Книга пяти колец

      — Красивая татуировка. Дейзи? Как мило.       Какаши быстро нашёл источник ехидного замечания и направился к женщине, прислонившейся к ограде из прутьев, отделяющей фруктовый сад.       — Вообще-то, это центаврия, — он вытер пот со лба и молча поблагодарил Сакуру за работу, которую она проделала над его рукой. Он предполагал, что сегодня будет один, поскольку поденщики обычно работали на некотором расстоянии друг от друга. Поэтому он и не подумал снимать рубашку во время работы. Если бы Сакура не настояла на изменении его татуировки, его прикрытие было бы раскрыто несколько минут назад. Он заметил, что лицо женщины было безучастным. Видимо, она не знала ботаники.       — Ягурумагику. Кнопка бакалавра.       — Ты кажешься слишком мужественным для цветочных татуировок.       — Моя жена хотела цветок сакуры. Я согласился на эту: она немного менее девчачья, вам не кажется? — Какаши отстегнул небольшую корзинку, висевшую у него на талии, а его взгляд остался прикованным к бутылке воды, которую пила золотоглазая Изуми. Это было не пиво, но вполне сойдёт. Конденсат на поверхности бутылки намекал на чудесную прохладу внутри. Изуми улыбнулась, заметив, к чему приковано его внимание, и, поднеся бутылку к губам, быстро осушила её. Ухмыльнувшись, она заметила ошарашенный взгляд Какаши и потянулась в сумку, чтобы предложить ему свою.       Он жадно выпил, но на полпути остановился, чтобы вылить остатки напитка себе на голову. Для такого раннего времени года было чертовски жарко, и к середине утра он уже выпил несколько бутылок воды, которые припасла для него Сакура. Хуже того, он забыл шляпу или бандану, чтобы прикрыть голову от сильного солнца. Проблема с волосами такого цвета заключалась в том, что они почти не защищали. Последнее, что ему было нужно, — это обгоревшая кожа головы и всё ещё восстанавливающаяся спина.       Впрочем, ему повезло найти работу, так что он не жаловался. Ряд за рядом яблони заполняли эту рощу в нескольких метрах от реки и обеспечивали работой на несколько дней вперёд. Простая ирригационная система подавала воду, необходимую для выращивания плодов, а каждое маленькое деревце было тщательно подготовлено и поддерживалось, чтобы на каждую ветку попадало максимум света. Его работа заключалась в том, чтобы осмотреть каждую гроздь только что образовавшихся плодов и удалить из каждой грозди все яблоки, кроме самых крупных. Это была кропотливая, методичная работа, а яблони, такие маленькие и раскидистые, почти не давали тени. Иными словами, это было отличное место, чтобы показать потенциальному работодателю, такому как Изуми, свою значимость.             — Семейный герб? — Изуми протянула руку, чтобы прикоснуться к рисунку на его руке, провела идеально наманикюренными ногтями по тонко выгравированным изгибам изображения и вызвала дрожь, которая была неожиданной, но нежеланной, учитывая дневную жару.       — Её, — он изучал золотоглазую женщину, отмечая, что её волосы идеально сочетаются с радужными оболочками глаз, а кожа имеет едва заметный отблеск. Она была одета по погоде. Белая кофточка, в которую она была одета, была достаточно прозрачной, чтобы без сомнения доказать, что она сегодня без лифчика, а ее обнаженная середина демонстрировала подтянутые мышцы человека, хорошо осведомлённого о возможном использовании своего тела, а также о необходимости поддерживать его в идеальном состоянии. Короткая, но полная юбка низко висела на бёдрах и слегка трепетала под случайным ветерком, проносившимся по роще, обнажая бёдра при каждом порыве. Её туфли на шпильках, хотя и явно дорогие, были совершенно неуместны на грунтовой дорожке, по которой она шла, чтобы найти его. Он удивился, что она не вывихнула лодыжку — дорожка была испещрена колеями и выбоинами. Она была городской девушкой, подумал он. Деревенская девушка, даже деревенская, посмеялась бы над идеей надеть такую обувь на грунтовую землю. Он улыбнулся, сравнивая женщин Листа с той, что стояла перед ним. Видел ли он когда-нибудь Сакуру на каблуках? Может быть, на похоронах третьего или у Асумы. Не то чтобы он был из тех, кто обычно обращает внимание на обувь.       При свете дня он увидел, что кожу вокруг рта и глаз Изуми избороздили тончайшие морщинки. Скорее всего, это было связано с курением — даже сейчас длинная сигарета болталась между её пальцами. Мысленно вычтя мелкие морщинки на её лице, он прикинул её возраст — двадцать пять или около того, она всё ещё в расцвете молодости и прекрасно осведомлена о её влиянии на противоположный пол. Курильщица она или нет, но всё равно была сногсшибательна.       — Кто она? Фамилия, я имею в виду. Я никогда раньше не видела такого камона, — глаза Изуми заблестели от удовольствия — видимо, она правильно поняла, что теперь в центре его внимания.       — Харуно, — он проговорился, даже не успев подумать. Впрочем, это не имело значения. Он не сомневался, что на этом или любом другом континенте у Харуно был именно этот рисунок в качестве фамильного герба. Камон на его руке был цельным изобретением его довольно изобретательной бывшей ученицы, использовавшей лекарственный цветок, который не был родным ни для этих мест, ни для граничащих с ними стран. Она достала из аптекарского сундучка засушенный бледно-голубой василёк после того, как не менее десяти минут смотрела на его татуировку АНБУ. Она несколько раз повертела многолепестковый цветок, прежде чем сесть за стол с блокнотом для набросков, улыбкой и внезапно нахлынувшим вдохновением. Она мастерски превратила простые, извилистые линии старой татуировки в костяк новой. Каждый из изгибов был превращен в половину лепестка, изогнутого наружу и окаймленного бахромой. Она добавила еще четыре лепестка, так что цветок получился похожим на снежинку с шестикратной симметрией. В негативном пространстве между лепестками появилось дополнительное изображение шести ромбов. В целом это была неплохая татуировка, но не та, которую он выбрал бы по собственной воле. Более того, невозможно было сказать, что за этой татуировкой скрывается другая.       