Книга пяти колец

      Он что-то забыл. Что-то важное. Он понятия не имел, что это может быть, но что-то определённо осталось недоделанным. Он почувствовал себя немного дезориентированным, как чувствовал себя несколько дней после того, как Сакура лишила его драгоценных книг. Точно так же он чувствовал себя, когда понял, что давно не пил. Его тело пыталось что-то сказать ему, но он понятия не имел, что именно. Он был уверен, что это не обычный приступ сомнения, с которым сталкивается большинство путешественников. У Какаши не было ни утюга, который нужно было отключать от сети, ни плиты, которую нужно было беспокоиться выключить, и, кроме того, он был шиноби. Он привык путешествовать, составлять и выполнять подробные планы. Шиноби не забывали. Забывчивость могла привести к травме или, что ещё хуже, к смерти.       Но он был уверен, что на этот раз он что-то забыл. Наверное, он стареет. Память уходит первой, так ему говорили. Даже раньше, чем физическая сила. Это было незаметное ухудшение, которое не замечали, пока не становилось слишком поздно и не грозила работа за письменным столом. Он невольно содрогнулся при мысли о такой судьбе. Это была бы полная противоположность всему, к чему он стремился в своей взрослой жизни. Провести оставшиеся годы в качестве бумагомарателя — значит ещё больше насмешить тех, кого он оскорбил тем, что остался в живых. Это было бы противоположно смерти героя, о которой он так мечтал.       Какаши вздохнул, а затем тихо укорил себя. Он слишком остро реагировал. Наверное.       — Посмотрим, — сказал он себе. Он собрал всё, что ему наверняка понадобится: одежду, бельё, туалетные принадлежности, свою драгоценную книгу (правда, держал её в кармане джинсов, а не в какой-нибудь легко украденной сумке). Он также спрятал при себе узкий рулон бумаги и огрызок карандаша. Благодаря вживлённому несколькими неделями ранее устройству слежения информационный отдел Конохи, несомненно, заметил бы его перемещение из Травы и, скорее всего, послал бы в его сторону ястреба-самородка. Хокаге, безусловно, должна была получить информацию, и ему было чем поделиться. Поздно вечером он пробрался на крышу, где его наверняка ждал хищник.       Может ли это чувство тревоги быть как-то связано с Цуки? Какаши ломал голову, вспоминая последние минуты, проведённые с мальчиком. Копирующий ниндзя воспринял их разлуку почти так же тяжело, как и его ниндзя-стажёр, хотя Какаши гораздо лучше, чем его сын, умел сдерживать свои эмоции. Видеть, как Сакура уходит от него, прижимая к груди ребёнка, — это произвело на него неизгладимое впечатление. Она защищала тех, кого любила, и защищала их, не жалея сил. Она никогда бы не позволила Цуки пострадать. Её яростная преданность никогда бы этого не допустила.       Нет, всё, что осталось невыполненным, не имело отношения к Цуки. Мальчик был в надёжных руках. Самые лучшие руки. И он попрощался с сыном. Накануне вечером он даже оставил у его кровати небольшой подарок, который, он надеялся, придётся по душе…       — Так ты солдат или вор? — Какаши поднял глаза от неразборчивого меню и увидел, что Изуми смотрит на него с раздражением. Очевидно, она ожидала большего от своих подопечных. Обстановка, в которой они расположились, наводила на такие мысли. Он редко ужинал в такой роскоши. Этот ресторан напоминал мужской клуб с потемневшими кожаными стульями и стенами из обожжённого дерева. Однако он был чрезмерно декорирован, что лишало его мужественности, которая при других обстоятельствах могла бы показаться утешительной. Зеркала в резных и позолоченных рамах висели друг напротив друга, многократно отражая изображение комнаты в холодную, все более тёмную бесконечность. Обстановка за столом усугубляла его дискомфорт. Толстые дамасские скатерти, покрывавшие каждый стол, доходили почти до пола, не только усиливая гнетущее ощущение комнаты, но и наводя на мысль о формальности, с которой ему было не очень-то комфортно. Обилие посеребрённых приборов для еды только усугубляло ощущение чужеродности обстановки, в которой находился Какаши. Он знал, как есть с помощью ножа и вилки — все шиноби были обучены использованию основных артефактов других культур, — но кто знал, что нужно делать с тремя ножами, четырьмя вилками и двумя ложками?       Комната была тускло освещена — идеальное место для тайных встреч правительственного персонала или свиданий даймё с дорогими девушками по вызову. Или между богатыми, одинокими женщинами и их жиголо. Но отсутствие света, хоть и подходило для тайных свиданий, делало почти невозможным разобрать, что написано в толстом, огромного размера меню. Там были тысячи страниц с предложениями, и все на языке, который он видел всего два или три раза. Хуже того, он понятия не имел, как его произносить. Вот вам и ценность Шарингана: запоминание было малоэффективным в отсутствие понимания.       Сомелье стоял у обширной коллекции сакэ и западных вин, лениво поворачивая каждую бутылку, а метрдотель стоял неподалёку и, судя по всему, ничем не занимался. Какаши предположил, что именно здесь они будут встречать своих клиентов. Ощущение изысканности добавляло обилие безработных. Точнее, намекало на запугивание. Ресторан отеля был пуст, так как время было уже позднее. Однако Изуми каким-то образом удалось убедить их оставить кухню открытой. Несмотря на поздний час, в который они приехали, она твёрдо решила пообедать именно здесь. Возможно, это было сделано для того, чтобы ознакомиться с обстановкой.       — Это ваше стандартное начало разговора? Вы уже спрашивали меня об этом раньше.       — Значит… вы оба?       — Ни то, ни другое, — Какаши жестом указал официанту, который быстро направился в их сторону.       — Тогда почему ты покинул Водопад?       — Мы это уже проходили. Война приближалась. Сакура и Цуки насмотрелись.       — Такой семейный человек, — она саркастически ухмыльнулась и на мгновение отвернулась, чтобы обратиться к официанту. — Рибай из говядины вагю, редкий, с деми-глазурью из красного вина и зелёного перца и солёными овощами — звучит прекрасно, спасибо. Для начала смешанный салат и бутылку этого вина… — она указала на выбор в винной карте, и официант услужливо поклонился.       — А вы, сэр?       — Он будет то же, что и я, — это как раз относилось к тому факту, что он не мог прочитать меню.       Официант с любопытством посмотрел на Какаши. Видимо, он решил, что перед ним человек, которого содержат. Конечно, если Какаши правильно понял Изуми, то именно так она и хотела, чтобы он подумал. Именно этого она и добивалась от Какаши. Сакура была права насчёт Изуми, хотя он никогда бы не признал этого в лицо вспыльчивой куноичи. Он не удивился бы, если бы Изуми набросилась на него ещё до того, как ужин закончится. А что скажет Сакура, когда узнает? Скорее всего, она осыплет его насмешками, приправленными несколькими меткими «я-тебе-так-сказала».       — Значит, ты и твоя семья просто взяли и бросили всё своё имущество и уехали из страны? Извини, но я на это не куплюсь. Ты либо солдат в самоволке, либо преступник. Хотя если ты в самоволке, то это делает тебя преступником, не так ли? По крайней мере, в глазах армии, — она выдернула золотисто-русый локон из шевелюры, искусно уложенной вокруг её плеч, и накрутила его на палец.       — Я не преступник.       — Тогда почему ты покинул Водопад, Фуюно Юки?       Какаши позволил своим глазам расшириться в надежде, что это разумное подобие шока, смешанного с лёгким страхом. Изуми не понадобилось много времени, чтобы устроить ему ловушку. Он думал, что она будет играть с ним подольше. Но это был не игривый котёнок. У неё было выражение лица и осанка львицы, готовой наброситься на добычу.       Нет, это было неправильно. Она была менее хитрой, чем он ей сейчас приписывал. И менее терпелива. Львица, прежде чем напасть, оценила бы ситуацию и внимательно наблюдала. Он догадался, что Изуми действовала лишь на основании информации, полученной из их муляжей проездных документов. Это было опрометчиво, и уж точно не по-кошачьи.       — Было очевидно, что ты что-то скрываешь. Я просто немного покопалась, Юки-кун. — Не называй меня так.       — Почему бы и нет? Тебе идёт белый цвет волос.       — Они серебряные.       — Серебро. Хорошо, Юки-кун, — её янтарные глаза сверкнули.       — Я же просил не называть меня так, — по какой-то причине обращение по имени покойного мужа Сакуры раздражало его.       — Почему?       — Разве это имеет значение? — его голос прозвучал резче, чем он предполагал, и он удивился, увидев, что Изуми слегка отпрянула. Он нахмурился. Злить босса никогда не было хорошей идеей.       Он смотрел, как она собирается с мыслями, прежде чем заговорить снова. Похоже, она удивилась, обнаружив, что у её жертвы есть когти. На её лице появилась холодная улыбка.       — Нет. Думаю, нет. Ну, Мусаси в любом случае симпатичнее. И я уверена, что ты не хочешь, чтобы твоя милая Сакура узнала, что я знаю. Она, похоже, из тех, кто беспокоится. Думаешь, она скучает по тебе? — Изуми подпёрла подбородок руками и посмотрела на Какаши с преувеличенным любопытством. Какаши заметил, что в её выражении было что-то странное — что-то, что скрывалось под тщательно выверенным выражением лица. Скорее всего, это была ревность. Некоторые женщины были такими, рассматривая каждого представителя своего пола как потенциального конкурента.       — Неужели тебе не всё равно?       Изуми рассмеялась, на этот раз настоящим смехом, свободным и раскованным. Он заметил, что её глаза сморщились, когда улыбка стала настоящей, а морщинки вокруг губ стали чуть более выраженными. Возможно, она не осознавала этого, но так она казалась более человечной. А может, и осознавала.       — Нет. Не совсем.       Он так не думал. Пора сменить тему.       — Итак. Каков план?       — Завтрак в девять. Наши клиенты встретятся с нами в номере в одиннадцать. Кстати, ты хорошо выглядишь.       Какаши пожал плечами. Он терпеть не мог костюмы, и, признаться, ему было немного неприятно носить одежду, которую выбрал начальник. Особенно начальник-женщина. Костюм был хорошо скроен, без сомнения, и явно дорогой, что усиливало ощущение дороговизны мужского эскорта. И откуда она знала, какой размер покупать? В его комнате появился камердинер с несколькими вариантами, но все они были довольно близки к его истинным размерам. Очевидно, эта женщина знала толк в мужской анатомии.       Улыбка Изуми была почти надменной.       — Ты должен одеваться так всегда. Может, мне стоит ввести дресс-код на работе? — она рассмеялась, увидев, как расширились его глаза. — Надень завтра бледно-голубую рубашку. Она подчеркнёт твои глаза. И галстук в красно-синюю полоску.       Он должен был догадаться, что это произойдёт. Она нахмурилась, увидев его рюкзак, и отрывисто велела засунуть его в чемодан из дорогой кожи с инструментами. Он заметил, что их чемоданы тоже были высокого качества. Даже в Конохе слышали о таком дизайнере.       Какаши давно не путешествовал с такой роскошью, со времён своей последней миссии в качестве королевского эскорта. Это было много лет назад. Как шиноби он больше привык путешествовать пешком, через заросли или полог деревьев. Путешествовать по дорогам, да ещё в карете, ему доводилось нечасто. Дорога из Травы в Землю была плохо ухожена, вся в колеях и рытвинах, но карета была так хорошо устроена, что почти не тряслась, пока они ехали. На середине пути он даже уснул, но Идзуми позаботилась о том, чтобы это не продлилось долго. Она болтала часами, явно радуясь компании. Теперь он знал о клиентской базе Изуми и товарах, которые эти клиенты собирались покупать, больше, чем смел надеяться. Теперь ему будет что добавить в сегодняшнее послание в Коноху, доставленное ястребом.       — Проклятье!       