Книга пяти колец

      В детстве ужины не были похожи на эти. Конечно, мама и папа иногда обсуждали покупки, доводя её до слез подробностями инвентаризации и продаж, но от неё никогда не требовали участия. В основном они уделяли внимание ей, как и подобает родителям единственного ребёнка. Они расспрашивали Сакуру о её последних дзюцу, об учителях и одноклассниках и так далее. Она знала, что это ничем не отличается от любой другой гражданской семьи, где родители и дети говорят об обычных, даже обыденных событиях повседневной жизни, таких как работа в школе, внеклассные занятия, счета и друзья.       Но этот семейный ужин был другим. Было странно сидеть за столом в столовой, мать, отец и сын, есть холодный сомэн и обсуждать лучший способ уничтожить международную сеть контрабандистов. Это не было обычным семейным разговором, особенно для такой деревни, как эта.       И уж точно это не было типично для её семьи. Хотя более половины жителей Конохи были шиноби, Сакура происходила из другой половины деревни, из небольшой армии гражданских лиц, которые работали, чтобы поддерживать ниндзя, и поэтому жили в безопасности в хорошо укреплённых стенах скрытой деревни. Не было ничего необычного в том, чтобы в гражданской семье родился студент академии, но это было необычно. В её классе было всего два нелегионера, и ни один из них не дошёл до выпуска.       Возможно, в семьях ниндзя и правда принято общаться за ужином — по крайней мере, они должны обсуждать несекретные миссии и дзюцу. В семье Ино, конечно, так и было, но они говорили обо всём. И обо всех: и о гражданских, и о шиноби.       Тем не менее, Сакура находила контраст между своей нынешней «семьёй» и той, в которой она выросла, очень сильным. Ей до сих пор было трудно совместить образ милого четырёхлетнего ребёнка с аналитиком, принимающим решения, сидящим рядом с ней. Не так давно Цуки сидел на высоком стуле. Конечно, даже тогда ему всегда было что добавить к разговору. Так было и сейчас: он задавал вопросы, о которых она никогда бы не подумала в таком возрасте.       — Как скоро вы встретитесь с президентом или советом директоров? — Цуки говорил авторитетно, несмотря на то, что никогда не встречался с администраторами, кроме Цунаде. Тем не менее, он, похоже, разбирался в иерархической структуре большинства организаций. Он разложил свои фигурки ниндзя по уровням власти — генин, джонин и чунин, — ни разу не объяснив, что это такое. Возможно, он просто видел мир иначе, чем она, и интуитивно понимал то, на что у неё ушли годы.       — Хороший вопрос, Цуки. Похоже, мы совершаем турне по великим странам. Полагаю, Вода где-то в этом списке, хотя, насколько я понимаю, дальше мы отправимся в Ветер.       — Когда вы уезжаете? — Цуки прижался к сидящему рядом с ним чучелу тигра, который ел простую лапшу, не трогая её, и покинул своё место, чтобы забраться к Сакуре на колени. Она заметила в его голосе слабую жалостливость. Мальчик стал лучше скрывать свои эмоции. Но, как она догадалась, он компенсировал это тем, что искал утешения в её объятиях. Она держала его на коленях, пока доедала свой ужин, ловко макая длинную тонкую лапшу в маленькую миску с соусом, а затем в рот. За последние несколько лет она научилась готовить, убирать и делать почти все остальное одной рукой, как это делают большинство матерей. Она понимала, что пройдёт совсем немного времени, и Цуки станет слишком взрослым, чтобы проводить время на коленях или на бедре, хотя держать его рядом по-прежнему казалось естественным.       — Я не уверен, — ответил Какаши, прервав размышления Сакуры. — Думаю, не раньше, чем через несколько дней, но это я узнаю завтра. Я должен быть в комплексе к восьми.       Сакура усмехнулась. Какаши с трудом заставил бы себя встать с постели к восьми, не говоря уже о том, чтобы одеться и ждать в кабинете Изуми. На выездных миссиях ему удавалось взять себя в руки, но здесь, в квартире, его было трудно поднять с постели. Обычно ей приходилось включать будильник на максимальную громкость, чтобы он его услышал.       — Ты собираешься в Ветер? Ты не боишься, что тебя узнают, папа? Песок — наш союзник. Они знают тебя, не так ли? Разве ты не был там десятки раз? Разве не ты был там, когда мама спасла жизнь брату Казекаге?       — Помедленнее, малыш, — Какаши усмехнулся, глядя на буйство сына. — Но если отвечать на все твои вопросы сразу, то да, нет, да, да и да. Но вот почему-то маловероятно, что они будут участвовать в подобном ринге. Это разрушит наши отношения.       — И всё же… — Сакура разделяла беспокойство сына. Ниндзя Конохи были хорошо известны в скрытой деревне Суна, и Какаши, скорее всего, был одним из самых известных. Ей казалось, что с большой долей вероятности обычные граждане как минимум знают о копирующем ниндзя, а с большой долей вероятности о его навыках были проинформированы люди, стоящие у власти. Кроме того, книги по бинго давали хотя бы приблизительные сведения о его внешности — шрам на лице был отличительной чертой, как и волосы, которые она настояла, чтобы он перекрасил в серебристый цвет. Безусловно, всё это подвергало его риску. Но Какаши возглавлял эту миссию, и он, как никто другой, знал о рисках, связанных с такой работой под прикрытием. И всё же она не удивилась, когда он резко сменил тему. Она знала, что он не любит, когда подчинённые его пересказывают. Очевидно, это относилось и к её сыну.       — Когда я наконец доберусь до Воды и встречусь с правлением компании, мне понадобится быстрый и эффективный способ убрать их всех. Есть предложения, Сакура?       — Хм? Вода? Прости, я задумалась. Ты думаешь о яде или какой-нибудь взрывчатке? — спросила она, но тут же продолжила отвечать на свой вопрос. — Я бы рекомендовала яд с временным высвобождением. Взрывчатка будет рискованной — могут остаться выжившие. А если использовать что-то с отсроченным эффектом, то можно успеть убраться оттуда до того, как у них начнут проявляться симптомы.       Какаши, казалось, был заинтригован этим предложением.       — И насколько это будет эффективно?       Сакура улыбнулась.       — Я могу предложить несколько препаратов, которые убивают со стопроцентной вероятностью, — перед ней внезапно возник образ матери, помахивающей пальцем. — Какая неподходящая тема для обсуждения, когда обнимаешь сына, — казалось, сказала она.       — И как бы это выглядело при вскрытии? Мы бы не хотели, чтобы его отследили до Конохи.       Медик пренебрежительно махнула свободной рукой.       — Я думаю о яде естественного происхождения, который может приготовить каждый — сырьё есть везде. А ещё лучше, если потребуется совсем небольшое количество. В напёрстке можно унести столько, что хватит на сотню человек.       — Как скоро ты сможешь его синтезировать? И где будешь это делать?       — Могу я помочь?       Сакура старалась не смеяться над нетерпением сына.       — Нет, Цуки. Ты ещё не достаточно взрослый для такой работы. Может, мы вместе испечём печенье? — она повернулась к Какаши. — Что касается места, то, конечно, не здесь. Мне нужно чистое помещение, где не готовят еду. Возможно, мне подойдёт смотровая, — она задумалась на минуту. — Мне понадобится неделя или около того, я буду работать по ночам, после того как соберу растения. Но они не дадут семян ещё несколько недель. Так что нам понадобится дополнительный план, если вы захочешь вывести их раньше.       — У нас есть время. Изуми не дала мне понять, что мы скоро встретимся с большими парнями. На самом деле, я даже не уверен, что следующим нашим визитом будет Ветер. Это просто предчувствие, — он улыбнулся, заметив, как Цуки пытается скрыть зевок. — В ближайшие пять минут переоденься в пижаму, и я почитаю тебе сказку.       — Слишком жарко для пижамы, я хочу спать в трусах.       — Так зачем же я потрудилась купить тебе летнюю пижаму? — вмешалась Сакура.       — Я действительно не знаю ответа на этот вопрос, — торжественно ответил её сын. — Я говорил тебе, что это пустая трата денег, но ты не послушала, — забавно, что слова, которые в устах большинства детей звучали бы нагло, в устах этого ребёнка казались вполне приемлемыми. Она догадалась, что дело в его серьёзном, не терпящем возражений тоне голоса или в его недоуменном выражении лица. Было очевидно, что он не понимает, какой нелогичный выбор сделала его мать, купив ему летнюю одежду для сна.       — Ты откидываешь одеяла на ночь. Тебе будет холодно, если ты будешь спать в нижнем белье.       — Пожалуйста? — Цуки сделал свой лучший взгляд, и Сакура сдалась.       — Ладно. Носи трусы. Но проследи, чтобы сенсэй тебя заправил.       — Спасибо, мама! Поторопись, папа! — Цуки выбежал из комнаты, на бегу срывая с себя одежду. Сакура улыбнулась. Она помнила, что в его возрасте у неё было такое же отвращение к одежде. Её родители всегда шутили, что среди них есть начинающий нудист. По крайней мере, Цуки не расставался с одеждой. Этому можно было радоваться, хотя воспоминания о родителях придавали этому чувству горьковато-сладкий привкус. Мама и папа со смехом рассказывали ей о случаях, когда юная Сакура удивляла их, раздеваясь на публике. Самым неловким местом, по словам родителей, был фестиваль Шичи Го Сан. Священник, потрясённый тем, как трёхлетняя девочка в кимоно ловко расстёгивает оби и обнажается, застыл на месте, когда Сакура подошла к алтарю, чтобы позвонить в большой железный колокол. Цуки, слава богу, ничего подобного не делал.       — Сакура… — Какаши отодвинул стул и потянулся, прежде чем продолжить. Его лицо по-прежнему освещала однобокая ухмылка. Видно было, что он наслаждался общением матери и сына. А может, он просто был счастлив снова быть с Цуки.       — Мы можем закончить обсуждение позже. И если я не ошибаюсь, ты говорила, что тебе нужно что-то мне сказать.       Сакура неловко улыбнулась, вставая, чтобы убрать со стола. Всю неделю она размышляла над тем, как поговорить с Какаши. Несколько раз Сакура была уверена, что нашла лучший способ изложить ситуацию. Теперь она не была так уверена. Но вопрос не в том, что именно она должна сказать. Разговор с Паккуном помог ей разобраться в этом. Теперь ей казалось, что она хорошо понимает мотивы Какаши, и, как следствие, что ему сказать, стало совершенно ясно. Беспокоила лишь формулировка, а также её прискорбная склонность срываться в неподходящий момент. Сакура знала, что её вспыльчивый характер делает эмоциональные дискуссии, подобные этим, практически невозможными. Один-единственный взгляд или фраза часто отправляли её в спираль неуместного гнева, который не позволял ей привести аргументированные доводы. Она знала, что это был механизм преодоления, способ не вникать в суть сложных дискуссий. Однако от осознания этого легче не становилось. Сакура боялась, что её вспыльчивость приведёт к тому, что она испортит очень нужную дискуссию.       Кроме того, нужно было учитывать фактор унижения. Сакуре не нравилось делиться с копирующим ниндзя своими самыми сокровенными чувствами. Но так будет лучше, сказала она себе. Иначе двигаться дальше было невозможно.       Сакура сидела на кровати, скрестив ноги, и набиралась смелости, когда к ней присоединился Какаши.       — Ты хочешь сначала закончить с докладом или рассказать мне, что у тебя на уме? — Какаши снял лёгкую футболку, обнажив мускулистую грудь. Та небольшая доля уверенности в себе, которую она накопила, тут же испарилась. От его присутствия ей стало не по себе — пульс участился по меньшей мере на двадцать процентов, когда он сел рядом с ней, а чакра начала неустойчиво колебаться. Она не могла пока ничего ему сказать — она ни за что не смогла бы связно изложить свои мысли. Он не будет на неё сердиться — в этом она была уверена. Но её почему-то пугала его сила. Это был человек, который при желании мог разорвать её на две части, несмотря на её собственную силу. Это должно было объяснить её нервозность. Или, возможно, её пугала его необузданная сексуальность. Что бы ни было причиной, она знала, что пока не может поделиться с ним своим решением. Возможно, несколько минут в его обществе, простого делового разговора заставят её панику утихнуть.       — Давай подведём итоги.       Они долго обсуждали то, что он обнаружил в записных книжках Изуми. Торговая сеть, несомненно, была многонациональной, в ней определённо участвовала Вода, и каждый месяц она приносила миллионы риу. Торговля велась как минимум последние два года. Это означало, что синдикат мог накопить небольшое состояние. Более того, клиенты Изуми постоянно возвращались за добавкой.       Сакура закрыла глаза, пока Какаши рассказывал ей о своих наблюдениях за тенденциями в покупке оружия, зафиксированными в записных книжках Изуми, а также об эскалации вооружений между соседними городами и странами, похожей на гонку вооружений. Мысль о том, что деревни и страны спешат искалечить себя, вызывала у неё тошноту; она представляла себе больничные палаты, заполненные сломанными солдатами, без нужды израненными новым жестоким оружием. Но какой смысл накапливать оружие, если его не использовать? Всегда звучал призыв использовать купленное оружие, как будто война ради войны была чем-то полезным. Если предположить, что эти страны не уничтожат друг друга первыми, то их запасы боеприпасов будут представлять опасность для Конохи. Поэтому было крайне важно не допустить попадания дополнительного оружия в руки этих стран. Выяснить, что именно они хранят, тоже было бы полезно.       Закончив диалог, Какаши улёгся на кровать, лениво сцепив руки за шеей.       — Ну, выкладывай.       Его резкий приказ застал Сакуру врасплох, и она забыла, как собиралась начать свою небольшую речь. Сакура замялась, потом глубоко вздохнула. Она поднялась с кровати и взяла в руки небольшой пакет, который он отправил через Паккун на прошлой неделе.       — Прежде всего, я не могу принять это, — она открыла коробку и протянула ему тонко инкрустированный нефритовый браслет.       — Что?       — Я сказала, что не могу принять его. Это было бы неправильно.       Какаши дважды моргнул, затем пристально посмотрел на неё. Он молчал, рассматривая браслет, но постепенно выражение его лица изменилось. Его брови слегка опустились, а челюсть сжалась в плотную линию.       — Ты хочешь сказать, что было бы неправильно принять от меня подарок с извинениями, но, — он махнул рукой в сторону огромной коробки, которая все ещё стояла на комоде, — совершенно нормально принять подарок от этой рептилии, Карая?       — Нет. Нет, я совсем не это имела в виду. Проклятье, я знала, что так будет…       — Надень, — его голос был мягким, но слегка угрожающим, когда он протягивал ей браслет.       — Какаши.       — Ты слышала меня, Сакура.       — Хорошо, — она взяла браслет и надела его на запястье, специально выбрав ту руку, которая осталась без синяков после их поединка по кендо. Он и вправду не очень-то легко справлялся с ней, но это было нормой для всех спаррингов, которые она когда-либо проводила с ним. Иначе он бы с ней не обошёлся. Она нахмурилась. И уж совсем на него было похоже выдвигать односторонние требования — требования, которые подразумевали, что они находятся в неравных условиях и всегда будут находиться в них. — Теперь ты выслушаешь меня?       Он кивнул, и она заметила в его глазах блеск, который редко видела. Так Какаши выглядел, когда был серьёзно зол, поняла она.       — Обещай, что не будешь перебивать.       Он ответил ей полуприкрытым взглядом, граничащим с презрением.       — Я не могу сказать тебе, пока ты не пообещаешь, — она почувствовала, что её решимость ослабевает. Было бы так просто прекратить этот разговор прямо сейчас. Она могла бы и сама со всем разобраться, подсказывал ей трусливый голос. Или она может рассказать Какаши позже. Сейчас разговор был совершенно излишним. Сакура изо всех сил старалась подавить в себе это малодушное «я». Легко давать себе обещания и ещё легче их нарушать. Именно поэтому она сейчас разговаривала с Какаши. В одиночку ей было не справиться. И хотя она могла нарушить обещание, данное самой себе, она никогда не нарушала обещание, данное другому. Честь не позволяла.       — К-какаши, — заикалась она. Отлично. Сначала мужество, потом решимость. Теперь даже голос отказывался сотрудничать.       Копирующий ниндзя в ответ лениво пожал плечами, но по его позе было видно, что он внимательно слушает и оценивает каждое слово.       — Я не буду мешать.       — Хорошо, — она снова сделала паузу, психологически настраивая себя, прежде чем сесть на край кровати, расположившись на некотором расстоянии от него. — Причина, по которой я так сказала — что не могу принять подарок, — не имеет ничего общего с Караем. Это связано со мной.       — Сакура…       — Ты сказал, что не будешь мешать, — она бросила на него взгляд и продолжила: — Дело в том, что я не заслуживаю этого подарка, — она возилась с браслетом, поворачивая его, пока говорила. Он был красив, и то, что это была дорогая покупка, стало очевидно, как только она достала его из коробки. — Какаши, ты поступил по-детски и бестактно, но я поступила гораздо хуже. Я уже расплатилась с тобой за то, что ты сделал. Ты не должен передо мной извиняться и не должен был дарить мне подарок. — О чём ты говоришь? — Какаши выглядел озадаченным, а затем обеспокоенным. Почти встревоженным. — Что ты сделала?       — Я разозлилась, когда нашла цукини. Вообще-то, Цуки передал их мне и попросил объяснить, что ты написал. Я была в ярости — ты не имел права оставлять это сообщение в таком месте, где Цуки мог его найти, и ты не имел права говорить то, что ты сказал. Это было неуместно и обидно. Я не знала, что ему ответить. Но на этом всё не закончилось, — она покрутила браслет на запястье, заметив, как золотые ветви и цветы слились в одно сверкающее целое.       — Чем же всё закончилось? — она отметила, что голос Какаши утратил часть гнева.       — Мне трудно сказать.       — Попробуй.       — Твой отец дал тебе эту книгу, не так ли?       — Книга Пяти Колец? Да. Её написал мой прапрадед, и книга имела большое значение для моего отца.       — И для тебя она тоже имеет особое значение, не так ли?       — Да.       Сакура пожевала нижнюю губу. Было бы гораздо проще, если бы она ошиблась в его намерениях. Но сейчас она не могла остановиться. Она знала, что он не позволит ей этого сделать.       — Я… я знала это. То есть, я так и предполагала.       — И что?       — Меня разозлило, что ты так высокого мнения о Цуки и такого плохого обо мне.       — С чего ты взяла, что я плохо о тебе думаю?       Она смотрела на него со смесью раздражения и недовольства.       — Просто дай мне закончить.       Какаши кивнул и прислонился спиной к изголовью кровати.       — Я взяла Цуки в додзё, потому что знал это. Потому что я завидовала тому, что Цуки видит в тебе, и тому, что ты видишь в нём. И потому что чувствовала себя отверженной.       — Ах.       — Цуки этого не понимает. Он думает, что это была его идея. Он отчаянно хотел показать тебе, что может научиться кендо, и хотел, чтобы ты был впечатлён, когда вернёшься.       — Значит, ты заставила Карая учить моего сына, чтобы отомстить мне, — Какаши провёл пальцами по волосам, скрывая выражение лица. Но это неважно, подумала она. От него не скрыть холодного гнева. Казалось, воздух потрескивает от его холода.       — Вообще-то Карай его не учил, но если не считать этой детали, то да. Итак, — она сняла с запястья браслет, — ты понимаешь, почему я этого не заслуживаю.       Он отшвырнул нефритовый циркуль, и она подпрыгнула, чтобы поймать его, прежде чем он упадёт на пол. На какую-то долю секунды медику показалось, что на его лице мелькнула улыбка. Однако она ошиблась: в его следующих словах не было и намёка на юмор. Вместо этого в нём прозвучали грубые нотки раздражённого волка.       — Надень его обратно, Сакура. Повторяю в последний раз: не тебе это решать. Дело не в том, заслуживаешь ты извинений или нет. Я послал тебе это, — он указал жестом на браслет, который она сейчас заменяла на запястье, — потому что понял, что поступил грубо. Если тебе стыдно за то, что ты сделала, ты сама должна загладить свою вину. Не сбрасывай со счетов мои поступки, чтобы уравновесить свои собственные, — он раздражённо нахмурил брови. — Позволь мне спросить тебя ещё раз: почему ты думаешь, что я плохо о тебе думаю?       — Эм, всё, — она чуть не закатила глаза. Какой глупый вопрос.       — Это не ответ.       — Ты оставляешь цуккини в моём холодильнике. Ты шпионишь за мной… мастурбирующей.       — Первое было глупой ошибкой, а второе — случайностью. Ты это знаешь.       — Но тот факт, что ты все ещё издеваешься надо мной из-за того, что я сделала в уединении собственного дома, в собственной спальне, говорит мне кое о чём.       — Чёрт возьми! Я не насмехался над тобой. Я просто не… Я не хочу, чтобы ты проводила время с этим мерзавцем.       — И ты не доверяешь мне принимать правильные решения по поводу миссии. А вот он мне доверяет.       — Ты этого не знаешь. Он не… — он остановился, но Сакура почувствовала, что вынуждена продолжать.       — Давай оставим это. Ты не знаешь Карая так, как я, поэтому тебе бессмысленно анализировать его за меня. Я не хочу говорить о Карае и не хочу ссориться с тобой. Я не закончила говорить то, что должна, и он тут ни при чём.       — Хорошо. Тогда рассказывай, — на его лице появилось выражение человека, ожидающего очень плохих новостей. Это выражение было легко узнать — она видела его ежедневно в больнице и довольно регулярно в клинике Катаямы-сенсей. Сейчас Какаши выглядел подавленным, но не злым. Она не могла винить его ни за ту, ни за другую эмоцию — вряд ли ему было приятно слушать, как его подруга по команде описывает подробности своей вендетты против него.       — Это было неправильно с моей стороны — лишить тебя этого. Это было мелочно и по-детски — намного, намного хуже, чем то, что ты дразнил меня… овощем. И я понимаю, что должна загладить свою вину перед тобой. Но кроме этого, я много думала на этой неделе и поняла несколько вещей, — Сакура снова боролась с желанием сдаться — самое трудное было почти позади. — Во-первых, нет ничего плохого в том, что ты хочешь быть ближе к своему сыну. Более того, теперь я вижу, что это хорошо. Ты ему подходишь, и он тебя любит, — она перевела взгляд на него, — и ты его тоже любишь, не так ли?       Какаши медленно кивнул. Казалось, он с трудом переваривает её слова.       Она отвела взгляд.       — Вот что больно. Потому что правда в том, что у меня… у меня все ещё есть чувства к тебе. Ты, наверное, не помнишь, но в ту ночь я сказала тебе, что, возможно, влюбилась в тебя. Было очень больно быть отвергнутой, и…       — Сакура…       — Дай мне закончить. Ты не представляешь, как тяжело говорить тебе об этом, — она отвернулась от него, сосредоточив своё внимание на занавесках, которые слегка шелестели под вечерним ветерком. Её голос стал более мягким, почти примирительным, когда она продолжила. — Я думала, что когда вырасту, то встречу своего прекрасного принца, и он будет идеальным во всех отношениях. Мне следовало бы знать лучше. Мои родители любили друг друга, но это не было сказочным романом. Но я слышала все истории о настоящей любви — о том, что она всегда побеждает. И я думала, что моя жизнь будет такой же. Мы с Ино планировали наши свадьбы, знаешь ли, до мельчайших деталей. Всё, что было нужно, — это жених. Мы никогда не думали о свадьбе дальше брачной ночи, не считая туманных представлений о жизни, наполненной улыбками и поцелуями. Но потом случилась реальность. Внезапно всё, на что я рассчитывала, рухнуло. В конце концов я поняла, что была совершенно неправа — не думаю, что такая любовь существует для большинства людей, больше нет. Я встречала только одного человека, который нашёл свою настоящую любовь. И даже это закончилось не очень хорошо. Но когда я узнала, что беременна, я не знала всего этого. Я была так подавлена реальностью и так разочарована тем, что всё оказалось совсем не так, как я ожидала, что всё, что я могла сделать, — это убежать. Но я не должна была этого делать. Следовало остаться в Конохе и рассказать тебе о Цуки. Я должна был позволить тебе самой принять решение о его присутствии в твоей жизни.       — Никто не винит тебя за это. Ты сделала лучшее из худшей ситуации, — в его словах прозвучало и раздражение, и раскаяние.       — Я много думала об этом, Какаши. Цуки хочет, чтобы ты стал частью его жизни. Очевидно, что ты оказываешь на него положительное влияние и являешься хорошим примером для подражания. Я думала, что ты не будешь таким, но я ошибалась. И поэтому, поскольку ты — тот, кто нужен ему в жизни, я хочу, чтобы ты стал её частью.       — Почему ты…       Она смахнула набежавшие слезы.       — Идиот. В последний раз говорю, дай мне закончить, — слёзы разозлили её. Это всегда так. Она ненавидела поддаваться стереотипным женским эмоциям. Слёзы означали слабость. А слабость — это неуважение и увольнение. Сакура взяла себя в руки и продолжила.       — Я хочу, чтобы ты когда-нибудь рассказала ему, — она сделала паузу. — Когда-нибудь ты сможешь сказать ему, что ты его отец. Но сейчас он не готов узнать правду. Не думаю, что он поймёт, почему мы не вместе. Но, может быть, позже, когда он станет старше и не будет думать о нас плохо из-за этого, или ожидать, что мы волшебным образом влюбимся — может быть, тогда мы сможем сказать ему. Я понимаю, что между нами ничего не может быть. Я понимаю, что ты не собираешься в меня влюбляться, и, честно говоря, это нормально. Теперь я знаю, что в этом нет необходимости. Но что мне нужно…       Она чуть не рассмеялась, увидев выражение неверия на лице Какаши.       — Что тебе нужно, Сакура? — его голос был странным — далёким и механическим.       — Мне нужно, чтобы ты перестал отпускать сексуальные шуточки в мой адрес. Я понимаю, что ты чувствуешь — как ты всегда относился к женщинам. Но тебе не нужно постоянно напоминать мне об этом. Мне нужно, чтобы ты относился ко мне с уважением — не только ради Цуки, потому что он чувствует напряжение между нами, но и ради меня. Так что если ты не чувствуешь уважения, то притворись, ладно?       — Честно говоря, я не знаю, что сказать. — Какаши провёл пальцами по волосам, словно ища что-то. Судя по выражению его лица, оно было пустым.       — Просто скажи, что будешь вести себя вежливо, и я сделаю то же самое. Нам даже не обязательно быть друзьями.       Обладатель шарингана никак не отреагировал на эту просьбу и некоторое время сидел молча с таким выражением лица, какое бывает у человека, анализирующего неожиданное нападение или новый стиль боя.       Наконец он рассмеялся, хотя трудно было понять, был ли в его голосе сарказм или нет.       — Сакура…       — Что?       Какаши улыбнулся — искренней улыбкой, от которой его глаза превратились в знакомые полулуния.       — У тебя отличный прицел.       — А?       — Ты нашла вещь, которая, по твоему мнению, должна была причинить боль, и прицелилась в неё. Отличная работа.       Он действительно похвалил её за действия? Да что с ним такое?       — Знаешь, есть одна вещь в тебе, которая никогда не менялась. Ты всегда была импульсивной. Раньше я переживал из-за этого — не самая лучшая черта на поле боя. Я даже забеспокоился, когда узнал, что ты отправилась тренироваться с Цунаде. Она сама не самая уравновешенная. Но кое-что ещё оставалось неизменным. Временами ты совершаешь ужасные поступки — и это очень хороший пример, — но ты всегда осознаёшь свои ошибки.       — Разве ты не хочешь проклясть меня, ударить или ещё что-нибудь?       Он рассмеялся.       — Мне не нужно. Ты гораздо строже к себе, чем я мог бы быть. Это ещё одна твоя особенность. Ты видишь всё в чёрном или белом цвете. Ты либо хороший, либо плохой, либо я хороший, либо плохой. Между ними нет ничего общего, не так ли?       Никаких промежутков. Так ли это? Неужели её мир действительно лишён оттенков серого?       — Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю, — Какаши придвинулся ближе и взял её за руку. — Ты не живёшь в изоляции — никто из нас не живёт. Поэтому ты не можешь винить только себя за то, что сбежала. Я тоже сыграл в этом свою роль. Я был слишком пьян, чтобы услышать то, что ты мне сказала. Я был пьян, когда воспользовался тобой.       — Ты не воспользовался.       — Это было плохое решение, Сакура. Думаю, мы оба можем это признать. И я был тем, кто отвернулся от тебя, когда ты нуждалась во мне. Я не очень хорошо помню, что произошло в тот вечер, когда ты пришла рассказать мне, но могу предположить, что я закрыл перед тобой дверь, потому что не хотел признавать свою ошибку.       — Но ты только что сказал, что никто из нас не живёт в изоляции.       Он снова рассмеялся.       — Так и есть. Но это не значит, что тогда я усвоил этот урок. Я хочу сказать, что я виноват не меньше, чем ты, и должен просить у тебя прощения, — он поймал её взгляд. — Так что ты думаешь?       — О чём?       — Можем ли мы начать все сначала? Как друзья? Или товарищами?       Она кивнула.       — Я бы этого хотела.       — Тогда обними меня, — он притянул её к себе и приостановился, заметив её сопротивление.       — Это просто объятия. Никакого сексуального подтекста.       Она сдалась.       Чёрт возьми. Он так хорошо пахнет. Как… Какаши. Она задержала дыхание и досчитала до пяти — достаточно долго, как она надеялась, для подходящего объятия, — затем медленно отстранилась.       — Не могу поверить, что этот извращенец украл мою ночную одежду.       — Что? — Какаши, казалось, был удивлён внезапной сменой темы разговора.       — Я не взяла с собой шорты, в которых было бы удобно спать, и у меня не было времени их купить. Всё, что у меня есть, застёгивается на молнию или пуговицы, — она занялась комодом и стала искать футболку, чтобы надеть её в постель.       — У тебя нет ночных рубашек?       — Я ненавижу, когда они обтягивают ноги или сбиваются в кучу вокруг моей середины. Шорты и футболка — это гораздо проще. Особенно боксеры. В них гораздо удобнее. Или спать голышом.       — Не позволяй мне остановить тебя.       Сакура бросила на него взгляд.       — Просто шучу. Успокойся, — Какаши порылся в рюкзаке и достал пакет в термоусадочной упаковке, который протянул ей. — Вот. Надень это. Не волнуйся, они новые. Я купил их в Земле.       Она достала из прозрачного пластикового пакета пару серых трикотажных боксеров.       — Спасибо, но…       — Ты же не носишь мою одежду. Всё, что я сделал, это купил их, — он занялся рюкзаком, очевидно, приводя в порядок его содержимое.       — Так почему ты не пошёл за ним?       — Точильщик ножей?       — За извращенцем, да.       — Ты важнее, чем дурацкий кусок ткани. Разве это не очевидно? — она отвернулась от него. От его пристального взгляда ей стало не по себе.       — Ты всегда ставил команду на первое место, не так ли? — она улыбнулась ярче, чем нужно, и двинулась к дверному проёму. — В тебе тоже есть что-то постоянное.       — Ты не идёшь спать? — спросил он, раздеваясь до трусов.       — Ещё рано. Я, пожалуй, немного почитаю.       — Как хочешь, — Какаши откинул тонкое покрывало и скользнул между простынями. — Я устал. ***       Он устал, но не мог уснуть. Кто сможет уснуть после такого признания? Она шокировала его множество раз.       Самым большим сюрпризом стало признание Сакуры, что она считает его подходящим для Цуки. Какаши и не предполагал, что она скажет ему такое. Когда речь заходила о её сыне, защитная сила Сакуры казалась непреодолимой. Их сына. Её признание само по себе было почти достаточным, чтобы компенсировать обучение Цуки без него. Почти, но не совсем. Этот поступок был обидным, крайне обидным. У Какаши было так мало хороших воспоминаний об отце, так мало того, что можно было передать. Исключение роли Какаши в передаче этих знаний было первоклассной стратегией со стороны Сакуры, раз уж она хотела его ранить. Она задела не только плоть, но и жизненно важный орган. Как он и говорил, ей это блестяще удалось.       Но и мазь оказалась действенной. Идея публично признать Цуки своим отпрыском была для него чем-то невозможным. Он никогда не верил, что Сакура простит его настолько, чтобы допустить это. А вот признать Цуки своим сыном ему хотелось всё сильнее. Ему было приятно ходить по деревне в качестве отца мальчика, открыто хвалить его рост и с гордостью улыбаться его достижениям. Но это была всего лишь миссия. Какаши хотел признать своего сына там, где это действительно важно, — в стенах Конохи. Для Сакуры даже подумать об этом означало, что она смирилась с его ролью в своей жизни. Это означало, что она терпит его присутствие. То, что Сакура согласилась на такое развитие событий, было подарком, который он никогда не думал получить. По правде говоря, он смирился с тем, что не заслужил этого. То, что её мнение о нём так сильно изменилось, Какаши было трудно понять.       Признание Сакуры в том, что она все ещё испытывает к нему чувства, тоже было неожиданностью. Какаши, конечно, знал о её влечении. Да и как он мог не знать? Он не ослышался в тот печально известный вечер в её спальне, несмотря на то, что её слова были заглушены старомодной одеждой, которая наполовину прикрывала его, когда он выглядывал из шкафа. А недавний поцелуй, который они разделили всего за несколько часов до его отлёта на Землю, подтвердил, что она хочет его. Но этому было простое объяснение: он был необычайно хорош в постели. Женщины обычно выкрикивали его имя в порыве страсти. Какаши не раз попадал в переделки, когда женщины делали это, будучи занятыми с другими партнёрами, через несколько месяцев после того, как они с ним встречались. Он был удивлён (и в то же время обрадован) тем, что Сакура выкрикнула его имя спустя несколько лет после их свидания на одну ночь, ведь столь долгая задержка была для него новым рекордом. Но Какаши списал её страстный крик на свою отточенную технику. Любовь тут ни при чём, решил он. У неё был Юки, который удовлетворял эти потребности. Она была счастлива в браке. Это должно было вытеснить те чувства, о которых она рассказала Какаши после того, как они оказались вместе в постели. Разве она не рассказывала ему, как сильно любила Юки и как сильно он любил её? Любящий муж зашил бы те раны, которые она получила в Конохе от отвержения. Юки бы вылечил её, изменил бы схему её неуместной привязанности. Для Какаши услышать, что она все ещё испытывает к нему чувства, и что эти чувства её смущают, было откровением.       Но ведь она не говорила «люблю», верно? Нет, по крайней мере, не в настоящем времени. Она лишь упомянула «чувства». Что имели в виду женщины, употребляя этот термин? Он решил, что это может означать что угодно. Может быть, её «чувства» были только физическими — телесная реакция, которую она не могла контролировать, как чихание или моргание. Идея животного магнетизма не была совсем уж нелепой, и если у животных есть феромоны, направляющие их взаимодействие, то вполне вероятно, что и у людей они тоже есть. Людей часто тянуло к тем, к кому они не должны были тянуться, если принять во внимание другие факторы. Разум и тело часто делали разные выводы из одного и того же стимула. Итак, он заставил её намокнуть. Неважно. Многие женщины возбуждали его, не так ли?       Какаши обдумал свои фантазии последних двух недель, а также свои реакции на местную обстановку. Последний риторический вопрос был уже не совсем верен, понял он. Изуми должна была справиться с этой задачей — она была голотипом большегрудой блондинки-бимбо — все его любимые черты, объединённые в один слегка приторный (но так жаждущий угодить) пакет. Но Изуми его не устраивала. Как, полагал он, и любая типичная стриптизёрша. Просто они уже не так интересны.       Какаши застонал от разочарования. Он не знал, что делать с Сакурой и с собственными чувствами к ней. Конечно, он хотел её, но в этом не было ничего нового. Подобные чувства он испытывал к сотням других женщин. Разница заключалась в том, что эти чувства прекращались, как только он совершал завоевание. Его мысли о таких женщинах никогда не заходили дальше одной-двух ночей. Каждую импровизированную любовницу он выбрасывал, как пустую бутылку сёчу, и переходил к следующей.       А что он чувствовал к Сакуре? Последние тринадцать дней он представлял её себе по ночам, в череде нарастающих снов. Он хотел её — таково было очевидное послание его подсознания. Это подтвердилось, когда он понял, что женщина в белом колпаке и красной шляпе — это она. Он хотел её для себя. Мысль о том, что такая крыса, как Карай, ищет то, чего не может заслужить, приводила его в ярость.       Какаши взглянул на прикроватный будильник. Его светящийся циферблат показывал полночь. Она уже должна была лечь спать. Она читала уже часа три, не меньше, пока он лежал в постели, пытаясь расслабиться настолько, чтобы заснуть. Но этого не происходило. Теперь было ясно, что он не сможет заснуть без неё. Он чувствовал себя как ребёнок, пытающийся заснуть в канун своего дня рождения, — невыполнимая задача, зная, что объект его желания находится в соседней комнате. Встав с кровати, он решил забрать её. Он заслужил хороший сон, и то, что она лежала рядом с ним, было наиболее вероятным способом его достижения.       — Сакура? — она заснула, заметил он, входя в небольшую гостиную, обставленную мебелью, доставшейся от Катаямы-сенсей. Сакура лежала на клетчатом диване в стиле вездесущих подвалов, на её груди лежал толстый том под названием «Яды — строение, действие, лечение и профилактика». Неудивительно, что она заснула. Он мысленно пометил, что в следующий раз, когда его будет мучить бессонница, одолжит эту книгу. Наверняка она помогла бы решить проблему, с которой он столкнулся сегодня. Он улыбнулся, заметив её лицо, полуоткрытый в расслаблении рот. Она выглядела умиротворённой, несмотря на яркий свет лампы для чтения, стоящей на страже рядом с диваном.       Какаши опустился рядом с ней на колени, убрал книгу и осторожно потряс её, пока она не открыла затуманенные глаза.       — Что случилось? Почему ты не спишь? — спросила она, задыхаясь.       — Иди в постель.       Она села и потянулась, одеяло упало с её плеч на пол. Чёрт возьми, она выглядела сексуально в его боксёрах. Они низко сидели на её бёдрах, так как были немного великоваты, что его вполне устраивало. Возможно, они сползут ещё ниже, когда она встанет. Изгиб её плоти был соблазнительным, заставляя его взгляд задерживаться на ней дольше, чем следовало. Он улыбнулся. Он не жалел, что украл её ночную одежду. Гораздо лучше, что на ней его одежда, а не одежда какого-нибудь покойного мужа.       — Мне здесь удобно, — проговорила Сакура осипшим от сна голосом. — А ты устал. Разве ты не хочешь, чтобы кровать была в твоём распоряжении и ты мог вытянуться? — она потянулась за одеялом, но он выхватил его у неё и начал сворачивать.       — На этом диване неудобно. Иди в кровать.       — Какаши…       — Сакура, мы же договорились. Это часть нашего прикрытия. Ты так… жёстко отреагировала на меня. Мы не можем показаться в таком виде на людях.       — Ты слишком много волнуешься. Никто не подумает, что мы не женаты. И, честно говоря, я привыкла спать одна.       — Чушь. Даже если бы это было правдой, ты бы ни за что не спала здесь так же хорошо, как в своей собственной постели.       — Мне было хорошо, пока ты не разбудил меня, не так ли?       Он сощурил глаза.       — Ты проснёшься с затёкшей шеей и больной спиной.       — Я буду в порядке. Уходи.       Он схватил её за руку и попытался стащить с узкого дивана. Она тут же выдернула руку обратно, удивив его силой, которую дала ей чакра. Ей не потребовалось даже мгновения, чтобы призвать его. Какаши внутренне усмехнулся. Сегодня днём в додзё ей ничего не угрожало. Любой нападающий был бы превращён в кучу собачьего мяса в считанные секунды.       — Можешь издеваться надо мной со своей диковатой силой, но я не позволю тебе спать здесь, Сакура, — безрезультатно заявил он. Почему она пытается отнять у него то маленькое, невинное удовольствие, которое он получал от того, что делил с ней постель?       — Ну, ты явно не можешь здесь спать. Ты слишком высокий. Серьёзно, иди в постель, — она улыбнулась ему, пытаясь, как он догадался, смягчить удар. А может быть, она пыталась отвлечь его, потянувшись за одеялом. Он выдернул его обратно из её рук.       — По крайней мере, скажи мне, что происходит, — он бросил одеяло через всю комнату и опустился на диван. На данный момент он был побеждён, но не побеждён.       Сакура отводила взгляд, казалось, что детали пёстрой клетчатой ткани дивана её интересовали больше, чем его лицо. Это было мягко говоря оскорбительно, подумал он, учитывая низкое качество ткани с кошачьими царапинами.       — Ты не понимаешь, да? Я знаю, что для тебя это просто работа — держать меня за руку, целовать меня или что-то ещё, но я не могу разделить эти две вещи.       — Какое это имеет отношение к тому, чтобы лежать рядом со мной в постели? Это совершенно невинно — товарищи по команде делают это постоянно. Я же не собираюсь нападать на тебя во сне.       — Я знаю это. Я доверяю тебе, Какаши, несмотря на то, что ты можешь подумать. Но… мне нужно, чтобы ты помог мне забыть тебя. Я знаю, это звучит безумно, и я знаю, что это делает меня самым жалким оправданием куноичи, но я не могу сделать это, когда ты прикасаешься ко мне, или даже рядом. Тело не позволяет. Это сбивает меня с толку. Когда ты поцеловал меня той ночью под ивой, это казалось таким реальным. Я знаю, что это было не по-настоящему — просто какой-то глупый урок, который ты пытался мне преподать. Но я чувствовала себя иначе. Так что позволь мне…       — Я не могу прикасаться к тебе? — он не смог скрыть недоверие в своём голосе. — Вот так? — он схватил её за руку. — То есть мне нельзя это делать?       — Пожалуйста, Какаши. Я пытаюсь быть честной и откровенной с тобой. Я пытаюсь сделать так, чтобы между нами всё наладилось. Разве ты тоже этого не хочешь?       — Я понимаю, — он резко ушёл, захлопнув за собой дверь спальни, но вскоре снова открыл её.       — Это сработает, не так ли? Проблема решена — никаких прикосновений.       Он провёл её в комнату, плотно закрыв за ними дверь. Он соорудил барьер между двумя сторонами кровати, достаточно высокий и широкий, чтобы он оставался непробиваемым в течение всей ночи. Её сторону отделял валик из свёрнутых одеял, а единственное покрывало он заменил отдельным постельным бельём.       — Так тебе не придётся прикасаться ко мне, и мы оба сможем отдохнуть. Договорились? — он изо всех сил старался скрыть обиду, звучавшую в его голосе. Она зашла слишком далеко. Нелепо было думать, что лучший способ забыть его — это избегать телесных контактов. Это было ещё более нелепо, если учесть, что больше всего на свете он сейчас хотел телесного контакта с ней, где бы то ни было.       Такова ирония судьбы, утешал он себя. За всё, что ты получаешь, приходится платить.       — Спасибо, Какаши. Но ты же знаешь, что мне было бы хорошо на диване.       — Извини, но это неприемлемо. А теперь ложись в постель. Уже поздно, и я устал.       — Да-да.       — Уважение. Мне это нравится, — Какаши ухмыльнулся, забираясь в постель.       — Осторожно, — тихо сказала она.       Он тихонько рассмеялся. Он просто не мог ничего с собой поделать. Было так приятно нажимать на эти кнопки. ***       Он ошибался насчёт «отдыха». Он не мог спать, когда она была рядом с ним, без барьера, разделяющего их. Он чувствовал её запах. Пьянящий аромат лаванды, смешанный с розами, опьянял. Это было иронично, поскольку она носила лаванду для того, чтобы она успокаивала и её, и её пациентов. На него же она оказывала прямо противоположное действие.       Какаши уткнулся лицом в подушку и глубоко вдохнул. Здесь тоже пахло ею. Видимо, она не успела сменить постельное белье до его прихода. И это было хорошо. Ему нравилось спать в её постели, касаясь ткани, которая касалась её. Ему придётся сменить боксеры, которые он ей подарил. Поскольку он купил несколько пар, это было несложно. Он просто достанет один из её чистого белья перед тем, как отправиться в следующую поездку. Он усмехнулся, осознав собственную хитрость. Это была гораздо лучшая идея, чем кража одежды, которую она наверняка не заметит. Конечно, шорты будут пахнуть стиральным порошком и отбеливателем, в отличие от знакомо пахнущей майки, которую он стащил раньше. Но и того, что было рядом с ней, будет достаточно, решил он. Он был уверен, что она заметит, если он украдёт использованную наволочку или простыню с их кровати. Похоже, она вела учёт таких вещей. Какаши мимолётно подумал о том, чтобы оставить себе старую майку Сакуры. Он живо представлял себе её, когда прижимал к лицу изношенную ткань. Но прятать вещь в рюкзаке было бы слишком хлопотно. Придётся сжечь её как можно скорее.       Проклятье. Он хотел прикоснуться к ней. Ему это было необходимо. Он скучал по тому, что, проснувшись, обнаруживал её прижавшейся к нему или, что ещё лучше, завёрнутой в его объятия. Он скучал по её лёгким извиваниям при пробуждении, по стонам, которые вырывались из её губ, когда она прижималась к нему в последние минуты перед тем, как встать с постели, и даже по её изумлённому виду, когда она понимала, с кем именно обнималась, или по тому, как случайно натыкалась на его утреннюю эрекцию. Не то чтобы это было всегда. Иногда — часто в течение недели перед его отъездом — она просто скатывалась с кровати, как будто ничего не произошло. Но на следующую ночь она всегда снова оказывалась в его объятиях.       Сейчас она должна быть в его объятиях. Между ними всё наладилось — они наконец-то решили все свои проблемы. Чёрт бы побрал её и её потребность забыть его. Она не могла прийти в самое неподходящее время. Он был здесь, переполненный неудовлетворённым желанием, а она решила возобновить свои обеты фригидности. Ну, во всяком случае, фригидности по отношению к нему. Карай, вероятно, был совсем другим.       Ублюдок.       Его раздражало — нет, совершенно выводило из себя — то, что у Карая может быть шанс на Сакуру. Конечно, она говорила, что в ней нет никакого влечения, что её интерес исключительно деловой, но это не могло удержать такого дна, как он. Какаши было очевидно, что Карай считает женщин спортом. Он тоже был из тех, кто охотится за замужними женщинами, причём не обязательно несчастными. Вероятно, соблазнить счастливую в браке и ничего не подозревающую домохозяйку было для него сложной задачей. Какаши доверял Сакуре в том, что она будет вести себя профессионально. Она знала, что стоит на кону в этой миссии и насколько важно их прикрытие. И, несмотря на критическую оценку собственных навыков куноичи, Какаши знал, что она умеет находить общий язык с другими людьми. Это была одна из тех черт, которые делали её таким превосходным медиком. Короче говоря, она была непревзойдённым профессионалом. Но несмотря на это, а также на то, что она была замужем, её невежество в вопросах взаимоотношений между мужчинами и женщинами порой давало о себе знать. Человеку, подобному Караю, не составило бы труда воспользоваться ею.       