Сакура оказалась еще более изобретательной в исполнении. Какаши не ждал нескольких часов тыканья иголками — если он правильно помнил, на выведение и раскрашивание его единственной татуировки ушло два часа. Не в восторге он был и от мысли, что новая, ещё более крупная татуировка поселится на его бицепсе. Он рассмеялся, когда Сакура достала тонкий перманентный маркер, чтобы нарисовать свой рисунок на его руке, со словами: «Я хочу попробовать. Думаю, это сработает». Она закончила рисунок всего за 15 минут, а затем ввела пигмент в глубокие слои его кожи простым приложением чакры. Конечно, все было не так просто — вряд ли он мог перемещать крошечные частицы чернил так же ловко и равномерно, как она. Но у неё это получалось легко. Виртуозы всегда так делали. Еще больше он обрадовался, когда она сказала, что это не навсегда — пигмент будет уходить вверх по мере того, как будет отслаиваться кожа. Однако будет несложно переместить пигмент вниз, в новые клетки, по мере их образования.       Он никогда не ценил её ум и умение решать проблемы. Он давно признал, что она была самым умным членом первоначальной команды номер семь, но это было не так уж много. Неуклюжий джинчуурики и одержимый жаждой мести подросток заставили бы любого члена команды выглядеть интеллектуальным гигантом, как бы ни были они заняты своими внешними интересами. Он не обращал внимания на единственную женщину в команде, возможно, потому, что она была женщиной, а значит, с ней трудно было общаться, а возможно, потому, что её легче всего было игнорировать. В конце концов, она не была на грани побега и не превращалась в демона-лиса при малейшей провокации. Но ему следовало сделать больше. Она была интеллектуально одарена и проявляла несомненную склонность к гендзюцу, которой, очевидно, не воспользовалась. Может быть, она позволила бы ему обучать её? Он ведь знал кое-что о…       — Они были фермерами? Цветоводы? — вопрос Изуми, прозвучавший, как ему показалось, по меньшей мере в третий раз (если верить её разочарованному вздоху), вернул его в настоящее. Казалось, она слишком заинтересовалась татуировкой, но, возможно, она просто поддерживала разговор.       — Харуно? Понятия не имею. Во всяком случае, не в Водопаде. Я понятия не имею об истории этой фамилии. Я никогда не встречал её родителей, - всегда лучше держать всё в тайне, особенно если учесть, что это должно было быть второстепенное прикрытие. Не было необходимости давать ей достаточно информации, чтобы она могла быстро её пробить.       — А почему не свой собственный герб?       Он улыбнулся, но, как он надеялся, невесело.       — Это долгая история. Достаточно сказать, что он появился в результате неудачно заключённого пари. После того как я отказался от татуировки в виде цветка сакуры, моя жена решила, что пуговица холостяка — следующий лучший вариант, учитывая, как долго я был холостяком до встречи с ней.       Ого. Он даже не отрепетировал этот ответ. Иногда его превосходная способность лгать почти пугала его.       — У неё, случайно, не розовые волосы?       — Да, это Сакура, моя лучшая половина. Ты с ней знакома?       — Нет. Я просто слышала истории о милой, необычной на вид целительнице из клиники Катаямы. Тебе нравятся девушки помоложе, правда? — улыбка Изуми расширилась, а глаза слегка сузились. Взрослого человека никогда не задевала мысль о значительной разнице в возрасте между партнёрами — если только она не была женщиной, которая старше. Интересно, что так было даже тогда, когда женщины были близки по возрасту, как Сакура и Изуми. Возможно, здесь нарушался какой-то неписаный женский кодекс, а может, это была обыкновенная зависть. Каким бы ни был источник, стало ясно, что скоро начнётся натиск кошачьей жестокости.       — О вас двоих ходит много сплетен, но я не знала, что в тех историях, которые ходят вокруг, вы женаты.       — Сплетни? — Какаши недоверчиво посмотрел на золотоглазую женщину и был поражен кошачьим характером её взгляда. Он заметил, что её глаза были прикованы к нему, а тело напряжено. Казалось, она вот-вот набросится на него.       — Некоторые из них весьма запутаны. В одних говорится, что ты похитил её у родителей, в других — что вы бежали…       — С четырёхлетним ребёнком.       — Я сказала, что они запутаные. Давай посмотрим. Еще одна гласит, что ты на самом деле её отец, а маленький мальчик…       — Мило. И ты проделала весь этот путь только для того, чтобы сказать мне это?       — Нет. Конечно, нет. Я обиделась, — Изуми улыбнулась вопреки своим словам. — Я уже сказала тебе, что не знала, что ты муж в этих историях. Я просто поддерживала разговор.       — Так почему ты здесь? — Какаши поднял отложенную в сторону небольшую бамбуковую корзинку и пристегнул её к поясу.       — Разве это не очевидно? — она выбрала из корзинки твёрдый крошечный фрукт и подбросила его в руке. — Сколько ты получаешь за каждый из них? Сен? Полсена? — она перекинула крошечное яблоко через плечо и бросила его в поле.       — Это даёт еду на стол.       — Это позволяет положить обед в рюкзак. Больше, я думаю, ничего особенного. Держу пари, это чертовски скучно.       Конечно, это было скучно. Разве может быть скучным сбор незрелых плодов с бесконечного ряда яблонь? Он бросил взгляд на коллегу, находившегося в полукилометре от него. По крайней мере, он не завязывал каждый оставшийся плод в защитный бумажный мешок. Это было бы совсем скучно — точнее, скучно до яремной боли.              — Я не завишу от того, чтобы моя работа приносила мне удовлетворение. Это не моя жизнь, — было забавно слышать от себя такие слова. По правде говоря, работа — это всё, что было, и всё, что когда-либо было.       — Значит, тебе нравится быть бедным? — она потянулась в сумку, достала большое спелое красное яблоко и демонстративно начистила его, а затем довольно резко откусила. По его мнению, она доказывала свою точку зрения. Яблоки не по сезону, скорее всего, стоили запредельно дорого, догадался он. Неужели она заранее спланировала эту маленькую сценку?       — Кто сказал, что я беден?       — Ах, да. Жена. Тебе нравится, когда тебя поддерживает жена-целительница?       — Ты очень много знаешь о моей семье.       — Это очень маленькая деревня, и, как я уже говорила, о вас троих говорит весь город, - словно почувствовав, что он собирается отвернуться, она с неприятной фамильярностью прижала руку к его груди. — Очевидно, я пришла предложить тебе работу.       — Как я уже спрашивал тебя в прошлый раз, что именно включает в себя эта работа?       — Охрана. Для моего кузена. После пожара он стал беспокойным. Он беспокоится, что кто-то хочет его заполучить.       — Похоже, у него есть повод для беспокойства. Есть какие-нибудь подробности о причине пожара?              — Это был несчастный случай, простой и понятный. Его жена оставила свечу гореть на семейном алтаре. Очевидно, загорелась засушенная цветочная композиция.       — Понятно, — интересно, что она не заговорила о керосине: видимо, решила, что они с братом не пострадали. Конечно, предполагалось, что они оба в этом замешаны, но от этой женщины исходило ощущение глубокого отсутствия невинности. Подробный рассказ, который она только что поведала, подтвердил это. Неужели она не поняла, что он был в комнате, где начался пожар?       — Нет никаких шансов, что он причинит вред. Он не могущественен. Он мелкий лорд, и я не представляю, чтобы кто-то организовал кампанию по его убийству или свержению. Это просто успокоит его, — она улыбнулась. — И ты должен признать, что определённо выглядишь соответствующе.       — Оу?              — Очевидно, что ты бывший буси. Такая походка, осанка, шрам, грубость…              — Я был грубияном. Не буси.              — Для даймё ты будешь казаться именно таким. И это всё, что имеет значение.       — Значит, ты нанимаешь меня, чтобы я сыграл роль? — Какаши поднял бровь, глядя на самозваную кузину. Предположительно, она и сама знала кое-что об актёрском мастерстве.       — Нет. Я уверена, что ты гораздо искуснее, чем думаешь. У меня есть все намерения использовать тебя по полной программе, — она заманчиво улыбнулась, заставив Какаши невольно перевести взгляд на её стройную фигуру. — И я заметила, что ты уже согласился с тем, что я тебя нанимаю. Отлично. Пойдём.              — Мне нужно закончить работу на этот день.       Изуми недоверчиво посмотрела на него, вызвав у Какаши тайную внутреннюю улыбку. Он был прав, когда решил, что она не привыкла, чтобы ей говорили «нет».       - Тогда собирай яблоки. Будь у ворот резиденции даймё ровно в восемь утра завтрашнего дня, - она бросила недоеденное яблоко через плечо и, развернувшись на нелепо высоких каблуках, зашагала прочь.       Какаши присвистнул, возвращаясь к длинному ряду деревьев.       Похоже, мы попали. Надо бы отпраздновать.

***

      Душ — это то, что ей было нужно: достаточно длинный, чтобы смыть с себя все заботы дня, и достаточно горячий, чтобы расслабить ноющие мышцы. Она привыкла к двенадцатичасовому рабочему дню — в больницах Водопада и Конохи это было нормой. Но в бесконечном потоке пациентов этой клиники было что-то такое, что выматывало её. В больнице хотя бы было кому помочь. А здесь Катаяма-сэнсэй была практически без сил. Она слишком много натворила в ночь пожара, и когда Сакура нашла её спящей за своим столом на следующий вечер, она потребовала, чтобы пожилая женщина проводила в постели не менее пяти часов каждый день. Ее работодательница согласилась, хотя, возможно, и задавалась вопросом, во что она ввязалась, наняв столь откровенную молодую целительницу. Но у Сакуры не было времени беспокоиться о том, что думает старший целитель. С момента открытия клиники в семь утра и до момента её закрытия через двенадцать часов у неё были заняты руки, даже когда Катаяма-сенсей могла ей помочь.       Для такой маленькой деревни количество пациентов было просто поразительным. У многих из них были типичные травмы, которые можно встретить в фермерской деревне: рваные раны и ушибы от орудий труда, поцарапанные пылью роговицы, а также один-два случая в день теплового истощения или обезвоживания. Ничего такого, с чем она не могла бы справиться. Конечно, было бы намного легче лечить этих пациентов, если бы она могла использовать весь свой арсенал медицинских методов. Она изучала траволечение так же тщательно, как и все остальные аспекты своего ремесла, но на самом деле чакра была гораздо лучшим средством, чем любые травы.       А ещё был Цуки. Поскольку Какаши был где-то в поле, Цуки обязательно находился под присмотром Сакуры. Если бы он гулял, она бы предложила ему найти соседей, с которыми можно было бы поиграть, но пока его нога не зажила окончательно, он должен был находиться рядом. А она, к сожалению, до конца не зажила: к концу каждого изнурительного дня у неё оставалось мало энергии, и её не хватало, чтобы вырабатывать и контролировать чакру, необходимую для работы с его ногой. Судя по всему, этот ребёнок сапожника не носил обуви. Она утешала себя мыслью, что естественное исцеление пойдёт на пользу его характеру — покажет ему, как страдают при ранениях не-ниндзя. И, к счастью, то, что его нога всё ещё была сломана, облегчало надзор за ним. Хотя он и был полноценным генином, ей было трудно представить, как он устоит перед соблазном побегать на своей ноге, если бы она тайно исцелила её чакрой. Нельзя было рассчитывать на то, что четырёхлетний ребёнок, даже если речь идёт о самом способном шиноби, сможет подавить все обычные телесные позывы, свойственные ребёнку его возраста.       