук, с которым они ударялись друг о друга.        — Стратегия может включать в себя предсказание передвижений противника, его расстановки войск, захвата и защиты территории. Мы будем изучать всё это. Но сегодня мы начнём с территории.        — Цель этой игры — напасть и украсть территорию?        — Да, но это нечто большее. Это не просто воровство, это захват необъявленной территории, перехитрив своего противника. Побеждает тот, у кого больше территорий. Чтобы завоевать её, вы окружаете противника и уничтожаете его, либо возводите непробиваемую стену. Звучит знакомо, не так ли?        — Эти камни обозначают мою территорию?        — Не совсем. Пространства, окружённые этими камнями — ваша территория. Эти человечки занимают места на доске, но они лишь инструменты, которые используются для охраны территории. Сами они не учитываются в итоговом счёте.       — Как и мы.       Какаши улыбнулся сыну — искренней улыбкой отцовской гордости. Учить Цуки было совсем не так, как с туповатым Наруто или непочтительным и не ценящим его Саске. Возможно, это действительно будет полезный опыт.        — В конце концов, мы всего лишь инструменты, не так ли? Неважно, сколько шиноби в деревне, если в итоге они проиграют.        — Ты уже думал об этом раньше, — Какаши снова улыбнулся.        — Мой отец был стратегом. Это была одна из его любимых поговорок, и мама часто её повторяла.       Было больно слышать, как Цуки называет кого-то другого своим отцом, хотя мальчик и не помнил этого человека. Какаши поморщился. Он знал Цуки меньше двух полных дней, а уже чувствовал привязанность к нему. Почему Сакура не рассказала ему о его собственном сыне? Боялась ли она его возможной реакции? Хотела ли она причинить ему боль? Он вздохнул. Он не мог винить её в последнем случае. А если бы это было первое — как бы он отреагировал, если бы она ему рассказала? Какаши поднял глаза от доски и увидел, что Цуки с любопытством смотрит на него. О чём они говорили? Ну да. Они говорили о его отце, стратеге. Тогда лучше перевести разговор в другое русло. Сакура была неплохим игроком, если верить его недавним воспоминаниям о её истинном мастерстве.        — А твоя мама раньше играла с тобой в го?        — Го?        — В эту игру.       — Нет, сенсей. Я даже никогда не слышал об этой игре. Но мы иногда играем в сёги. У мамы есть доска, которую ей подарил дедушка.        — Хм. Что ж, давай начнём. Я буду учить тебя правилам по мере необходимости, но вот основы, — Какаши положил на доску белый камень и окружил его четырьмя чёрными. — Если предположить, что ты чёрный, а я белый, то ты только что заработал территорию. У вас есть одно очко, как только вы снимите этого пленника. Пленник будет важен в конце игры, потому что он будет использован для того, чтобы отнять у меня территорию. Это похоже на переговоры о заложниках — мне придётся отдать что-то, чтобы вернуть его, — он поднял белый камень и отложил его в сторону, а затем выложил ряд примыкающих друг к другу белых камней. — Куда нужно положить камни, чтобы убрать все эти части?       Цуки быстро обвёл белые камни со всех сторон, на его лице появилась улыбка.        — Легко.        — Однако, в отличие от настоящего конфликта, мы расставляем своих людей по очереди, — Какаши убрал несколько камней Цуки. — Что произойдёт, если я сделаю этот ход в следующий раз?       Цуки на мгновение задумался, а затем уверенно положил камень рядом с камнем Какаши.        — Хороший ход. Есть и другие, но этого достаточно для начала. Ты готов играть?        — Кто первый?        — Ты. Чёрный.        — Разве это не даёт мне огромное преимущество?       Какаши снова улыбнулся, оценив сообразительность своего четырёхлетнего сына. Он жалел, что не познакомился с мальчиком гораздо раньше.        — Ты прав. Так и есть. Чтобы компенсировать это, белым даётся коми, а я начинаю игру с преимуществом в 5 ½ очков.       Они играли довольно долго, мягкий стук камней о тонкую доску был единственным звуком, который издавал каждый из них. Какаши был удивлён тем, насколько его сын искусен в игре. Он решил не давать ему гандикап в несколько камней, решив, что реакция Цуки на ранний проигрыш многое скажет о темпераменте мальчика. Но Цуки легко держался на ногах, усваивая каждое правило Какаши, и не раз переигрывал своего наставника. Старший игрок заметил, что уже темнеет. В это время года закат наступал около четырёх часов дня, и он не собирался раздражать маму Цуки ещё больше, чем уже раздражал.       Он вздохнул:        — Мы повторим это завтра.        — Почему мы не можем закончить?        — Время близится к обеду. Твоя мама может волноваться, — Какаши смахнул камни на одну сторону доски и начал сортировать их на две кучки.        — Хатаке-сан? — к нему быстро подошёл подросток, одетый в форму, которую носили административные работники Хокаге. — У меня сообщение от Хокаге-сама: Госпожа Фуюно будет на операции не раньше семи или восьми. Цунаде-сама просит вас присмотреть за её сыном до этого времени, — парнишка поклонился и поспешил прочь, а несколько свитков в его руках свидетельствовали о том, что он ещё не закончил выполнение порученного ему задания.       Какаши посмотрел на пустую доску, затем на сына и улыбнулся своей фирменной улыбкой:              — Зашел бы он хоть на минуту раньше.       — Всё в порядке, сенсей. Я помню, как была устроена доска, — Цуки встал и отряхнул штаны. — Итак, что у нас на ужин?