Сакура могла легко защититься от нежелательных приставаний — для куноичи её уровня это не было проблемой. А благодаря почти мгновенному контролю чакры она могла обезвредить любого потенциального совратителя. Но Карай не стал нападать на неё: было очевидно, что это не в его стиле. Он был гладким, и, что ещё важнее, умел читать ситуацию. Сакура видела в нём маленького потерянного мальчика, которому отчаянно нужен друг, с которым можно поговорить. Но это было лишь потому, что Карай понял, что такая тактика сработает на ней. В замкнутом пространстве комплекса, где не было потенциальных завоевателей, он вёл себя совершенно иначе. Там он мог дать волю своей хвастливой и женственной натуре. Эта его часть получала огромное удовольствие, рассказывая другим о своих сексуальных подвигах и специфических стратегиях, которые он использовал, чтобы затащить женщину в постель. В своих обеденных монологах Карай рассказывал о многих из них: о брошенном парне, вдовце, неизлечимо застенчивом девственнике, даже о мужчине, не уверенном в своей сексуальности. Какаши раздражало, что Карай взял эти прототипы со страниц одной из лучших работ Джирайи — «Ича, ича, тактика». Но Джирайя описывал их только для развлечения. Конечно, он не ожидал, что его роман будет использован в качестве руководства по эксплуатации женщин.       Какаши должен был подстроить ситуацию так, чтобы Сакура сама увидела, что за человек Карай. Он мог бы стоять в стороне, наблюдая за тем, как опадают чешуйки с её глаз, и утешительно похлопывать её по плечу, когда она придёт к нему, чтобы признать, что он был прав с самого начала. Это было бы приятно. Возможно, она упала бы в его объятия с опустошённым выражением лица и стала бы искать у него утешительных слов. А ещё лучше, если ей станет уютно в его объятиях и она даже будет иногда стремиться к нему.       Он подавил рвущийся наружу самоуничижительный смех и громко фыркнул так, что мог бы разбудить Сакуру, если бы она не спала так крепко. Кого он разыгрывал? В реальной жизни это никогда бы так не произошло. Скорее, она разозлилась бы на него за то, что он её подставил, и решила бы, что это Карай её обидел. Она разыщет этого скользкого недочеловека и сделает всё возможное, чтобы утешить его. Какаши невольно вздрогнул от такого воображаемого оскорбления. Именно поэтому он не рассказал ей о роли Карая в краже её одежды. Он, конечно, усугубил её беспокойство, позволив ей думать, что странствующий точильщик ножей был в их доме, но он не видел причин уличать себя, в то время как Карай оставался невиновным, и уж точно не тогда, когда он знал вероятный результат такого признания.       Хотя копирующий ниндзя получал удовольствие от спарринга с Сакурой и наслаждался их словесными выпадами в адрес друг друга, он устал от её затаённой злобы на него. Сегодняшний вечер стал переломным в их отношениях. Она наконец-то отбросила свои чувства. Проблема заключалась в том, что она зашла слишком далеко. Она полностью исключила возможность того, что у него есть чувства.       Не то чтобы он имел представление о том, что это за чувства.       Она медленно и неумолимо сводила его с ума: это было всё, что он мог определить. Он хотел её, но не знал, как заставить её прийти к нему. Раньше это никогда не было проблемой. Ему никогда не приходилось сталкиваться с мыслью о том, что он хочет женщину, которую не может иметь. Правда, женщины, которыми он себя окружал, были не самыми разборчивыми, но он никогда не был единственным мужчиной в баре, желающим перепихнуться. Несмотря на это, он всегда выбирал первым.       Но с Сакурой не сработало бы ни обаяние, ни удачно подобранная фраза. Ей это было не нужно, и, насколько ему было известно, она никогда этого не делала. Она никогда не была из тех, кто выставляет себя напоказ, как утренний улов в рыбной лавке на углу. Она никогда не терпела блуждающих, оценивающих взглядов, не говоря уже о прощупывании плоти. Когда-то ей явно хотелось большего. Теперь же казалось, что она вообще ничего не хочет. Во всяком случае, не от него.       Какаши перевернулся на спину и посмотрел на свою соседку по кровати. Было слишком тепло для одеял, даже несмотря на лёгкий ночной ветерок. Сакура лежала, раскинувшись на одеяле, перекинув одну ногу через импровизированный барьер, который он соорудил. Какаши улыбнулся, заметив силуэт тонких волос в тусклом свете, отбрасываемом лампой в ванной. Она не потрудилась побрить верхнюю часть бедра. Не то чтобы в этом была необходимость — её бледно-розовые волосы были достаточно незаметны, чтобы при желании можно было обойтись без бритья. Он сел и осмотрел её голень. Её чистая, гладкая поверхность вызвала ещё одну улыбку. Он знал, что женщины бреют все ноги, когда ожидают, что все они будут обнажены. То, что Сакура этого не сделала, говорило не только о том, что она немного поленилась, но и о том, что она не собиралась позволять Караю видеть их целиком. Улыбка Какаши переросла в оскал. Он доверял ей, конечно, но эта маленькая деталь утешала его.       У неё действительно были красивые ноги, идеально пропорциональные и довольно длинные для её общего роста. Она была бы просто великолепна в туфлях на шпильках, предпочтительно чёрных, и короткой кожаной юбке. И, возможно, в белой хлопчатобумажной рубашке, расстёгнутой и завязанной чуть ниже груди. Волосы она уложит в свободный пучок, закрепив его парой карандашей, а на шее у неё будут болтаться очки-полумесяцы. Да, она определённо будет выглядеть хорошо в образе озорной библиотекарши. Это, безусловно, соответствовало бы её книжному характеру.       Но когда она спала, то была совсем не похожа на библиотекаршу и уж точно не н шаловливую. Её лицо было полностью расслаблено, на нём не было видно вертикальной линии, которая появлялась между бровями, когда она была разгневана. Её губы были слегка раздвинуты, ресницы длинные и тёмные, над гребнем щёк. В её взгляде и изгибе рта он увидел немного от Цуки. Это делало её ещё более привлекательной.       Футболка, которую она надела в постель, была немного маловата для дневного ношения и плотно обтягивала явные изгибы её грудей и их затвердевшие от трения соски. Футболка немного приподнялась, обнажив под низкими шортами полосу отлично тонизированных мышц. Никаких растяжек не было видно — она выглядела так, словно никогда не рожала. Это было неудивительно. Куноичи так заботились о своём теле, что через несколько недель после родов возвращались в прежнюю форму. Однако от этого её телосложение не становилось менее восхитительным. И его боксеры — они так хорошо на ней смотрелись. Он сомневался, что сможет смотреть на свои собственные трусы, не думая о том, как она их надевает.       Интересно, что один лишь взгляд на неё мог так подействовать на него. Рука Какаши поползла к его собственным боксерам, и он ненадолго задумался о том, что Сакура может проснуться и застать его на месте преступления. Он знал, что в течение многих лет, проведённых в походах в тесных помещениях, это было необходимо, но его беспокоило, что кровать может пошатнуться. Он мог бы легко встать и уединиться в ванной, но ему хотелось смотреть на неё и наслаждаться её нежным образом. Это сделало бы опыт по крайней мере в десять раз более приятным, поскольку он знал, что её реальный образ превзойдёт любую картину, нарисованную в его воображении. Однако если она проснётся, он никогда не услышит конца этого, особенно если учесть их предыдущий разговор. Она воспримет это не просто как удовлетворение мужчиной базовой потребности, а как некое сексуальное домогательство. Хуже того, она наверняка назовёт его извращенцем.       