Какаши поднял голову и увидел, что Изуми пролила вино на переднюю часть своего платья. Это было едва заметно, поскольку платье было насыщенного русого цвета, шёлковое, если верить Какаши, но салфетка, которой она протирала лиф, быстро пропиталась красным. Тонкая влажная одежда прилипла к коже, и он не мог не заметить, что под ней ничего нет. Это было удивительно, учитывая размер её… активов. Надо отдать ей должное, у неё действительно была неплохая пара. Большие и явно упругие. Как дыни, идеально спелые летние дыни. Они были очень похожи на сиськи, которые Джирайя нарисовал для героини «Ича, ича, эмбарго». Вот это была хорошая книга. В ней было достаточно сюжета, чтобы придать сексуальным сценам некий контекст, но не настолько, чтобы затянуть события. Жаль, что Сакура не нашла её экземпляр. Хотя он, конечно, был бы не против перечитать «Ича, ича, изобилие» ещё раз. Прошло уже слишком много времени…       — Идиот! — Идзуми обращалась к нему? Возможно, он слишком долго любовался продуктами. Он заметил, что она была в ярости, когда его взгляд вернулся к её лицу, хотя обычные признаки отсутствовали. Кожа не покраснела, а брови по-прежнему были идеально выгнуты дугой над внешне спокойным лицом. Однако её тело было жёстким, а в голосе не было того игривого оттенка, который он заметил раньше.       Нет, быстро сообразил он, дело было не в нём. Дело было в пролитом вине. Кто-то из обслуживающего персонала явно собирался принять на себя удар её гнева, хотя в случившемся, очевидно, была её собственная вина. Какаши бесстрастно наблюдал за тем, как Изуми бросает на стол промокшую салфетку.       — Ешь свой салат. Не жди меня — это займёт много времени.       Она поспешно вышла из-за стола. Какаши улыбнулся, наблюдая за тем, как метрдотель пытается успокоить разгневанную женщину, которая, как оказалось, намеревалась испортить ему жизнь. В отличие от Сакуры, она не кричала и не угрожала насилием. Но почему-то она казалась более грозной, более опасной. В отличие от Сакуры, Изуми явно задумывалась о последствиях своих действий. Она тщательно, очень тщательно обдумывала их, прежде чем действовать. Она определённо не была импульсивным существом. И, в отличие от Сакуры, она не проявляла угрызений совести, когда действовала. Сакура, конечно, причиняла физическую боль своим товарищам по команде (особенно Наруто) на протяжении многих лет, но после этого всегда извинялась. Более того, она всегда это делала. Но перед нами была женщина, которая, вполне возможно, никогда не испытывала угрызений совести. Это была женщина, которая не считала результат хорошим или плохим — по крайней мере, если говорить о других. Последствия рассматривались исключительно через призму её собственных целей и желаний. Идзуми была безжалостна. Даже аморальна. Если его розововолосая куноичи была взрывчаткой, то эта была… ракетой? Нет, в том, чтобы ракета взорвалась, не было никакого эгоизма. Однако самость была главным атрибутом этой женщины. Вирус, вот кем она была, — сущностью, нацеленной исключительно на собственное развитие. Она олицетворяла собой полную противоположность ценностям такого сообщества, как Коноха.       Какаши заметил, что метрдотель трусит, фактически смирившись с её словесной атакой. Какаши скривился от отвращения. Как пролитое Идзуми вино могло быть хоть в чём-то виновато перед беднягой?       Копирующий ниндзя вздохнул, ковыряясь в первом блюде. Женщины. Того, кто назвал их слабым полом, следовало бы вздёрнуть на дыбу.       К предстоящей трапезе хорошо подошёл бы бокал пива или вина. Обычно он не пил на заданиях, так как лучше держать чувства в тонусе, но в общении с этим… вираго это поможет быть немного более расслабленным. Это было его собственное правило, которое он мог безнаказанно нарушить. Шиноби разрешалось пить на работе, особенно если это помогало прикрытию. Кроме того, вино и пиво были частью щедрости Земли, даром богов, говорили некоторые. Копирующий ниндзя взял в руки узкую, украшенную кисточками карту вин и тут же нахмурился. Он должен был догадаться, что она тоже будет неразборчивой. Ну что ж, может, официант порекомендует что-нибудь, когда он вернётся.       Какаши похлопал себя по карману с видом ребёнка, только что вспомнившего о нераспечатанном подарке на день рождения, но тут же сдулся, осознав, что его книга пропала. Должно быть, он оставил её в комнате, когда переодевался к ужину. Проклятье. Это была прекрасная возможность наверстать упущенное. Он не стал читать рядом с Изуми, так как была вероятность, что она слышала о ниндзя, читающих «Ича, Ича». Но, очевидно, она вернётся нескоро. Когда женщина говорила: «Минутку», когда шла в туалет, она имела в виду минимум полчаса.       «Это займёт много времени», — вероятно, означало, что ближайшие пару часов он будет предоставлен самому себе.       Ну что ж. Вместо этого он мог пофантазировать. Не то чтобы он не запомнил каждое слово. И каждую деталь каждого рисунка. Какаши ел салат, рассматривая многочисленные иллюстрации жабьего мудреца. Какая из них была его любимой?       Потрясающе нарисованные сцены бондажа из «Ича, ича, плен», где каждый нюанс написанного Джирайей был передан простыми, элегантными линиями. Наряд героини на 87-й странице был просто восхитителен: как он смог пропустить его мимо цензоров — удивительно, ведь он демонстрировал больше плоти, чем обычно допускалось в книгах Конохи. Одеяние, состоящее из полосок чёрной кожи, скреплённых серебряными кольцами, занимало его воображение несколько дней подряд. Предприниматель мог бы заработать на продаже его подделок жаждущим угодить подружкам кожаных фетишистов. Но не только этот наряд искушал его воображение. Последняя иллюстрация в книге, где та же самая девушка предстала перед ним вся в коже от шеи до пят, была не менее возбуждающей. Было ли это связано с сочетанием высоких сапог и мини-юбки до бёдер или с удачно расположенными вырезами в верхней половине наряда, трудно сказать.       Но разве эти рисунки лучше полноцветных, похотливых сцен «Ича, ича, эмбарго»? Хм… Это был сложный вопрос. В тех иллюстрациях Джирайя использовал цвет и свет, от которых захватывало дух. Как и то, как он использовал высокую луговую траву, чтобы скрыть достаточно плоти героини, чтобы дразнить зрителя. Картина получилась настолько яркой, что Какаши почти чувствовал аромат клевера и примятой травы.       