Как ни странно, в последнее время Цуки спал допоздна, спускаясь по лестнице в клинику не раньше девяти утра, или около того. Вероятно, это было связано с процессом заживления — вправление кости требовало огромного количества энергии. Сакура смирилась с этим, и за последние несколько дней у пары сложился определённый распорядок дня. Цуки съедал завтрак, который она накрывала ему перед началом работы, спускался вниз, а затем некоторое время сидел с Катаямой-сенсеем либо в её маленькой комнате, либо в огороженном стеной саду позади клиники. За ту неделю, что они провели в деревне, он перечитал небольшую коллекцию материалов для чтения, которые можно было найти в зоне ожидания или в покоях сэнсэя. Пожилая женщина странно посмотрела на Цуки, осознав его способности к чтению, но ничего не сказала. Возможно, она была рада компании и поэтому не замечала недостатков семьи своего нового партнера. Трудно было сказать. Временами она бывала очень тихой. В целом Цуки вёл себя исключительно хорошо — во всяком случае, для четырёхлетнего ребенка. Он вполне терпимо относился к тому, что Сакуре почти нечем было заняться, и, хотя костыли у него были натружены, она не заставала его за чем-то опасным, когда проверяла его.       До сегодняшнего дня, то есть до полудня. Она услышала громкий грохот из комнаты над ней, где его точно не должно было быть, и, быстро попросив прощения у своего пациента, бросилась наверх, чтобы найти Цуки, свисающего с потолка. Разумеется, он был перевернут, хотя сломанный кофейный столик свидетельствовал о том, что по крайней мере одна попытка занять такое положение была неудачной. В этот момент Сакура почувствовала странное сочетание гордости, разочарования и сентиментальности. Она, конечно, была рада, что её сыну понадобилось всего несколько дней, чтобы освоить манипуляции с чакрой через костыли, и в то же время расстроена по той же причине. С ним становилось слишком сложно справиться. Причиной такого настроения стал образ из прошлого, который она быстро промелькнул перед глазами. С волосами, свисающими вниз шипастыми клочьями, и глазами, изогнутыми в виде полумесяцев на щеках, он был слишком похож на Какаши в тот день, когда тот учил их ходить по деревьям, много лет назад. Он действительно был сыном своего отца.       Послеобеденное время пошло на спад. Затянувшаяся беседа с Цуки отодвинула её расписание на добрых полчаса, и, что ещё хуже, она чувствовала себя несчастной. В начале недели она ощущала знакомую неловкую полноту, а сегодня утром к ней присоединилась её партнерша — боль в спине. Потребовался ещё час или два, чтобы всё закрутилось, но когда это произошло, боль оказалась сильнее, чем она ожидала. Поэтому, войдя вечером в квартиру, она не ожидала увидеть на полу разбитый вдребезги стол, а на обеденном столе — странный набор материалов. Всё было наполовину готово к ужину, но скатерть была откинута, чтобы обеспечить рабочую зону, где лежали клей, линейка и скотч. Она улыбнулась сквозь раздражение. Может, Цуки решил сделать ей открытку?       Интересно, что из кухни доносился восхитительный запах, напомнивший ей о том, что в этот день она даже не успела пообедать. Но к этому запаху примешивалось тревожное чувство, что, как только она войдёт в эту комнату, её встретит беспорядок. Конечно же, она была права. Какаши (а возможно, и его маленький помощник на костылях) перепачкал почти все кастрюли, сковородки и лопатки в маленькой комнате, а многие из них оставил на виду на прилавке. В раковине из моря воды, испачканной овощами, торчал сложный айсберг из мисок и тарелок.       Сакура вздохнула, выходя из комнаты. Со стороны Какаши было очень мило, но если он думал, что она будет убирать этот свинарник, то сильно ошибался. Она нахмурилась, заметив на диване свою маленькую аптечку. Это было не место для неё. Помимо потенциально ядовитых средств, в ней находились инструменты, которые должны быть стерильными и недоступными для любопытных рук маленьких детей. Она нахмурилась, взяв в руки чрезвычайно острый скальпель и раскрыв его футляр. Даже сюрикен не мог разрезать так легко. И почему её «Энциклопедия трав» лежала без дела? Сакура подняла объёмистый том и удивилась, когда из него вылетела часть одной страницы, а затем и другая.       — Какаши? Что ты сделал с моей книгой?       Это сделал не Цуки. Он знал, что лучше — гораздо лучше — не уничтожать книги. Она воспитывала его в духе трепетного отношения к книгам, которого они заслуживали.       — О… — Какаши вышел из комнаты Цуки, и ниндзя поменьше оказался рядом с ним. — Я не знал, что ты уже дома. Хорошие новости…       — К чёрту твои новости. Что ты сделал с моей книгой?       — Ну да. Это… Садись, и я расскажу тебе об этом.       Чёрт бы её побрал, если бы она собиралась сесть. Сакура осталась стоять, положив руки на бёдра, с трудом сдерживая себя.       — Изуми наняла меня сегодня. Мы в деле.       — И? — Сакура глубоко вздохнула и стала ждать продолжения. Уверена, он сам расставит все точки.       — Она будет проверять нас. Я ожидал, что завтра-послезавтра кто-нибудь проникнет в дом. Мне нужно было спрятать наши проездные документы, — он открыл книгу, открыв небольшую камеру, и извлёк из этой ниши их паспорта. — Я не хотел оставлять их на виду, но они смогут их найти, если хорошенько поищут.       — Ты уничтожил мою энциклопедию, чтобы сделать… контейнер для хранения? Ты хоть представляешь, сколько стоила эта книга?       — Лихорадка. Применение. Дозировки. Лучшее место для сбора. Морфология, — Какаши смотрел на неё с раздражающе спокойным лицом.       — Что?       — Ну же, Сакура. Я знаю, что ты всё выучила наизусть.       — И что с того?       — Ты ведь знаешь наизусть все десять тысяч записей, не так ли?       — И что? Мне нужна эта книга. Это справочник. Она принадлежит мне. Ты не имеешь права…       Она не дала себе договорить и выскочила из комнаты. Внезапно у неё пропал аппетит и к ужину, и к спорам.

