Книга пяти колец

      — Почему у тебя больше?       Какаши ожидал подобного вопроса, хотя и не думал, что четырёхлетний ребёнок задаст его так прямолинейно. Он отбросил полотенце в сторону, а затем шагнул в естественный бассейн с плетёным ведром в руках. Если бы Цуки был одним из мальчиков из команды номер семь, он бы ответил одной из тех умных реплик, которые, естественно, приходили ему в голову всякий раз, когда ему задавали сложный вопрос. Однако Цуки был не только его сыном, но и гораздо умнее среднего генина. Вместо этого он попробовал напустить на него туману — эта техника действовала на всех.        — Конечно, у меня полотенце больше. Я в два с лишним раза выше тебя, — копирующий ниндзя опустил ведро в бассейн и наполнил его горячей водой, затем поставил его на бортик бассейна. — Возьми мочалку из моего рюкзака и обязательно отмойся, прежде чем лезть сюда. Как ты стал таким грязным? — он говорил так же, как Сакура.        — Мне пришлось доставать кунаи после того, как я их бросил. У того дерева грязно.       Вряд ли это было оправданием тому, что он с ног до головы вымазался в том, что выглядело как тесто для пирожных, но, опять же, он был маленьким мальчиком. Какаши вспомнил подобные разговоры с собственными матерью и отцом, в которых обе стороны были одинаково недовольны друг другом. Он улыбнулся. Мальчик, похоже, забыл о своём вопросе. Вместо этого Цуки, как обычно, старательно оттирал въевшуюся в кожу грязь.       Какаши улёгся в ванну, желая немного расслабиться после эмоционального общения с матерью мальчика. Ему не свойственно быть таким открытым, и сейчас было странно пересматривать свои слова и чувства. Он не жалел, что высказался: ей было необходимо знать, что он чувствует. Но то, что он не мог остановить свою вспышку, даже если бы хотел, было странным. Она надавила на его кнопки, пусть и невольно. Но всё же. Никто другой не мог этого сделать — со времён Обито.       Мальчик присоединился к нему в ванной, плескаясь и улыбаясь.       — Твой ответ был довольно неубедительным, сенсей.       — Хм? — Какаши опустил глаза. Возможно, если он проигнорирует это замечание, то Цуки переключится на другую тему.        — Твой чинпоко. Почему он намного больше моего?       Он не потрудился открыть глаза.       — Потому что я выше тебя. И ноги у меня тоже больше, видишь? — он поднял ногу из воды и опустил её вниз с плеском, который, как он надеялся, отвлечёт мальчика.        — Но не пропорционально.       Он должен был догадаться, что самое простое объяснение не сработает. Ребёнок, достаточно одарённый, чтобы вычислить траекторию, необходимую для попадания в цель на расстоянии 300 метров, был не лыком шит в математике. Он попадал во все мишени (Какаши осмотрел дерево после возвращения на поляну), поэтому вполне логично, что Цуки будет разбираться в соотношениях и пропорциях. Какаши вздохнул.        — Наверное, это правда. У взрослых они больше, чем у детей. Пропорционально.        — Ох, — Какаши открыл глаза и увидел, как Цуки выплёскивает воду из ладоней, а затем снова ловит её, чтобы вызвать дождь из мелких капель, сверкающих в утреннем свете. — Но почему?        — Ну…       Сколько информации было уместно? Готов ли он к рассуждениям на тему того, как появляются дети? Ведь не следует же заводить с мальчиком такого возраста разговор о сексе? Какаши на мгновение опустил брови, осознав, насколько идеально Сакура его подставила. Он даже не предполагал, что вопросы Цуки окажутся настолько острыми.       — Ты замечал, что тела девочек отличаются от тел взрослых женщин?        — Конечно. У них есть чичи. И женщины мягче девочек. Ну, мама мягкая. Я люблю её обнимать. У Цунаде они огромные! Они как гигантские подушки!       Какаши изо всех сил старался перевести тему на более нейтральную. Ему, конечно, не нравился этот разговор. У него было предчувствие, что большая часть этого диалога вернётся к Сакуре. Он тщательно подбирал слова, желая поделиться минимальным количеством информации, необходимой для удовлетворения любопытства ребёнка.       — Когда человек взрослеет, его тело меняется. У девочек появляется грудь, и мальчики тоже меняются. У них может вырасти борода, а на груди растут волосы…       — И под мышками. И внизу.       — Точно. И… пенис тоже становится больше.       По крайней мере, он не покраснел. Он часто задавался вопросом, могут ли дети, подобно диким животным, чувствовать страх. Не то чтобы он боялся, поправил он себя. Просто слегка смущался.        — Понятно.       Какаши с облегчением посмотрел на выражение намерения на лице Цуки, когда тот обрабатывал эту информацию. К сожалению, выражение понимания длилось недолго.       — Но чичи нужны для молока, логично, что они должны становиться больше, ведь женщины рожают детей. Но почему… — мальчик остановился, чтобы обдумать возможные варианты, и наморщил лоб.       Никто не рассказывал Какаши о сексе ни в четыре, ни в шесть, ни даже в восемь лет. И только когда он случайно наткнулся на экземпляр «Ича, ича» сенсея, в его голове появились вопросы. И на эти вопросы книга, таинственным образом покинувшая на некоторое время владения сенсея, дала весьма наглядные ответы. Для того чтобы рассказать Какаши о тонкостях репродукции, не потребовалось никаких неприятных разговоров со взрослыми. Собственно, к десяти годам Какаши знал о сексе гораздо больше, чем многие взрослые. Но десять лет, хотя и были ещё совсем юными для того, чтобы знать все тонкости секса, были на несколько лет взрослее, чем четыре года. Мальчик до сих пор спал с игрушкой! И как давно он вылез из подгузников? Год? Два?       Копирующий ниндзя окунул голову в бассейн, а затем откинул с глаз свои длинные, всклокоченные волосы. Он решил, что ни за что не станет продолжать этот разговор. Лучше сделать вид, что он не слышал последнего вопроса. Он потянулся за бортик бассейна и взял бутылочку с серебряной краской, которую поставил там. Даже на этикетке было написано «серебро». У Сакуры определённо была злобная жилка. Вероятно, она отточила её под руководством Цунаде — он не помнил таких наклонностей у девочки, которая присоединилась к команде номер семь. Он налил на ладонь щедрое количество прозрачной краски и тщательно разгладил её по волосам и бровям. В любом случае ему придётся держать глаза закрытыми в течение ближайших двадцати минут. Несмотря на то что краска была безопасна для окружающей среды, её попадание в глаза было бы неприятным. И неизвестно, как это отразится на линзах. Цуки ёрзал, как это обычно делают маленькие дети, но всё равно был занят своей головоломкой. «Похоже, его внимание было немного устойчивее, чем у многих генинов», — язвительно заметил копирующий ниндзя. Какаши устроился поудобнее на гладком базальте, выстилающем бассейн, и уже почти задремал, когда тишину нарушил торжествующий крик его сына.        — О! Я знаю! Я догадался.        — Хм? — это должно быть хорошо.        — Это для того, чтобы делать детей, не так ли? — в голосе Цуки слышалась гордость и лёгкий намёк на изумление.        — Почему ты так думаешь? — лучше не признавать этого напрямую, так как рассуждения мальчика могут быть ошибочными. Кроме того, быть немного скользким — стратегия, которая не раз срабатывала на него. Это был главный признак хорошего лжеца.        — Когда я был маленьким, мы с мамой шли на рынок, и я увидел двух собак. Они были как бы прижаты друг к другу, и я спросил маму об этом.        — И что она ответила? — Какаши изо всех сил старался подавить смех, грозивший вырваться наружу. Он очень жалел, что не присутствовал при этом разговоре.        — Ну, сначала она вела себя как ты. Она почему-то не хотела мне говорить. Её лицо покраснело, и она ускорила шаг. Но меня это, конечно, не остановило. Мама всегда говорит, что нет ничего плохого в том, чтобы задавать вопросы. Так что я переспросил, и она сказала, что они боролись, — Какаши фыркнул, плохо сдерживая смех. — Но я ей не поверил, — в голосе мальчика прозвучала нотка недоверия, предположительно из-за того, что мать пыталась его обмануть.       Какаши подождал, пока мальчик продолжит.       — В конце концов, она сказала, что они делают щенков. Так вот для чего это, да? Не только для того, чтобы писать.       