Но нет, лучшие рисунки, безусловно, были из классической «Ича, ича, тактика». Тот рисунок, где безымянный герой прижал невинную Джунко к грубой стене из шлакоблоков, был просто восхитителен. Рисунок был чёрно-белым, но это делало его ещё более захватывающим. Изгиб ноги героини, обхватившей талию главного героя, выражение чистого блаженства на лице юной Джунко, идеальное переплетение её пальцев по его спине. Эта картинка определённо говорила гораздо больше, чем 1000 слов. Это был трактат о сексуальном удовлетворении. Какаши мысленно перерисовал картинку, наслаждаясь каждой её деталью. Да, безусловно, это был шедевр Джирайи.       Самое главное, что Джирайя оставил без внимания лицо главного героя, что позволило легко заменить его на более подходящего актёра. Какаши провёл бесчисленные часы, представляя себе ту самую сцену, когда потрясающе красивая наивная девушка отдаётся ему, бросается в объятия. Она была бы красива, но не в общепринятом смысле. Она была бы бриллиантом в недрах, возможно, сокровищем, которое другие не замечают. Она была бы той, кто оживает от его прикосновения, как глиняная статуя, пробуждающаяся к миру. Она будет принадлежать только ему, только для него. Она будет радовать его, о, как она будет радовать его, и её крики восторга будут…       — Ваш ужин, господин.       Какаши нахмурился, увидев, как его дневной сон улетучился, не помахав ему на прощание рукой. Впрочем, он не мог винить официанта за то, что тот принёс ему ужин. Кухонный персонал ждал достаточно долго и, вероятно, хотел закрыть кухню. По правде говоря, он был удивлён, что они ждали так долго. С момента ухода Изуми прошло не меньше часа, а может, и больше. Он осмотрел стены в поисках часов. В фантазиях легко потерять счёт времени. Какаши улыбнулся, когда перед ним поставили идеально приготовленный стейк, дополненный ассорти из солёных овощей. Он кивком поблагодарил официанта и взял вилку и зазубренный нож.       — Метрдотель просил передать, что ваша жена…       Какаши закатил глаза.       — Она мне не жена.       Коренастый мужчина с бочкообразной грудью заметно расслабился и заговорщически улыбнулся.       — Мои извинения. Мы подумали, что вы немного старше, чем последний мужчина, которого она приводила сюда…       Копирующий ниндзя внутренне вздохнул. По крайней мере, официант не принял его за отца Изуми.       — Я женат. Вполне счастлив, на самом деле. А Изуми часто сюда приходит?       — Её отец — главный инвестор этого отеля.       — Ах, — значит, это была её территория. Неудивительно, что в этом месте царила пугающая атмосфера. Какаши заметил, что, прежде чем заговорить, мужчина огляделся по сторонам. Учитывая, что в комнате было пустынно, казалось, что ему не о чем беспокоиться. Но вид огромного человека, оглядывающегося через плечо, был более чем забавен.       Копирующий ниндзя отрезал кусочек от своего стейка и изумился его идеальной, почти кремовой текстуре. За всё время своих путешествий ему ни разу не доводилось пробовать сакэ, выкормленное вручную и промассированное фирменное блюдо страны Травы. Забавно, что ему пришлось приехать в страну Земли, чтобы попробовать его. Он набрал полную вилку прилагающихся овощей и задумчиво прожевал. Они тоже были замечательными, идеально прожаренными до карамелизации. Просто восхитительно.       — Все ли вас устраивает? Кабачок был выращен на территории…       Какаши поперхнулся, когда кусок вышеупомянутого овоща проскользнул в его дыхательное горло.       Цуккини? Чёрт. Как он мог забыть?       — Господин? Господин?       Проклятье.       Какаши безуспешно бил кулаком по диафрагме, а затем встал, чтобы увеличить силу удара. Он был благодарен официанту за то, что тот обхватил его, выпустив из лёгких почти все миллилитры воздуха. Кусок солёных овощей разлетелся по комнате, как раз когда вошла Изуми.       — Что, чёрт возьми, здесь происходит?       Какаши глубоко вздохнул, выпрямился и быстро отошёл от габаритного официанта. Изуми была явно пьяна. Для этого не нужно было видеть наполненный на четверть графин, зажатый в одной руке. Её неровная походка выдавала её, как и слегка невнятная речь.       — Ты. Возвращайся к работе, или я тебя уволю.       Её взгляд остановился на Какаши.       — Только не говори мне, что ты гомик.       — Что?       Она пренебрежительно махнула рукой.       — Ха, ха! Шучу.       — Я подавился.       — Я сказала, что пошутила. Успокойся, — она плюхнулась в кресло и, наклонившись вперёд, упёрлась локтями в стол, открыв ему почти беспрепятственный вид на своё декольте. — Нравится платье? — она усмехнулась. — Я попросила их открыть для меня бутик.       — Оно очень красивое, — так и было. Бледно-голубой цвет платья прекрасно подчёркивал золотистый оттенок её кожи. Она была великолепна, без сомнения. Но было странно, что она совершенно его не привлекает. Конечно, сиськи у неё были красивые. Как и её ноги. Но оценивать отдельные части тела было совсем не то, что оценивать весь комплекс в целом. Чего-то не хватало, хотя он понятия не имел чего.       Это сбивало с толку, поскольку Изуми мало чем отличалась от женщин, с которыми он спал в прошлом, если не считать её более дорогого гардероба. По сути, она была почти взаимозаменяема с теми женщинами. Так почему же его это так возмущало? Дело было не в том, что он не собирался с ней спать. Он и раньше отказывался от секса во время миссий. Однако это никак не влияло на его влечение. В конце концов, красивая женщина — это красивая женщина, и совершенно нормально, что его гормоны сообщают ему об этом, когда он находится в её присутствии.       Возможно, сказывался средний возраст. Но сексуальное влечение должно было постепенно снижаться по мере старения, а не исчезать внезапно. Вчера он был в полном порядке, не так ли? Проклятье. Как он стал таким дряхлым? Тридцать семь — не такой уж и возраст. Он был в самом расцвете сил. Так почему же его тело вело себя так странно? Потеря сексуального влечения. Проблемы с памятью. Какаши нахмурился, вспоминая свой провал в памяти и маленький кусочек цукини, который мгновенно восстановил несколько мгновений времени, потерянных накануне вечером. Сакура, наверное, уже сжигала его в чучеле. Хуже того, он не мог её винить.       