***

      Он не был злопамятным, хотя был уверен, что Сакура именно так истолковала их разговор. Она считала его злобным, затаившим обиду, незрелым ублюдком в партнёре. Она ошибалась, если не считать того, что он ублюдок. Потеря книг «Ича, ича» приходила ему в голову лишь однажды, когда он переделывал большую книгу в импровизированный сейф. Он не резал книгу с намерением вернуть ей долг, и она ошибалась, думая так. Он тщательно подошёл к выбору места для хранения документов. Он был уверен, что Изуми проверит их прошлое — судя по их разговору, она уже начала это делать. Следующим шагом, скорее всего, станет выкидывание квартиры. На её месте он бы подошел к этому более осторожно, но она, похоже, считала, что за ней никто не следит, и явный взлом был ей больше по душе. Во всяком случае, документы, называющие их Фуюно-тачи, нужно было спрятать подальше, а не засовывать в ящик или пустую коробку из-под обуви. Важно было создать впечатление, что они стараются скрыть свои «истинные» личности, чтобы их обнаружение принесло чувство выполненного долга и завершённости. Поэтому казалось, что это очень хорошая идея — соорудить тайник. Конечно, ниндзя посмеялись бы над таким укрытием, но в этом-то и был смысл. Он хотел, чтобы они выглядели не как профессионалы.       Он бы воспользовался своей книгой, но с ним была только книга по кендзюцу. Она не представляла особой ценности, но "Книга пяти колец" была очень короткой. В качестве тайника она не годилась. Из всех книг Сакуры энциклопедия трав казалась лучшим вариантом. Он помнил, как она неоднократно доставала из рюкзака эту увесистую книгу, ещё во времена команды Какаши. Она даже просила его устроить ей викторину, но он отказался. Наруто, как он помнил, с честью справился с заданием, плохо выговаривая каждое латинское название. Было ясно, что книга ей не нужна, так что он без проблем её вырезал. Уж точно она не испытывала к ней сентиментальной привязанности. Это было бы бессмысленно.       Тем не менее, ему следовало бы извиниться, хотя бы для того, чтобы разрядить обстановку. Зная Сакуру, она наверняка была расстроена из-за чего-то другого. Чем быстрее они разберутся в ситуации, тем лучше.       — О чём ты думаешь? Ты выглядишь грустным.       — О твоей маме. Не знаю, почему она так расстроена.       — Да! Ты испортил её книгу. Мама думает, что книги… святые, что ли.       Какаши вздохнул. Это было похоже на Сакуру.       — Я лучше поговорю с ней.       Цуки переместился на своё место и помешал лапшу палочками.       — Мне, наверное, тоже стоит. Наверняка она расстроена из-за того, что я сломал стол.       — Я так не думаю, Цуки. Я уверен, что Катаяма-сэнсэй разрешит нам заменить его. Но, может быть, ты покажешь мне свою новую технику перед сном? Тебе уже пора собираться, не так ли? Поторопись закончить ужин, пока я разговариваю с твоей мамой, а потом переоденься в пижаму. Я уложу тебя, когда закончу.       Он заметил, что она не спит, когда тихонько открыл дверь. Она лежала спиной к нему, сгорбившись в полуэскалаторе, а её дыхание было неровным. Изредка в тишине раздавался более глубокий, рваный вздох. Должно быть, она плакала.       — Сакура? — ответа не последовало. Он пересёк комнату и сел по другую сторону кровати. — Я знаю, что ты не спишь, — по-прежнему никакого ответа. — Я сделал это не со зла.       — Верно.       — Ты мне не веришь.       — Почему я должна верить? Ты не умеешь говорить правду.              — Ты ошибаешься. Я никогда не лгал о важных вещах.       — Неважно. Это действительно не имеет значения. Ты прав. Это всего лишь книга.       Он боялся, что её подушка стала мокрой, если не от слёз, то от сарказма, свободно стекающего с её языка.       — Это единственное, из-за чего ты злишься?       — А разве этого недостаточно? Ты действительно осуждаешь необходимость моего гнева?              — Нет. Нет, — он постарался придать своему голосу спокойствие. — Просто кажется, что тебя беспокоит что-то ещё, — он догадывался, что именно, но не решался затронуть эту тему. Меньше всего ему хотелось быть обвинённым в сексизме.       — А что, если ты прав? Почему тебя это должно волновать?       — Я твой напарник, Сакура. Может быть, я смогу помочь.       — Ты действительно хочешь знать? — она села и повернулась к нему лицом, глядя прямо в глаза с такой силой, какую он редко от неё видел. — Хорошо. У меня боли, Какаши. Жуткие, болезненные спазмы. Настолько сильные, что я чувствую их в бёдрах, — она подтянула колени к себе, чтобы лучше растереть верхнюю часть ног, — мои чёртовы бёдра. Отдающая боль, понимаешь? Вот здесь. И спина меня убивает.       — Ох.              — Ох? Это всё, что у тебя есть? Никаких идей? Никаких предложений, вытекающих из твоего богатого личного опыта? — её глаза, и без того суженные из-за одутловатости лица, покрытого слезами, ещё больше сощурились.       Он не знал, как ответить, но чувствовал, что любой ответ — даже отсутствие ответа — выведет его на чистую воду. Он решил быть нейтральным и кратким.       — Ты брала, принимала что-нибудь?       — Я медик. Конечно, я что-то приняла, — она не стала добавлять эпитет, но по выражению её глаз можно было предположить, что он уже наготове.       — Могу я помочь? Может быть, помассировать спину?       — Нет, — она пренебрежительно отвернулась от него.       — Тогда ладно. Я уложу Цуки спать. А потом уйду ненадолго, — он, конечно, заслужил выпивку, если не за то, что терпел крайнюю раздражительность Сакуры, то за сегодняшнее достижение. Он был уверен, что найдёт, с кем отпраздновать, даже неосознанно. Пьяницы были полезны.