Какаши неопределённо хмыкнул, что при желании можно было истолковать как «да». Он сдержал улыбку, заигравшую в уголках губ, осознавая отсутствие маски. Но внутренняя улыбка росла, поскольку он поздравлял себя с тем, что трудный разговор прошёл правильно. Если она хотела поставить его в неловкое положение, то ей это, несомненно, удалось, хотя всё было не так плохо, как могло бы быть. В конце концов, мальчик и сам догадался.       Но, возможно, она и не собиралась его смущать. Ведь именно так поступали отцы, ведя сложные разговоры со своими детьми. Как у сенсея, его отношения с Цуки были несколько одномерными. Он вызывал уважение и восхищение, как и подобает родителю, но почти не конфликтовал. Возможно, поручение ему такой работы было сродни протягиванию оливковой ветви — это был её способ достучаться до него. Какаши решил, что так оно и есть. Сакура была сложным человеком, но она никогда не была откровенно мстительной. Более того, она была импульсивна — у неё не хватило бы терпения планировать, как отомстить ему таким образом. Удар в лицо или в грудь всегда был ей больше по душе, даже до того, как Цунаде показала ей, как увеличить силу удара в геометрической прогрессии.       — Но…       Если бы глаза Какаши были открыты, он бы увидел на лице Цуки выражение растерянности. Но они были закрыты, и поэтому он оказался не готов к тому, что последовало дальше.        — Это просто бессмыслица.       Какаши слегка приподнял правое веко, чтобы посмотреть на мальчика, который, казалось, порывался что-то ему сказать.        — У мамы нет чинпоко.       Какаши поперхнулся собственной слюной и, не в силах перебить его, стал пленённо выслушивать замечания мальчика.       — Так как же она могла сделать ребёнка?       С чего начать? Он должен был догадаться, что это не так-то просто.        — Откуда ты это знаешь, Цуки? — осторожно спросил копирующий ниндзя.        — Ну, я несколько раз заглядывал к ней в ванную и подглядывал, когда она переодевалась. Она тогда очень разозлилась. Я подумал, что…       Глаза Какаши были широко раскрыты, краска для волос забыта.       — Что ты подумал?        — Сначала я подумал, что она попала в аварию, и мне стало её жаль.       Какаши заметил, что рука мальчика, пока он говорил, защитно двигалась вниз.       — Мужчины и женщины устроены по-разному, знаешь ли.       — Да. Мама рассказывала мне об этом. У неё тоже есть волосы. Но она их сбривает.       Какаши сглотнул, обдумывая эту новую информацию и её источник. Он никогда не думал, что будет завидовать собственному сыну. Но сейчас, как ни странно, завидовал. Конечно, это было совершенно иррационально, но сути дела это не меняло. Он завидовал невинным взглядам четырёхлетнего ребёнка. Он тряхнул головой, чтобы прогнать следующую мысль, которая оказалась ещё более неуместной. Но ему никогда не удавалось обуздать своё воображение, когда речь заходила о сексе. Да и кто бы мог подумать, что Сакура предпочитает гладкость?        — Она всегда бреет ноги, — мальчик хихикнул. — И подмышки!       «Ты извращенец, Хатаке. Извращенец высшего класса».       Надо быть таким, чтобы так извратить слова четырёхлетнего сына. Личная жизнь Сакуры — не его дело. Где она бреется, с кем трахается, какие у неё любимые овощи — его это не касалось. Тогда почему, чёрт возьми, его это так волнует?       Какаши откинул прядь волос и, убедившись, что цвет приближается к его собственному уникальному оттенку, желая избежать дальнейших разговоров, погрузился с головой под воду. Он оставался на дне столько, сколько мог, пытаясь прогнать иррациональные мысли, одолевавшие его.       Почему он должен ревновать? Сакура не была частью его жизни и никогда не будет. Она была всего лишь несчастной жертвой его алкоголизма, обременённой потомством, о котором он и не подозревал несколько лет. Но «обрюхатил» — неуместное слово, ведь она так не считала. Она беззаветно любила своего сына. Если она и была чем-то опечалена, так это неприятными воспоминаниями о прошлом общении с Какаши и тревогой перед нынешней миссией.       