Может, это её рук дело? Неужели Сакура подмешала ему в завтрак селитру? Или что-то похуже? Ведь она не ела с ним, если подумать. Нет, она не была бы настолько ненавидящей, хотя он, конечно, заслуживал расплаты за последний инцидент с овощами…       Изуми громко вздохнула, обдав Какаши облаком сладких алкогольных паров. Что она пила? Бренди, как он догадался, или какую-то другую западную дистилляцию. Судя по запаху, крепостью не менее сорока процентов. Она выпила не меньше литра, если считать, что графин был полон с самого начала. Он искренне надеялся, что у неё нет намерения зажечь сигарету. Она могла бы погубить их обоих.       — Я устала. Давай вернёмся в номер.       Какаши пожалел, что им не досталось двух отдельных комнат. Он не имел права голоса, так как был простым подчинённым, и самонадеянность Изуми, предполагавшей, что они будут жить в одной комнате, немного раздражала его. Хотя апартаменты были большими, с отдельными спальнями и обширной, чрезмерно украшенной гостиной, ни одна из дверей, кроме входной, не запиралась. Ему не нравилась мысль о том, что пьяная Изуми заберётся к нему в постель глубокой ночью.       — Я бы хотел закончить ужин, если ты не возражаешь, — он сказал это как можно приятнее, учитывая её раздражённое настроение. Впрочем, было более вероятно, что она ничего не помнит об их разговоре. Если он правильно понял, она была близка к отключке. Если он уберёт графин с алкоголем, то сможет немного отрезвить её, посидев здесь некоторое время. Однако, учитывая, что одна рука крепко сжимала его, это может оказаться непростой задачей. Ну что ж, — решил он. Пусть она отключится. Может быть, она выболтает какой-нибудь важный секрет до того, как это случится.       — Ладно. Ешь, — глаза Изуми были полузакрыты — верный признак сильного опьянения.       — Присоединишься ко мне? — ей нужно было что-то крахмалистое, чтобы впитать алкоголь. Он пододвинул к ней корзинку с хлебом.       — Нет. Я не голодна, — она налила себе бренди и заворожённо смотрела, как он плещется в бокале. — У тебя есть пять минут, армейский мальчик.       Какаши принялся за еду, стремясь съесть как можно больше, прежде чем уйти на покой. После долгого дня путешествия он был голоден, чёрт побери, и ему, вероятно, понадобится дополнительная энергия, чтобы отбиться от ухаживаний Изуми. Он быстро расправился со стейком, полностью отказавшись от овощного ассорти, которым подавился ранее, и назвал это блюдо хорошим. Схватив пару ломтиков хлеба, он сунул их в карман, а затем помог ей подняться на ноги.       — Значит, ты здесь хозяйка, — Какаши не стал возражать, когда она обхватила его за плечи. Было ясно, что она не в том состоянии, чтобы овладевать им. По крайней мере, в ближайшие несколько часов, если только она не перестанет пить.       — Кто тебе это сказал? — она вывалилась из одной туфли, споткнувшись, а затем хихикнула.       — Кто-то из персонала, — он поддержал её, когда она снова надела туфлю, и её хихиканье усилилось по мере того, как она это делала.       — Мой отец. Но скоро он будет моим, — она подмигнула, сделав глоток из хрустального графина, который несла с собой, и пролила карамельный напиток на новое шёлковое платье. — Глупый Карай. Она должна по праву достаться ему, знаешь ли. Он же первенец, в конце концов. Хотя и не первый.       — Эм?       — У него нет желания вести семейный бизнес. Его аппетиты… в другом месте.       Снова эта ухмылка, забавная улыбка, которую он видел уже дважды за сегодняшний вечер.       — Значит, между вами много соперничества?       — Мы соперничаем во всём. Кроме бизнеса. Он оставил его мне. Я давно ему это показала, — она снова улыбнулась. — Но в остальном мы идеальные соперники.       Какаши задумался, что она имела в виду, но понял, что спрашивать её бесполезно. Было очевидно, что её внимание рассеялось.       — Ну что, ты рад, что решил присоединиться ко мне? — она прислонилась к стене вестибюля, пока они ждали, когда откроются двери лифта. К счастью, здесь не было никого из обслуживающего персонала, который мог бы наблюдать за её ухаживаниями или его отказами.       — А почему бы и нет? — он проводил её в лифт, где между ними не было необходимого расстояния. Она придвигалась к нему всё ближе, словно была сделана из стали, а он — из магнетита. Он на мгновение собрал свою чакру, а затем развеял её, на случай, если он каким-то образом активировал дзюцу магнитного поля. Как он быстро заметил, это ничего не изменило.       — Уверена, твоя жена не в восторге от того, что ты находишься так далеко от дома, — Какаши как можно бесстрастнее убрал её руку со своей груди. Не стоит раздражать её — не сейчас, когда ещё так много предстоит узнать о её делах. Ему и раньше приходилось преодолевать тонкую грань между юмором и обслуживанием клиента, но это всегда было хлопотно.       — Она понимает.       — Ах, понимает, да?       — Я счастлив в браке, Изуми. Очень счастлив.       — И что?       — Что значит «и что?»       Она пожала плечами, откинув волосы назад.       — Почему это должно иметь значение, если вы счастливы в браке?       — Это важно, потому что у нас не открытый брак, — к счастью, в этот момент двери лифта разъехались. Какаши воспользовался возможностью быстро пройти вперёд и был удивлён, что пьяная Изуми успевает за ним. Она бежала по коридору, забыв в лифте туфли, и оказалась у двери в их номер как раз перед ним. Она преградила ему путь, закрыв замочную скважину своим изящным задом.       — Глупости. Я хотела сказать, почему это должно иметь для меня значение? Почему меня должно волновать, что думает твоя жена? Это касается только нас с тобой. Она здесь совершенно ни при чём, — она поднесла тяжёлый графин ко рту и улыбнулась ему, прежде чем смочить губы напитком янтарного цвета. — Признайся. Я кажусь тебе привлекательной. Что плохого в том, чтобы действовать в соответствии с этим?       