***

      Она не была тем человеком, которым хотела быть. Это был терпеливый и добрый человек, который не делал поспешных выводов и не лез в чужую глотку при малейшей провокации. Неважно, что сегодня она чувствовала себя паршиво. Небольшая боль не должна приводить к исчезновению качеств, которые она была способна проявить. В конце концов, для неё это было не в новинку. После рождения Цуки оно практически исчезло, что было обычным делом, но теперь вернулось с новой силой. Хуже того, она не знала ни одного средства, которое могло бы помочь: она перепробовала все травы, предлагаемые для лечения женских недугов, — ягоды пустырника, валериану, лист малины, но ничего не помогало. Тем не менее она умела скрывать свой дискомфорт. Весь день она была терпелива и добра к пациентам. Но эти качества испарились, как только она переступила порог своего дома. Разбитый стол и беспорядок на кухне не должны были вызвать у неё такой реакции. И то, что Какаши уничтожил её книгу, тоже не должно было выводить её из себя. Чёрт возьми, она заслужила это, независимо от его намерений.       По иронии судьбы, когда он заговорил с ней, она поняла, что он сделал это без злого умысла. Теперь, когда его лицо больше не скрывала маска, она научилась читать его, но сегодня ей не нужно было видеть его лицо, чтобы понять, что он не лжёт. В его голосе отчётливо слышалась невинность. И снова она слишком поспешно сделала выводы и вымазала его грязью, которой так часто пользовалась в последнее время. Она должна была извиниться перед ним, и ей следовало извиниться перед ним тогда и там. Но она держалась за свой гнев и свою мелкую мстительность, как ребёнок, цепляющийся за любимое нитяное одеяло. И причиной тому были не спазмы. Дело было в чём-то более глубоком.       Что-то более глубокое заставило Какаши уйти сегодня вечером, думала она, шагая в ванную, чтобы принять долгожданный душ. Он не приходил домой с запахом алкоголя с ночи пожара, да и тогда не перебрал. Казалось, он вошёл в привычную колею. Ему нравилось каждый день уходить на работу и возвращаться домой к семейному ужину и весёлым посиделкам со студентом, который был еще и его сыном. Он так долго был одинок, что, возможно, воспринимал это как новинку или желанное отвлечение. Как бы то ни было, за последнюю неделю между ними установились уютные, квазисемейные отношения. Однако она, несомненно, всё испортила.       Она повернулась спиной к жёстким струям воды, максимально открыв горячий кран. Это было отчасти наказанием, отчасти лечением. Смягчающее кожу тепло успокаивало боль, хотя и не снимало её полностью. Но этого оказалось достаточно, чтобы она почувствовала голод, а не тошноту. Как только вода остыла, она обернула вокруг себя полотенце, пробралась на кухню и быстро нашла контейнер с якисобой, которая была сегодняшним ужином. Он уже остыл, но содержимое его было по-прежнему вкусным, и Сакура принялась за еду, не утруждая себя перекладыванием её в тарелку. Сакура поняла, что он убрался на кухне, как только отвернулась от импровизированной трапезы перед открытым холодильником. В комнате было безупречно чисто, хотя он, несомненно, расставил вещи не по местам. А сломанный стол был убран, заметила она, проходя в гостиную. Сюрприз должен был быть приятным, но это было не так. Она снова приняла его за худшего.       Она не была тем человеком, которым обещала себе стать, подумала она, глядя на спящего сына, котёнок которого приютился у него на руках. В детстве она хотела стать великолепным шиноби, как метко выразился Рок Ли. А став матерью, она хотела стать тем, на кого Цуки мог бы равняться. Она видела, как он иногда закатывал глаза в её сторону, и, хотя было бы заманчиво списать это на влияние Какаши, это было не его рук дело. Цуки делал это уже давно, ещё до того, как они покинули Водопад. Он рос отдельно от неё, как и все дети, хотя его рост, несомненно, ускорялся его одарённостью. Он становился самим собой и начинал видеть себя отдельно от неё. Что же он видел, глядя на неё? Кого-то, кем он мог бы гордиться, или кого-то, кого в конечном счете придётся отбросить как источник негатива?       Она понимала, что горечь заключает её в твёрдую, хрупкую оболочку, которая может повлиять на мнение сына о ней и на его мировоззрение. Она должна была исчезнуть, быть разбита несколькими ударами и сметена вместе с прочим мусором, который она взращивала все эти годы. Цуки не мог вырасти с мыслью, что единственной константой в жизни является боль. Это не пойдёт ему на пользу. Ниндзя — да и любой человек — должен верить, что мир по своей сути добр, что, хотя люди способны на большую злобу, они также способны на любовь, доброту и великодушие. Так считали все, кого она когда-либо любила (кроме Саске), и когда-то так считала и она. Нужно было снова стать такой — не только ради Цуки, но и ради неё самой. Она устала постоянно злиться, быть замкнутой и пустой внутри.       