Какаши со вздохом поднялся с кровати и направился в ванную. Придётся просто представить её. Но чем это отличалось от последних двух недель?       Он действительно не мог ничего с собой поделать. Пока настоящая Сакура была в постели, а он торчал в соседней комнате, ничего не получалось. Одного воображения было бы недостаточно, чтобы справиться с задачей. Какаши скривился от дискомфорта, стоя перед раковиной в ванной и снимая привычные очки. Казалось, они приварились к его глазным яблокам. Наверное, ему давно следовало поговорить с Сакурой о правильном уходе за глазами. Покончив с этим, он уставился в зеркало. С двумя одинаковыми глазами его лицо выглядело гораздо более симметричным. Он едва узнавал себя без линз. Он пожал плечами, выключил выключатель и слегка приоткрыл дверь, дав глазам минуту, чтобы привыкнуть к внезапной темноте. Несовершенный Какаши нравился ему больше, чем голубоглазый, несмотря на несоответствие лица. Его несовпадающий глаз тысячи раз спасал ему жизнь, и он пригодился ему во множестве случаев.       Отлично. Благодаря Шарингану он теперь мог видеть её отчётливо. Его многочисленные томоэ собирали больше света, чем полностью расширенный кошачий глаз, хотя в остальном его конструкция была похожа. Как и у обычной домашней кошки, глаз Учихи имел светоотражающий компонент, позволявший ему видеть в темноте детали, которые обычный глаз мог бы пропустить.       Например, он мог видеть её длинные ноги, уже не перекинутые через сооружённую им подставку, но по-прежнему раздвинутые в стороны. Её кожа имела кремовый оттенок, как у предмета, рассматриваемого при лунном свете: её фарфоровое совершенство не было запятнано шрамами или синяками. За исключением, конечно, плоти чуть выше запястья. Он пожалел, что нанёс этот удар. Хуже того, когда она потянулась и повернулась в кровати, он, как и опасался, ударил её выше бедра. Образовался синяк размером с канталупу. Придётся напомнить ей, чтобы она обработала его утром. Это не может быть приятно.       На мгновение Какаши почувствовал себя ошарашенным, глядя на её лёгкие повреждения, но лишь на мгновение. Её поза была слишком привлекательной, чтобы его мысли не вернулись к причине, по которой он отправился в ванную. Его прекрасно скрывала окружающая темнота и дверь ванной, и он был уверен в своей способности двигаться в полной тишине. Наблюдая за тем, как её рука бессознательно скользит под футболкой, он не мог удержаться от того, чтобы не пошевелить собственной рукой в такт. Если бы только она была голой. Ну, эту часть ему пришлось бы представить.       Он видел её раздетой, а себя рядом с ней, ласкающим её, пробующим её плоть на вкус. Он представил себе её горластые стоны наслаждения, когда он проводит губами по каждому квадратному сантиметру её кожи, едва касаясь её, но его дыхание заставляет её плоть трепетать и напрягаться, а каждый волосок вставать дыбом. Он притворялся, что дразнит её, отстраняясь, когда она пыталась приласкать его, пока она не взмолилась, чтобы он прижался к ней, вошёл в неё.       Тогда он подчинился ей, быстро вошёл в неё, и она застонала от удовольствия, обхватив ногами его бедра, чтобы прижать к себе. Он представлял, что она мокрая от желания, и её готовность была очевидна не только по её плотскому взгляду, но и по её мольбам о том, чтобы он оседлал её сильнее и глубже. Он не мог сдерживаться, да и не хотел. Он дал ей все, что она хотела, а потом…       Какаши язвительно улыбнулся, переведя дыхание. Это заняло гораздо меньше времени, чем он ожидал. Обычно ему нравилось доводить фантазию до конца, чтобы получить от неё максимальную отдачу. Но это было слишком, учитывая, что женщина, о которой он мечтал уже две недели, лежала всего в паре метров от него.       Какаши закрыл дверь в ванную и через несколько минут снова открыл её, чтобы увидеть Сакуру, сидящую прямо в кровати.       Чёрт. Как она его услышала? — Ты очень предсказуем, знаешь ли, — на её губах заиграла нелепая улыбка. - Сакура? Что-то случилось? - в такой ситуации лучше всего прикинуться дурачком, инстинктивно понял он. Она ни за что не согласится с тем, что его маленькая демонстрация была аналогична той, свидетелем которой он стал. Она ведь не знала, что он был в комнате, когда устраивала представление. Проклятье. Он не хотел больше спорить.       — Ты мог бы прийти ко мне. Я бы сделала всё возможное, чтобы помочь тебе.       Что?       — Я могу объяснить…       — Я знаю, что тебе больно, — перебила она, и Какаши наконец понял, что происходит. Он придвинулся к ней ближе и убедился, что её глаза расфокусированы. Его рука, помахавшая перед её лицом, не произвела никакого эффекта.       Она разговаривала во сне.       Какаши с облегчением перевёл дыхание, а затем с любопытством поднял бровь. О чём же она говорила?       — Твоя мама сказала мне, что так будет.       Очевидно, она говорила не о Карае и уж точно не о нём.       — Это нормально, что так происходит. Это обычное дело на годовщинах. Тебе не нужно скрывать это, Юки.       Юки? Она вспомнила о забытой годовщине? Или у него были какие-то проблемы с этим?       — Я знаю. Я знаю, что ты всё ещё любишь Джун. Не отворачивайся. В том, чтобы владеть своими чувствами, нет ничего плохого. Нельзя ждать, что они умрут только потому, что… Разве ты не думаешь, что когда-нибудь вы снова будете вместе? Я думаю, вы найдёте друг друга, — она прижалась к подушке и коротко поцеловала его в голову, если, конечно, таковая имелась.       Какаши заметил, что она не выглядит грустной, хотя на её лице читалось беспокойство. Неужели она действительно влюбилась в мужчину, все ещё привязанного к своей покойной жене? Боже, она была мазохисткой. Или это так, или у неё был самый плохой вкус на мужчин.       Но она говорила, что любила Юки, а он любил её. Какаши был уверен в этом. Он также был уверен, что она не лгала ему — эти слова были слишком пылкими и неподготовленными.       Но ведь существует множество видов любви, не так ли? Романтическая, безответная, материнская, сестринская. Может быть, у них с Юки не было романтических отношений? Это, конечно, объясняло бы её небрежные поцелуи, а также общее нежелание, чтобы к ней прикасались. Взгляд, которым она только что одарила призрачного Юки, не был взглядом безответной любви. В нём не было ауры самозабвенного мученичества — Какаши достаточно хорошо знал Сакуру, чтобы понять, как она выглядит, когда надевает эту мантию. Этот взгляд больше походил на выражение лица, которое она принимала, помогая тяжело больному пациенту, — сострадание и понимание, смешанные с яростным желанием помочь любым способом. Более того, поцелуй в подставку был явно несексуальным. Какаши видел, как она так же целовала Цуки. Это была забота, почти материнская.       Бедная Сакура. Она вышла замуж за слепого человека, влюблённого в другую. Неужели Какаши действительно так сильно повлиял на неё?       Копирующий ниндзя снова скатился с кровати и поплёлся в гостиную, чтобы найти огромный том, который Сакура читала вечером. Он никак не мог заснуть без её помощи. В голове всё кружилось от переизбытка информации.       Он был рад оказаться дома, как он и знал, но он был полностью дезориентирован новым ландшафтом её отношения к нему и новой информацией о ней. Как будто мебель переставили, а ему завязали глаза. Какое-то время он будет спотыкаться, ударяясь голенями об изменившиеся ориентиры их отношений.