Но Цуки был не единственным объектом его ревности. Он завидовал и Юки. В то утро Какаши увидел, как загорелись глаза Сакуры, когда она впервые увидела его. Его непомерно раздутое эго сразу же приписало её реакцию его собственной внешности, но было раздавлено её последующим взглядом, полным ужаса и ярости. Когда он успокаивал её, до него дошло, что взгляд, почти радостный, был рефлекторной реакцией на образ её любовника. Он утешил свою подругу по команде и даже немного разоткровенничался, поделившись с ней тем, что ему небезразлична судьба его товарищей по команде, и так было всегда. Но сейчас он понимал, что в тех чувствах, которые вырвались наружу, было едва уловимое чувство неполноценности по отношению к мужу Сакуры. Её мёртвому мужу — человеку, который назвал сына Какаши своим именем. Который принёс его бывшей ученице безмерное счастье — то, чего он сам никогда не мог сделать ни для кого.       Ревновать к мёртвому человеку было просто отвратительно.       Задыхаясь от нехватки воздуха, Какаши вынырнул на поверхность, и его встретил прохладный ветерок, который совпал с тем, что пронеслось мимо него. Он был болен. Он завидовал не одному погибшему, а всем шиноби, которые умерли с честью. Он рассмеялся, когда Сакура спросила его, есть ли у него желание умереть. Конечно, было — это было правдой на протяжении почти всей его жизни.       Но так ли это?       Он сказал ей, что будет защищать Цуки и её жизнь. Но было ли это результатом желания выбросить собственную жизнь на ветер? Казалось, ответ был «нет». Он хотел, чтобы они продолжали жить, и теперь понимал, что хочет быть рядом с ними. Или хотя бы с Цуки. Сакура, скорее всего, уже не надеялась. Он был бы очень рад, если бы она смогла его терпеть.        — Ты выглядишь достаточно чистым. Пойдём, — Какаши резко поднялся из бассейна и схватил свой последний сухой тенуги. Цуки неохотно последовал за ним и встал рядом.        — Моё полотенце мокрое, — сказал он в ответ на вопросительный взгляд Какаши.       Какаши бросил ему тонкую ткань, и он стал сушиться на прохладном утреннем воздухе. По крайней мере, сейчас не зима, подумал он, хотя было всё ещё достаточно прохладно, чтобы вскоре преподавать своему юному ученику ещё один урок мужской анатомии, который назывался бы «уменьшение».        — Как думаешь, твоя мама готова? — Какаши выжал воду из волос, затем тряхнул головой, как только что искупавшаяся собака, и капли полетели во все стороны.        — Эй! Ты опять меня намочил!        — Возьми в следующий раз другое полотенце. Что у тебя вообще в этом рюкзаке? Он рвётся по швам.        — Мои фигурки ниндзя, мягкие игрушки и немного одежды.       Какаши улыбнулся:        — Всё самое важное.       Джонин быстро оделся, затем порылся в сумке Цуки в поисках чистой сменной одежды. Он надеялся, что это избавит их от длительного переодевания, которое они пережили утром.        — Держись подальше от грязи, — приказал он, когда переодетый Цуки побежал на поиски матери. Похоже, мальчик превращал его в курицу-самосадку. Джонин собрал оставшиеся вещи и тоже направился к выходу, хотя и удивился, что не обнаружил никаких следов мальчика, когда двигался через лес. Он быстро учился.       Но поблизости кто-то был, понял он, почувствовав явное отсутствие чакры. Должно быть, это Сакура. Вероятно, она замаскировала свою чакру, чтобы не стать нежелательной мишенью во время купания. Если это было так, то это указывало на то, что её полевые техники немного заржавели, или же она так и не узнала, что недостаточно просто блокировать собственную чакру. Он нахмурился. Это была одна из многих техник, которым он не успел научить её, пока она была под его опекой, а поскольку Цунаде сосредоточила своё обучение на медицинских искусствах и тайдзюцу, вряд ли Сакура научилась этому под руководством шиноби. Уметь маскировать чакру — это только начало, нужно было знать немного больше о том, как работает чакра, чтобы сделать любую такую попытку убедительной. Животные, как правило, покидали окрестности при приближении человека, даже такие тихие, как шиноби. Это оставляло брешь. Вместо мелких и разнообразных сигнатур чакры многочисленных мелких млекопитающих и птиц, обитающих в лесу, здесь не