Сакура вздохнула, входя в спальню и доставая ночную одежду. Одно дело, когда подсознание во сне говорило, что ей нужно простить, отпустить. Совсем другое дело, когда её сознание выполнило эту задачу. Она пыталась сделать это всю неделю. Но теперь она поняла, что задача была намного сложнее, чем она предполагала. Ей нужно было простить не только Какаши. Она позволила одной ночи, пять лет назад, и короткой, болезненной встрече несколько недель спустя наложить отпечаток на все аспекты её жизни. Он превратил её человека, которым она больше не хотела быть. Какаши не делал этого с ней. Он, конечно, был виновен в том, что был жалким бабником, но он не знал, к чему приведут его действия. Их поступков. И не он выбрал для неё тот путь, по которому она пошла с тех пор. Она ступила на него по собственной воле и шла по нему добровольно. До сих пор. Пришло время выбрать новый путь, не связанный с наказаниями.       Именно об этом говорил ей Юки, когда она забралась в постель и выключила прикроватную лампу. Вся его жизнь была примером того, как надо отпускать, как надо принимать с благодатью то, что преподносит ему жизнь, и освобождаться от привязанности к бесполезным эмоциям ненависти и несчастья. Ей нужно отпустить себя, сказал он ей во сне. Но она не поняла. Ей нужно было отпустить всё, а не только злость на Какаши. Сакура легла в постель и с улыбкой подумала о человеке, который так вдохновлял её. Она могла сделать это. Она должна.

***

      — Тебе не нужно молчать. Я не сплю.       — А. Не возражаешь, если я включу свет? Прикрой глаза.       Она, конечно же, проигнорировала его, и он наблюдал, как она несколько раз моргнула, пока её глаза приспосабливались к внезапной яркости комнаты.       — Ты рано вернулся.       — Мне просто нужно было прогуляться. Вот. У меня есть кое-что для тебя, — Какаши протянул Сакуре коричневый бумажный пакет, и она с любопытством посмотрела на него, прежде чем вынуть содержимое.       — Грелка? — он наблюдал за тем, как её губы растянулись в лёгкой улыбке.       — Помню, моя мама пользовалась такой. Надеюсь, она не безнадёжно устарела.       — Спасибо. Не устарела. Это может помочь. Ты действительно не…       Он прервался.       — Конечно, помогла. Ты мой партнер. Позволь мне подключить это, — он опустился на колени у кровати, затем поднялся и с удивлением посмотрел на неё. — Почему ты плачешь?       — Ты… Чёрт. Теперь ты всё усложнил.              — А?       — Мне нужно извиниться перед тобой, дурак.       Он рассмеялся:       — Ну, ты отлично начала, — он заметил, что её губы подрагивают. Очевидно, она была очень серьёзна в своей просьбе. — Серьёзно. Не надо. У нас у всех бывают плохие дни.       — Нет. Дело не в этом. То есть, бывают, но это нечто большее.       — Сакура…       — Это и так тяжело, если ты не будешь мешать, — она отвернулась от него, внезапно заинтересовавшись переключателем на шнуре питания грелки. — Я знаю, что раньше я вела себя ужасно, но если ты всё ещё хочешь помассировать мне спину, я буду тебе благодарна.              — Так больно, да?       — Да, но… мне… просто было бы легче говорить с тобой, если бы мне не приходилось смотреть на тебя.       — Конечно. Ложись на живот и подними рубашку, — она удивила его, полностью сняв привычную майку цвета индиго, хотя при этом повернулась к нему спиной. Он опустился на колени рядом с ней на кровать и нежно провёл руками по позвоночнику, пока они не оказались на его спине. — Что такого ужасного, что ты не можешь на меня смотреть, пока рассказываешь?       — Ненавидеть тебя было неправильно. Потому что я ненавидела. Всеми фибрами своего существа.       — Я знаю. Ты имеешь на это полное право. Я был ублюдком…       — Нет. Не имела. Я имела право быть разочарованной и разочаровываться. Но не ненавидеть тебя. Я не дала тебе шанса поступить правильно. Я сбежала.       — Ты испугалась.       И кто знает, поступил бы он правильно? Эта мысль не давала ему покоя. Отверг бы он её, если бы знал? Он был уверен, что знает ответ, поэтому отогнал эту мысль и сосредоточился на её спине, обхватив бёдра, чтобы эффективнее прижаться к ней. Он чувствовал, как в изгибе её поясницы завязывается узел напряжения, и осторожно разминал её плоть, пытаясь распутать его. Он улыбнулся, услышав вздох, свидетельствующий о том, что ему это удалось. Забавно, что массаж так похож на секс.       — Лучше?       — Да. Но не останавливайся. Это приятно.       Какаши провёл руками по её позвоночнику и подавил вздох, когда она подняла руки над головой. При этом она непроизвольно обнажила сплюснутый изгиб груди, прижатой к покрывалу. Он заставил свои руки не отрываться от середины её спины, хотя был уверен, что кожа здесь такая же мягкая и податливая, как он помнил.       — Не мог бы ты уделить внимание моим плечам? Мышцы забиты.       — Я заметил. Опусти руки. Ты находишь время на разминку во время работы?       Она рассмеялась в подушку.       — Ты шутишь? Мой рабочий день похож на то, как если бы меня опустили в озеро, полное пираний, на рассвете, а вытащили в сумерках. Постоянное обгладывание в течение всего дня — каждый пациент отнимает у меня кусочек. К концу дня я так устаю от прикосновений людей, что мне хочется кричать. Неудивительно, что я такая стерва.       Какаши рассмеялся.       — Ты не стерва, Сакура.       — Нет, стерва. Особенно в это время месяца. Удивительно, что ты можешь находиться со мной в одной комнате.       Его смех перешёл в низкий, звучный рокот.       — Сакура, ты всегда угрюма. И всегда была такой. Наверное, мне не стоит говорить тебе об этом, но…       — Но что? — её голос заглушала подушка.       — Сай и Наруто… Ну, у Сая был календарь на обложке его альбома, и они с Наруто постоянно спорили о… ну…              — О том, когда у меня были месячные? — лна слегка покачала головой. — И ты это знаешь… почему? Ты присоединился?       — Нет, конечно, нет! Кроме того, они были далеко не в себе, — чёрт. Наверное, ему не стоило говорить эту последнюю фразу. Он почувствовал, как мышцы её спины напряглись под его руками, когда слова дошли до него.       — Откуда ты знаешь, что они были далеко не в себе? — она приподняла торс и повернулась к нему лицом, обнажив себя, к его огорчению. Сейчас не самое подходящее время для того, чтобы подглядывать. Даже такой несведущий человек, как он, мог бы это понять. — Это какой-то шаринган? Нет. О, нет! Ты чувствуешь, когда кто-то…? — она рухнула на подушку, и Какаши заметил, что от смущения окрасились не только её лицо и шея, но и почти вся кожа.       — Сакура…       — Ты как грёбаная собака, обнюхивающая чью-то промежность! Ты тоже можешь определить, когда у женщины овуляция?       — Я не знаю. Я никогда…       — Зачем ты говоришь мне такие вещи?       Он вздохнул.       — Почему это так тебя беспокоит? Это просто кровь, Сакура. Это наш товарный запас. Чем это отличается от ранения в поле?              — Ты действительно настолько глуп, Хатаке Какаши?       — Я… наверное, да. Просвети меня. Пожалуйста, — он не смог скрыть нотки усталости в своём голосе. Иногда она была совершенно изнурительной. Он почти пожалел, что в тот вечер обошёл стороной таверну.       — Это личное, дурак. Очень личное. Я всегда беспокоилась, что торможу команду. В такие дни я всегда работала вдвое усерднее. Я всегда пыталась скрыть, что чувствую себя дерьмово. Я всегда старалась быть очень милой с Наруто и даже с Саем. А теперь я узнала, что подвергала команду риску — нас могли выследить.       — В лесу полно крови — смерти происходят ежедневно. Запах крови не является чем-то необычным. Нас бы выследили, только если бы кто-то знал твой запах, как собаки выслеживают по рубашке или носку. И вообще, очень немногие люди обладают таким острым обонянием. Киба, конечно…       Судя по розовой спине, она снова покраснела. Какаши задался вопросом, что за унижение, связанное с Инузукой, переживает его подруга по команде.       — Так вот почему мужчины не хотят видеть куноичи в своей команде? Вот почему у тебя никогда не получалось?       — Что? О чём, чёрт возьми, ты говоришь?       — Ты игнорировал меня. Ты дал понять, что я не так важна, как остальные. Даже Саю ты уделял больше внимания, а он был чёртовым шпионом.       — Думаешь, тот факт, что ты раз в месяц истекаешь кровью, заставит меня думать о тебе меньше? Черт возьми, Сакура. Почему ты всегда думаешь обо мне только самое плохое? У меня самого кровь идёт не реже пяти раз в месяц. Ты же знаешь. Мы все знаем. Ты же медик. Так и веди себя соответственно.       Очевидно, он добился своего. Она не стала возражать, когда он снова начал массировать её. На этот раз он работал медленнее, проводя пальцами длинные дорожки по обеим сторонам позвоночника.       — Немного унижения полезно для души, знаешь ли, — рискнул он через некоторое время.       — Тогда я, должно быть, приближаюсь к святости, — она рассмеялась, продемонстрировав редкое внешнее презрение к себе.       — Не стыдись того, кто ты есть. Я никогда не думал о тебе плохо. Если я и игнорировал тебя, то только потому, что ты была гораздо более самостоятельным, чем Наруто или Саске. Или даже Сай, — он продолжил нежно исследовать её спину. — Это не совсем так. Я никогда не понимал, как именно относиться к тебе, и отчасти потому, что ты женщина. Но кровотечение тут ни при чём. Подумай об этом. Хорошо это или плохо, но мы с тобой связаны друг с другом. У нас есть сын. И это было бы невозможно…       — Я знаю. Ты прав. Я опять слишком остро отреагировала, — она вздохнула.       — Ты возводишь стены, Сакура. Ты такая же плохая, как и я, я думаю.       — Какие стены ты воздвиг?       — Несколько, — он рассмеялся. — На самом деле они определяют мою жизнь. Всё, что ты обо мне знаешь, — часть тщательно выстроенного фасада.       — Маска.       — Есть.       — Книга.       — Есть.              — Но на данный момент эти стены исчезли.       Он заметил, что она не упомянула ни о выпивке, ни о бесконечной череде миссий класса S, выполняемых, разумеется, в одиночку.       — Да, исчезли, — он улыбнулся, хотя она не могла этого видеть. — Хотя, надо сказать, не по своей воле.       — Сожалею об этом.       — Это к лучшему. Это делает нашу команду сильнее. Так почему бы тебе не завалить парочку своих?       Она молчала довольно долго, хотя он чувствовал, как она заметно расслабляется, когда он продолжал массировать ее. Наконец она заговорила голосом, который свидетельствовал о том, что она почти уснула.       — Ты поможешь?       — Конечно, Сакура. Конечно.