Но я не нахожу тебя привлекательной. Не то чтобы он мог сказать это вслух.       Какаши вздохнул.       — Потому что я взял на себя обязательства. Потому что я люблю свою жену. Потому что я люблю своего сына.       — Не смотри на меня так. Вы, мужчины, все одинаковые, не так ли? Это нормально для мужчины — быть немного диким и брать то, что он хочет. Это просто посев дикого овса, верно? Но если так ведёт себя женщина…       — Не все мужчины так себя ведут.       — Чушь, — она слегка отодвинулась, и он воспользовался возможностью открыть дверь и протиснуться мимо неё.       С него хватит, решил он. Одно дело, когда Сакура изводит его в комфортной обстановке их дома. К тому же каждый раз, когда она так поступала, он это заслуживал. А вот получить выволочку в общественном месте от человека, которого он едва знал, — совсем другое дело.       — Я не хочу, — сказал он, направляясь в свою каюту, расположенную рядом с главной гостиной просторного номера.       — Опять чушь, Юки-кун.       Он надеялся, что на этом их разговор закончится, и был удивлён, когда Изуми продолжила. Она определённо была болтливой пьяницей. Он вздохнул и повернулся к ней лицом.       — Даже если ты не изменяешь сейчас, однажды ты уже изменил. Не смотри так обиженно. Конечно, изменял — ты слишком красив, чтобы быть верным. У тебя внешность изменщика, походка, всё. Может, до сих пор ты и был верен своей жене, но не может быть, чтобы ты не трахался с ней до того, как вы встретились. Скажи, что я ошибаюсь. Скажи, что ты не спал с жёнами других мужчин.       Какаши молчал. Он ничего не знал о привычках Юки до Сакуры. Он сомневался, что тот много ходил вокруг да около, учитывая, что он был полуслепым, но никто не знал. Лучше держать рот на замке и казаться загадочным, чем сказать что-то, что может вернуться и преследовать его. Он не сомневался, что Изуми поручила членам своего штаба продолжить копать компромат на Сакуру и на него.       — Я права. Я так и знала, — Изуми снова рассмеялась, её глаза блестели в свете единственной свечи на столе. — Ты обманывал раньше и будешь обманывать снова. Они все так делают. Так почему бы мне не присоединиться к этому веселью?       — У тебя очень циничный взгляд на мир.       — Не циничный, — Изуми взяла с подноса два бокала и налила бренди себе и Какаши. — Практичый. Реалистичный.       Какаши был удивлён вкусом напитка. К сожалению, он ему не понравился — хотя напиток был довольно алкогольным, на его вкус он был слишком сладким, слишком фруктовым. Он ухмыльнулся про себя. Если бы это было все, что подавали во время их путешествия, было бы легко не опьянеть.       — Я играю, чтобы выиграть, Юки. Я имею в виду Мусаси. Я беру то, что хочу, как и все мужчины. Вот почему я так далеко продвинулся.       Ты забываешь о кумовстве. Какаши ухмыльнулся. Самостоятельный рассказ Изуми подтвердил его прежние наблюдения. Похоже, она была сверх самовлюблённой.       — Понятно. И ты не привыкла к тому, что тебе отказывают, верно?       Она рассмеялась.       — Я не легко сдаюсь. Вот увидишь. Изуми встала, шатаясь на босых ногах, и отстегнула бретельку, застёгивающую платье на шее. Ослабленная ткань сползла вниз, обнажив грудь идеальной формы. Она бросила на Какаши довольно самодовольный взгляд, а затем расстегнула единственную застёжку на талии. Одежда упала на лодыжки, и она предстала перед ним в одних трусиках-стрингах. Какаши не отводил взгляда. У неё, безусловно, был прекрасный набор… атрибутов. Сиськи, задница, ноги — у неё было все. По сути, она была куноичи-класса. Это было тело, за которым хорошо ухаживали.       — Признайся. Тебе нравится то, что ты видишь, — Изуми медленно вошла в огромную спальню, которую она выделила для себя, и пригласила его следовать за собой.       Он застыл на месте, словно приклеенный к плюшевому ковру под собой. Разве хоть один мужчина когда-нибудь отказывал этой женщине? Что она сделает, когда узнает, что он собирается стать первым? Она может уволить его. И где тогда будет задание? Им повезло, что они наткнулись на это торговое кольцо. Однако теперь, когда они оказались в нём, проникнуть обратно будет невозможно.       Он не рассчитывал, что у его жертвы такое большое эго. Большинство женщин, с которыми ему доводилось встречаться, — и клиентки, и жертвы, и просто гражданские — были не столь уверены в себе. Они больше стремились угодить, и от них легче было отмахнуться. С Изуми всё будет не так просто. Он был уверен в этом. Она будет свирепой, если её отвергнут.       — Я жду тебя, — голос Изуми был похож на пьяную песню. — Нам нужно многое обсудить, — она хихикнула, — очень многое.       — Налей ещё выпить. Я буду через пару минут.       И снова усмешка:       — Я буду ждать.       Какаши добежал до своей спальни, бросил чемодан на кровать и стал копаться в рюкзаке. Он был совершенно неправ насчёт её пьянства. Может, Изуми и опьянела, но теперь было ясно, что она не была лёгкой на подъем. Казалось, она не настолько опьянела, чтобы потерять сознание. Более того, было ясно, что она не примет отказа. Чем же её можно усыпить? Шаринган, несомненно, не годился. К своему ужасу, он узнал, что некоторые типы не реагируют на него. Если бы она была одной из них, его прикрытие было бы раскрыто. И в этом случае ему пришлось бы быстро и грязно спасаться. Это было бы неприятно, поскольку оставалось ещё много пробелов, которые нужно было заполнить.       Существовали определённые приёмы, от которых нарушалось кровообращение и человек терял сознание, но после них, как правило, оставался синяк. Что же оставалось? Было несколько препаратов, о которых он узнал ещё в АНБУ, но ни один из них не был доступен ниндзя-медикам. Он бросил пакет на кровать и ещё раз проверил его содержимое. Затем он улыбнулся, восхищённый увиденным. На свет попала маленькая жестяная коробочка. На ней чётким профессиональным почерком Сакуры был выведен один-единственный иероглиф: «Лекарство». Он не сомневался, что найдёт внутри.       — Аригато, Сакура, — прошептал он вслух. Она заслуживала медали за это.