будет никаких сигнатур. В природе такая дыра в чакре могла возникнуть только в лесу, опустошённом взрывом или лесным пожаром — то есть при отсутствии высшей жизни. Но поскольку в здоровом лесу этого явно не было, дыра в чакре обычно указывала на то, что поблизости находится человек — ниндзя. Это не было бы проблемой, если бы ниндзя выслеживал гражданского, поскольку гражданские обычно не могли распознать чакру, не говоря уже о тонких различиях в сигнатурах людей и животных. Но когда ниндзя выслеживали ниндзя, просто маскировать собственную чакру было довольно опасно. Практикующий шиноби мог подражать одному или нескольким животным, которые должны были находиться поблизости, чтобы заполнить этот пробел в чакре.       Подойдя к отверстию, Какаши сразу же заметил Сакуру. Она выбрала уединённое место для купания: небольшой бассейн со всех сторон окружала густая живая изгородь из мангольда. Здесь не было ни одного нависающего дерева, из-за которого мог бы выглянуть человек, что делало это место идеальным для купания женщины без сопровождения. Однако Сакура, видимо, не учла рост потенциальных подглядывателей. Какаши с его немалым ростом без труда нашёл отверстие в верхней, менее густой части живой изгороди, через которое можно было наблюдать за ней. Казалось, она дремлет, но это не могло быть правдой — даже с её превосходным контролем чакры она не должна была сохранять маску во время сна. Но глаза её были закрыты, а лицо — совершенно спокойным, поскольку она прислонилась к гладкому базальту, образующему край бассейна с подогревом. Она не вымыла волосы. Они рассыпались по бортику бассейна, словно длинные атласные перья птицы в полном оперении. Какаши заметил, что вода была совершенно неподвижной, и её груди образовывали в море идеальные полуострова. Они были ровными и гладкими, но розовели от тепла воды.       В бодрствующем состоянии она, безусловно, была привлекательна, хотя рядом с ним она так часто раздражалась или злилась, что легко было потерять из виду её красоту. В состоянии покоя, когда черты лица не искажены раздражением, Какаши понял, что она близка к совершенству. В её красоте, от тонких черт лица до точёной фигуры, чувствовалась хрупкая невинность.       Не то чтобы её красота была какой-то обычной. У неё всё ещё был слишком большой лоб, который был её бичом в подростковом возрасте, хотя она, наконец, выросла в него, а её черты лица, хотя и были тонкими, не были мягкими или изогнутыми, как у типичных нокаутеров. Её красота была только её собственной, такой же уникальной, как и мягкие розовые волосы, которые были её единственным предметом тщеславия. Это что-то напомнило ему, хотя копирующему ниндзя потребовалось немало времени, чтобы вспомнить об этом.       Когда она встала и потянулась, его осенило. В Стране Воды, островном государстве, окружённом болотами и лежбищами, он провёл немало времени в слепой. По идее, он и его спутники охотились на птиц, обитавших в приливных зонах на западных пляжах острова, но на самом деле их целью были более крупные, человекоподобные и куда менее грациозные птицы, чем все те, которых они видели. Невероятно большая стая береговых птиц питалась сине-зелёными водорослями и мелкими насекомыми, населявшими отмель, а в близлежащем болоте другие птицы кормились изобилием доступной пищи. Некоторые из них были знакомыми видами, например цапли и журавли, другие — чужими. Он попросил своего спутника определить наиболее ярких из них. Какаши догадался, что это фламинго, но у них не было больших тёмных изогнутых клювов и насыщенно розового оперения, как у более известных птиц. Эти были более бледно-розовыми и нежными, но всё равно очень красивыми, да и питались они по-другому, процеживая воду через большие приплюснутые клювы. Клювы были необычной формы, непомерно большие для их сравнительно небольшой головы, но птицы двигались с таким изяществом и собирали пищу с такой грацией, что их нельзя было назвать уродливыми.       