***

      — Смотри, что папа оставил для меня! — Цуки подбежал к Сакуре с тонкой книгой в твёрдом переплёте в руках.       Сакура нахмурилась, отвернувшись от посуды, сваленной в раковине. Утром она постаралась отбросить свои чувства, но на самом деле её все ещё раздражало поведение Какаши прошлой ночью. В данный момент ей совершенно не хотелось слышать, как сын называет его «папой», даже в качестве прикрытия. Она с нетерпением ждала недели или двух без Какаши.       — Может, он просто забыл об этом вчера вечером, когда подбросил собранные тобой камешки? — все двадцать килограммов.       — Нет, нет! Это для меня. Смотри, он что-то написал внутри для меня.       Сакура взяла книгу, которую сын с силой размахивал перед ней. Это была та самая книга, которую Какаши читал в тот день, когда они покинули деревню, — руководство по кендзюцу, если она правильно помнила. Тот факт, что он оставил её, говорил о том, что это не такое уж хорошее чтение, как книга «Ича, ича», которую она дала ему тем утром. Но это было неудивительно. Он чуть не прослезился от радости, когда открыл посылку. Она задалась вопросом, где он приобрёл эту книгу. Она полагала, что мужчина читает только порнографию. Странно, что он вообще взял с собой эту книгу. Она думала, что сожгла всю его коллекцию.       Сакура повернулась к форзацу книги и попыталась расшифровать слова, небрежно начертанные на нём. Не было сомнений, что это почерк копирующего ниндзя. Хотя почерк Какаши был почти неразборчивым, но вполне узнаваемым.       — Трудись, Цуки, и стань тем, кем, как я знаю, ты можешь быть — отец, — прочитала она вслух.       — Видишь? Если я буду читать по 11,25 страницы в день, то успею закончить к тому времени, когда папа вернётся домой.       — Милый… ты же знаешь, что это часть нашей работы под прикрытием?       Цуки пристально изучал её пронзительным, казалось, всевидящим взглядом. Холодный, изменчивый цвет его глаз почему-то заставлял его казаться старше и гораздо мудрее, чем на самом деле. Его глаза не были яркими и ясными, как у маленького ребёнка, и, несмотря на его обычно счастливую манеру поведения, они говорили о том, что под ними скрывается нечто более глубокое. Поскольку Цуки не был типичным маленьким ребёнком, это не должно было удивлять, но пытливые вопросы и внезапные прозрения её сына порой пугали Сакуру. В его возрасте она точно не думала так, как он. Она была слишком занята куклами, лентами и болезнью низкой самооценки.       Он не ответил на её вопрос, запоздало заметила она. Однако выражение его лица подсказало ей, что он формулирует несколько своих собственных. Оставалось надеяться, что они не имеют никакого отношения к вчерашнему вечернему импровизированному «спаррингу». Она не хотела объяснять, почему её рубашка была расстёгнута и почему она пыхтела от вожделения (черт бы побрал этого Какаши). Не то чтобы её сын знал, что такое похоть. Хотя, может, и знал. То, что Цуки уже знал, пугало её.       — Мило с его стороны подарить тебе эту книгу, но ты ведь знаешь, что он не мог подписать её «Какаши» или «сенсей»? Это может скомпрометировать миссию.       — Да, мам. Я знаю. Он сказал, чтобы я называл его «папа». Я просто выполняю приказ, — её сын закатил глаза, довольно точно подражая подростку. Цуки был очень похожа на себя прежнюю, двенадцатилетнюю. Она с сарказмом подумала, что не может дождаться, когда он действительно станет таким же. Если уж сейчас он был таким непоседливым, то каким же он будет потом?       Сакура перечитала слова Какаши и задумалась о его намерениях. На странице с надписью Какаши проступили чернила. Сакура перевернула страницу, желая узнать, написал ли Какаши что-нибудь ещё её сыну, кроме этих слов, которые казались такими пустыми даже для такого необщительного человека, как он.

«Моему единственному сыну — никогда не забывай, кто ты, и для кого ты изучаешь это искусство меча. Никогда не забывай тех, кто тебе дорог. В конце концов, они — все, что у нас есть».

      Письмо было написано чётким, аккуратным почерком. Дата — тридцать три года назад — показалась странно знакомой. Но ни один факт из истории Конохи не всплыл в её памяти. С её особым умением запоминать такие мелочи, она бы нашла любую связь с этой датой, если бы таковая существовала. Но она поняла, что её грызёт не год. Именно день, 15 сентября, показался ей смутно знакомым.       Она на мгновение задумалась. Должно быть, это день рождения Какаши, сообразила она. Когда-то, много лет назад, он жаловался, что никто не помнит этой даты. То, что он не поделился этой важной информацией с командой Какаши, было несущественным. Он сказал, что его товарищи по команде должны были знать об этом. Они с Наруто от души посмеялись над этим примером самовлюблённости. Он ни разу не вспомнил об их днях рождения, утверждали они. Почему они должны беспокоиться о его днях рождения? Их сенпай пробормотал что-то о неуважении к старшим, после чего отправился дуться на дерево с любимой книгой. Как она поняла, это было в середине сентября, через несколько недель после окончания летнего фестиваля. Листья ещё не опали, но по ночам воздух был довольно прохладным. И они были в плащах, вспомнила она. Пятнадцатое сентября — самое подходящее время.       Должно быть, эта книга была подарена Какаши отцом на день рождения.       Она снова нахмурилась, недовольная последствиями такого умозаключения. Книга явно была для него особенной. А теперь она принадлежала Цуки. Она засуетилась на кухне, пытаясь скрыть гнев, закипающий под очень плохо сохраняемым фасадом.       — Хочешь пообедать?       — Да! Я умираю с голоду. Только домашний, да? Я устал от бенто.       Она тоже. Но у неё действительно не было времени работать по 12 часов в день, готовить и убирать. Хотя иногда они были однообразными, обеды в коробках были питательными. И что ещё лучше, они не требовали подготовки и уборки. Правда, они не были лучшим источником витаминов группы В, но она старалась изо всех сил. Она вздохнула. Даже думать о материнстве было утомительно. Её собственная мама делала это гораздо лучше. Каждое утро Сакуру ждал с любовью приготовленный обед: искусно подстриженные ломтики моркови или дайкона (конечно, выращенные на заднем дворе) украшали рис, а крошечные пакетики с сёю в форме животных приправляли идеально приготовленное яйцо или рыбу, которые к нему прилагались. Более того, несмотря на то что её гражданская мать работала полный рабочий день, дом всегда был безупречным, но при этом тёплым и гостеприимным. Она никак не могла соответствовать этому стандарту. Да и не было в ней этого.       Куноичи заставила себя думать и действовать позитивно.       — Не сомневайся, милый. Сегодня мой выходной — мы можем делать всё, что захотим. Так чего ты хочешь?       — Жареное мясо, — он уже рылся в холодильнике в поисках ингредиентов.       Сакура улыбнулась. Сколько детей так радуются овощам?       — Не думаю, что это сработает. Кажется, осталось немного тофу и яиц, но овощей нет. Я вчера не делала много покупок, — потратив большую часть часа на поиски сайры и пререкания по поводу пива, он убедился в этом. Однако Какаши, по крайней мере, оценил завтрак. Он выглядел искренне довольным, хотя и удивлённым её действиями.       — Да, есть, мама. Смотри, — Цуки достал бумажный пакет из овощного ящика. Из него выглядывали два довольно крупных зелёных овоща. — Цуккини.       Цуккини? Она уже несколько дней не была в магазине.       — Тут написано: «На случай, если поддашься соблазну».       Сакура выхватила пакет у сына и прочитала нацарапанные на нём слова. Несмотря на плохой почерк Какаши, ошибиться в написанном было невозможно.       Этот ублюдок. Этот больной, сукин сын…       — Почему отец думает, что ты поддашься искушению? Это ведь его почерк, не так ли?       — Оу. Моя диета. Разве ты не заметил, что я немного прибавила в весе? — она похлопывала себя по животу, одновременно ища способ сменить тему.       Цуки нахмурил брови.       — Ты не толстая. И ты даже не любишь конфеты…       — Как насчёт того, чтобы сделать тебе сэндвич, милый? А потом ты можешь немного поиграть в своей комнате? Мне нужно прилечь.       — Ты заболела, мама?       — Нет. Нет, Цуки. Я… у меня внезапно разболелась голова.       Сэндвич с вареньем из красной фасоли был не самым полезным обедом, который она когда-либо подавала сыну, но ей просто необходимо было уйти из этой кухни. Сакура не знала, кричать ей или плакать, и теперь, когда она осталась одна в своей спальне, ей непреодолимо захотелось сделать и то, и другое.       Почему она продолжает так поступать с собой? Разве она не знала, что обращаться к копирующему ниндзя — всё равно что протягивать руку ядовитой змее? Сакура прижала к груди подушку, зарылась в неё головой и издала приглушённый звук, похожий отчасти на рёв, отчасти на всхлип.       Почему он должен быть таким проклятым ублюдком?       Почему он должен напоминать ей, что подглядывал за её самыми сокровенными моментами? Хуже того, зачем ему понадобилось издеваться над ней?       Именно в этом и заключался поцелуй накануне вечером. Это была ещё одна тонкая насмешка. Возможно, он посчитал его слишком тонким для неё. Отсюда и кабачок — символ, который она наверняка поймёт.       Перестань плакать. Прекратить.       Но она не могла. Он так сильно изменился. Она была уверена в этом. То, как он обращался с Цуки, и то, сколько сил он потратил на его обучение, говорило о том, что он вырос из того ничтожного человека, который был её учителем. Он не пил, и она была уверена, что узнала бы, если бы он распутничал. Словом, он изменился во всех отношениях, кроме её.       И это было больно, поняла она. Во время их продолжительного поцелуя она убеждала себя, что он что-то чувствует к ней. Она понимала, что это может быть не более чем шовинистическая, неуместная ревность, но даже это было уже что-то. Это означало, что есть что-то, что со временем может перерасти в дружбу. Это давало ей надежду на то, что у них обоих могут быть отношения с её сыном, даже если отношения между взрослыми были минимальными. Было ясно, что её сыну нужен мужчина в жизни, кто-то, кто сможет помочь ему пройти через грубые, присущие только мужчинам детские годы, и Какаши, похоже, справился с этой задачей. Нет, он, кажется, был готов играть роль садовника, если не признанного отца. Она видела это в его глазах. Копирующий ниндзя любил Цуки. Но он ничего, абсолютно ничего не чувствовал по отношению к ней.       Отсутствие чувств — даже негативных — по отношению к ней было достаточно плохо. Но ещё хуже было другое осознание, вызванное этим поцелуем. Сакура уже давно знала, что испытывает к нему постоянное физическое влечение. Он был свидетелем интимного момента, когда она выкрикнула его имя, но это было не в первый раз. Его образ был для неё хорошо забытой надувной куклой, которую она доставала, когда хотела пофантазировать. Он был таким совершенным физически, таким грубым, олицетворением идеала ниндзя. Но физическое влечение — это все, что она чувствовала, говорила она себе снова и снова. Это была часть ритуала её фантазий, фраза, которую она повторяла, чтобы избавиться от стыда за то, что ей снится мужчина, который её предал.       Теперь она понимала, что обманывала себя. У неё определённо были чувства к Какаши, чувства, которые она не хотела признавать. Она не была уверена в степени этой привязанности, но она определённо выходила за рамки дружбы.       Это было унизительно. Саске снова и снова напоминал о себе. Неужели она не повзрослела за прошедшие одиннадцать лет? Неужели её привлекали только те мужчины, которые причиняли ей боль?       Конечно же, нет. Был ещё Юки. Но… Юки был другим. Как будто он принадлежал к другому виду. Он был добрым, терпеливым и идеальным помощником в решении больших и малых проблем. И он любил её, как никто другой. Но этого было бы недостаточно, если бы он остался жив. Теперь это было очевидно.       Сакура ударила кулаком по подушке, и из образовавшейся слезы полетели перья. В конце концов, неважно, что она чувствовала. У неё была работа. Ей нужно было справиться со своим гневом, сжечь его.       Ей нужно было тренироваться, нагружать своё тело до изнеможения. Возможно, в этом и заключалась часть проблемы, поняла она. Она была морально истощена после каждого долгого, полного пациентов дня, но работа медика была гораздо менее физической, чем у большинства куноичи, отправляемых на поле боя. Ей нужно было подтянуть своё тело. Хорошая, тяжёлая пробежка была бы как нельзя кстати. Но это было легче сказать, чем сделать. Жители этой деревни не бегали по пересечённой местности, особенно с сыном на руках.       Сакура открыла дверь своей спальни и улыбнулась, увидев сына с шинаем в руках. Он бесшумно двигал оружие по идеальной дуге. «Девятьсот тридцать пять», — услышала она его шёпот.       Она улыбнулась, поняв, что нашла идеальное решение этой насущной проблемы.       — Цуки? — спросила она. — Не хочешь сделать сюрприз сэнсею?       Он с готовностью улыбнулся и энергично закивал головой.       — Захвати полотенце. Пойдём посмотрим додзё.