Какаши провёл немало времени, наблюдая за ними, пока они поджидали свою добычу. Он наблюдал, как они танцуют на болотных мелководьях, как их длинные крылья без труда несут их по глади, и был потрясён их грацией, когда они изгибали шеи в поисках добычи. Тогда что-то в их поведении показалось ему знакомым, почти успокаивающим, и теперь, наблюдая за Сакурой, стоящей на коленях в мелком пруду, он понял, что птицы похожи на неё. Когда она зачерпнула тёплой воды, чтобы омыть лицо, потом плечи, потом грудь, он понял, что Сакура так же красива и грациозна, как та чужая птица. И, как и у той птицы, черты лица, которые сами по себе могли бы показаться странными, только подчёркивали её красоту.       Он на мгновение отвёл взгляд, обдумывая возможные последствия, если она поймает его на шпионаже за ней. Он обещал, что не будет подглядывать, и всего несколько минут назад убеждал себя, что её дела его не касаются. Но его голова медленно, словно по собственной воле, повернулась назад, и он быстро оправдал своё поведение, сказав себе, что, пока она не узнает, беспокоиться не о чём. В конце концов, нет ничего плохого в том, чтобы ценить прекрасное, и не похоже, чтобы она делала что-то… личное. Кроме того, Цуки вызвал у него любопытство. Когда он видел её обнажённой, ему не удавалось разглядеть её нижние части тела, и теперь он хотел знать, действительно ли она бреет Асоко. И она никогда не узнает. В конце концов, он был мастером маскировки.       Сакура достала кусок мыла и мочалку и быстро намылила своё тело, вызвав у Какаши особенно похотливые фантазии. Многие главы «Ича, ича» начинались именно так: великолепная, нубильная женщина одна в ванной, в окружении пузырьков, спина выгнута, чтобы достать мочалку… А теперь её задница, её великолепно изогнутая задница, нагнулась, чтобы достать мочалку. Он вздохнул. Она действительно была совершенно совершенна.       «Просто повернись» — подумал он.       Ещё чуть-чуть…       Он почувствовал, что его дёргают за штанину, и, опустив взгляд, увидел Цуки, с любопытством смотрящего на него.       Сенсей быстро приложил палец к губам и с облегчением увидел, что его ученик не сразу озвучил вопрос, прозвучавший на его губах.       Какаши опустил лицо в знак разочарования и быстро отвернулся от живой изгороди, схватив мальчика за руку, чтобы хоть немного отстраниться от Сакуры.        — Что ты делал? — спросил Цуки, когда они отошли подальше.        — Там была самая красивая птица…        — Правда? Почему ты не дал мне посмотреть? Я люблю…        — Она улетела. Прости. Удалось найти маму?       Генин покачал головой.        — Что ж, давай подождём её на поляне. Уверен, она догадается поискать нас там, а мне хотелось бы посмотреть на твои навыки метания.        — Конечно! — проворчал мальчик, и Какаши вздохнул с облегчением. Что бы он сделал, если бы понял, что задумал Какаши?

***

       — Итак, какая у нас цель? Войти в Траву первыми?       Они остановились на гребне грунтовой дороги, ведущей из Бордертауна в маленькую безымянную деревню у перехода в Скрытую Траву. Как она догадалась, они успели неплохо, учитывая, что путешествовали как гражданские лица и поэтому были ограничены в передвижении. В долине под ними виднелась небольшая деревушка. Соломенные крыши жёлто светились в лучах позднего полуденного солнца, а хлопающие ткани рыночных палаток говорили о том, что это довольно оживлённая, хотя и небольшая деревня. Оставалось надеяться, что здесь их ждёт тёплая постель и довольно чистая комната. Она глотнула воды из фляги и передала её Цуки, выслушав характерный для Какаши немногословный ответ.        — Тебе интересно, почему мы сначала зашли в такую неважную страну?        — Ну, да. Даже ниндзя Травы не имеют особого значения, кроме Зецу, во всяком случае, и я не слышала ничего о том, чтобы их даймё имели влияние за пределами своих родных деревень. Не думаю, что они могут быть источником нового оружия.        — Именно.       Она нахмурила брови. Так зачем тратить время? Но Какаши так не поступал — каждое его действие было эффективным. Она на мгновение задумалась, прежде чем выдвинуть гипотезу.        — Это ведь тренировка, не так ли? Хочешь проверить, насколько хорошо подходит наше прикрытие?        — Верно. Точнее, я хочу дать нам возможность устранить все недочёты, прежде чем отправляться в большие страны.        — Что тебя беспокоит? — она почувствовала, что знает, к чему всё идёт, и неосознанно напряглась.        — Нас. Нам нужно потренироваться действовать как пара, — он взял её за руку и слегка сжал, когда она рефлекторно отстранилась. — Ты только что показала идеальный пример. Если ты будешь вздрагивать каждый раз, когда я приближаюсь, люди поймут, что что-то не так.       Сакура изо всех сил старалась расслабиться, придвигаясь к нему, но его близость смущала её. В этом не было никакого смысла. Ведь они провели ночь в одной постели, всего в нескольких сантиметрах друг от друга. А рука — одна из наименее чувственных частей тела, так почему же её должно беспокоить, что он держит её?       Ведь он был чертовски красив без маски — красивее, чем она могла предположить. Когда она увидела его с тёмными волосами Юки и великолепными голубыми глазами, то была потрясена. На мгновение ей показалось, что это Юки. Юки в совершенстве. А с его необычным цветом волос Какаши был ещё красивее, как любая модель, которую она видела в журналах, которые они с Ино с жадностью читали в подростковом возрасте.       Она годами фантазировала о человеке в маске, с которым провела одну печальную ночь — да, результат был печальным, но то время, что они провели в объятиях друг друга, впечаталось в её психику. К лучшему или к худшему, он стал для неё палочкой-выручалочкой во всех остальных отношениях. За годы, прошедшие после смерти Юки, её мечты о любви всегда были связаны с её покойным мужем, а мечты о сексе — с Какаши. Её очень раздражало, что даже её подсознание всё ещё привязано к нему, человеку, у которого почти не было искупительных черт. Но влечение, как она знала, редко бывает рациональным. Человек, который на бумаге выглядел идеальным, человек, который, казалось бы, идеально соответствовал надеждам и желаниям, часто оказывался совсем не таким. Она убедилась в этом на нескольких свиданиях вслепую и подставах со стороны благонамеренных коллег. В конце концов она смирилась с тем, что в её сексуальных фантазиях Какаши был в главной роли. В конце концов, из этого ничего не выйдет.       Но это было совсем другое — это было похоже на игру с огнём. Слишком легко было бы вступить с Какаши в отношения по расчёту, в неглубокое общение, основанное только на сексе, но она точно не была из тех, кто любит «дружбу с привилегией». Она никогда таковой не была, и, будучи родителем, понимала, что об этом не может быть и речи.        — Что именно ты имеешь в виду под «действовать как пара»? — её голос был негромким, но выдавал её беспокойство. К счастью, Цуки уже спускался по крутому склону, который вёл к месту назначения. Небольшое облачко пыли отметило его путь.        — Я не говорю о сексе, если ты об этом беспокоишься. Хотя за рамки миссии это бы не выходило, ты же куноичи, в конце концов, но можешь успокоиться.       Ей стало легче дышать, хотя его пренебрежение, мягко говоря, раздражало. Не то чтобы она была фригидной — но и не куском мяса, раз уж на то пошло. Он может быть такой свиньёй. Однако она не собиралась позволять ему уламывать себя. Вместо этого она улыбнулась ему.        — И что это значит?        — Как ты вела себя с Юки, когда вы были вместе?        — Как… как хорошие друзья, наверное.       Он фыркнул.       — Как хорошие друзья. Вы держались за руки? Прикасались друг к другу? У вас были какие-нибудь милые прозвища друг для друга? Вы целовались?        — Да, конечно, мы…       — Ну, тогда это то, что нам нужно практиковать.       Она поняла, что всё будет не так уж плохо. Он говорил о том, как она общалась бы с любой близкой подругой, не считая поцелуев. И если бы она ограничила поцелуи чмоканьем в щёки, то вполне могла бы общаться и с подругой. Она бы просто притворилась, что он Хината или мама Юки. Да, женщина средних лет была бы идеальным вариантом. У них даже волосы одинакового цвета. Она хихикнула, а потом покраснела, когда Какаши вопросительно посмотрел на неё.        — Что ж, я рад, что ты не против. Как только мы доберёмся до гостиницы, у нас будет первый урок.