Книга пяти колец

      Какаши оказался гораздо лучшим актёром, чем она думала. Намного, намного лучше. Она не понимала, что его опьянение — это притворство, пока он не затащил её в переулок и не поцеловал. До этого момента она была уверена, что он был в стельку пьян. Его речь была невнятной, взгляд расфокусированным, а походка небрежной, когда он тащил её через парк в сравнительную темноту близлежащих улиц. Он шёл, спотыкаясь, как это часто бывало в приёмном покое больничной реанимации, — шатающаяся походка, которая, на её взгляд, свидетельствовала о степени его опьянения лучше, чем любой известный ей тест на трезвость.       И конечно же, от него воняло дешёвым алкоголем. Вонь шушу, казалось, исходила из его пор, как будто он забальзамировал себя этим напитком. Дымный, землистый запах был слишком сильным, и от него едва не начинало тошнить. По крайней мере, от него не пахло рвотой. Она должна быть благодарна за мелкие услуги, сказала она себе, пытаясь понять, что послужило толчком к тому, что он стал распадаться на части.       В последнюю неделю их совместной жизни он выглядел счастливым, был более чем вежлив с ней и, как обычно, радовался, что находится рядом с Цуки. Может, всё дело в её признании? Может, он не мог смириться с мыслью, что у неё всё ещё есть чувства к нему, хотя она и пытается с ними покончить. Но это было не совсем логично. Он разозлился, когда она сказала, что не может спать с ним в одной постели, и приложил немало усилий, чтобы пресечь её попытку заснуть в одиночестве. Для неё было очевидно, что одно маленькое действие — вернуть её в их постель — расставило все по своим местам в его сознании. Так что же с ним теперь не так? Что-то случилось в Ветре? Убийство прошло неудачно или давно забытое воспоминание было вызвано чем-то, что он видел или сделал?       С тех пор как они оказались в деревне, он ни разу не прикладывался к бутылке, если не считать той первой ночи. Насколько ей было известно, нет. Может, он и пил, пока был с Изуми, но это было очень сомнительно. Какаши предпочитал не терять рассудок во время миссий. Что-то здесь было очень странным: факты никак не складывались в единое целое.       Сакуре, конечно, не понравилось выражение лица Какаши, когда он оттаскивал её от Карая. Она не считала его злобным пьяницей, но, похоже, ошибалась. Судя по ужасному хрустящему звуку, который она услышала за несколько мгновений до этого, Какаши точно сломал Караю как минимум несколько костей. Она надеялась, только пальцы — эти кости легко вправить, в отличие от пястных.       Она, конечно, была в ярости — в ярости от того, что Какаши счёл нужным спасти её от Карая, и в ярости от ревности, которую он излучал. Но пьянство его просто огорчало — она думала, что он уже отошёл от этого, хотя бы ради Цуки.       А потом Какаши прижал её к грубой кирпичной стене переулка и поцеловал. Она сразу же поняла, что неправильно истолковала ситуацию. Он не был пьян. Его дыхание было чистым, с лёгким привкусом васаби, поджаренных нори и знакомого запаха свежевыловленной рыбы, но больше ничего. Он никак не мог быть пьян — у человека с таким резким запахом, как у него, должно было быть соответствующее дыхание. Слова копирующего ниндзя, прошёптанные грубым голосом, когда он погладил её по шее щекой, огрубевшей от дневного роста бороды, подтвердили её вывод.       — Подыграй мне. Побудь немного в гневе, но потом мы должны устроить шоу.       — Что?       Устроить шоу?       Сакура достаточно пришла в себя, чтобы ответить на его предложение так, как он просил.       — Отвали от меня, идиот! — она подкрепила этот возглас своевременным толчком. — Ты пьян. Ты обещал мне, ты обещал Цуки.       — Не впутывай в это нашего сына, — прорычал он в ответ, причём довольно громко.       — Что происходит? — её вопрос прозвучал тихо, но был пронизан смятением и неотложными чувствами.       Он проигнорировал её, и она постаралась не вкладывать слишком много силы в следующий удар. Однако любому наблюдателю он показался бы неплохим ударом. И она поняла, что за ними наблюдают. Куноичи различила по меньшей мере пять человек поблизости: одного на пожарной лестнице в двух часах, одного дальше по переулку и троих на улице, идущей перпендикулярно узкому переулку, на котором стояли они с Какаши. Им было хорошо видно, что происходит. Переулок не освещался фонарями, но полная луна играла в прятки на затянутом тучами небе. Временами их освещал лунный свет, почти в два раза более яркий, чем в пасмурный день, но холодный и голубоватый.       — Ты здесь ни при чём. Что даёт тебе право так нападать на человека? — Сакура надеялась, что была на верном пути. Ей было интересно узнать, что он ответит. Она не могла понять, почему он считает уместным вмешиваться в её социальную жизнь.       — Я уехал на неделю, а моя грёбаная жена не может на себе удержать трусики? — грубые слова Какаши прервали её мысли, как призыв строителя к случайной прохожей женщине. Она вздрогнула, когда он схватил её за юбку и провёл рукой по бедру. — Ты побрилась для него? Чёрт возьми, женщина!       Почему, чёрт возьми, Какаши должно было волновать, брила ли она ноги? Конечно, она брила — юбка была короткой, и, кроме того, на улице было жарко. Гладкая кожа чувствовала себя гораздо комфортнее в гнетущей, ветреной жаре, в которой они находились последнюю неделю. Но, похоже, он не собирался останавливаться на грубых и громких комментариях. Какаши ухватился за боковую резинку стрингов и резко потянул, пока она не порвалась. Он повторил это движение с другой стороны, а затем рывком отбросил одежду в сторону. Сакура, слегка ошарашенная, смотрела, как крошечное одеяние порхает по земле, словно приземлившаяся бабочка. Это были дорогие и одни из немногих хороших трусиков, которыми она владела. Он узнает об этом позже, как только закончится этот фарс.       — По крайней мере, ты их надела.       Эта невесёлая фраза вывела её из себя.       — Чёрт возьми, «женщина»? Что, твою мать, с тобой не так? Как ты смеешь так со мной разговаривать? Я не твоя собственность, чёрт тебя побери! — ей не нужно было разгонять смятенные эмоции, которые она выражала. Сакура была уверена, что в его глазах мелькнуло разочарование. И, несмотря на то, что Сакура осознавала его превосходное актёрское мастерство, она не могла расценить эту враждебность по отношению к ней иначе, чем реальную. Должно быть, случилось что-то ужасное, что заставило его вести себя подобным образом.       Руки Какаши встретились с плечами Сакуры, и он с силой прижал её к стене, а его губы прижались к её губам. Сакура почувствовала, как осколки истлевшего кирпича заскрипели по её спине, и снова задалась вопросом, почему Какаши, похоже, перестарался. Ей было интересно, как далеко он планирует зайти в этом шоу.       Это не могло быть актёрской игрой. Если так, то это отличалось от всего, что она видела от него раньше. Он притворялся, когда целовал её две недели назад, и тогда он полностью её одурачил. Она сделала ошибочный вывод, что он испытывает к ней чувства, и несколько дней после этого боролась с унижением. Но если то проявление таланта было мастерским, то это было гениальным. Если бы она была наблюдателем, а не участником этой сцены, ей пришлось бы сделать вывод, что Какаши — обиженный муж, рогоносец, разгневанный неверностью жены, а также человек, не способный контролировать свой прилив страсти.       Она снова недооценила его. Конечно, Какаши был искусным актёром. Невозможно прожить тридцать с лишним лет в качестве шиноби, не обладая значительными навыками во всех сферах. Сакура задавалась вопросом, сколько раз он попадал в подобные ситуации, принимая новый облик и погружаясь в него настолько полно, что, казалось, становился другим человеком.       Мягкое шипение прервало её гипотезы.       — Вкладывай себя в это, Сакура. Не стой, как пугало, — громкость голоса Какаши возросла на несколько децибел, когда он схватил её за ногу и потянул к себе, а затем прижался к ней бёдрами. — Он был хорош, Сакура? Он тебе понравился? — она понимала, что говорит это для публики, но не могла не почувствовать, что эмоции, скрывающиеся за этим вопросом, были настоящими.       — Я не… - её глаза умоляли его, призывая объяснить причину этой сцены. Если он играет, то для этого должна быть какая-то причина. Это не могла быть простая ревность — Какаши был очень сдержан.       Он снова настойчиво поцеловал её, и когда его язык проник за пределы её губ, она отступила, с готовностью позволяя ему войти. Даже когда он вёл себя как разъярённый хам, он был необычайно привлекателен. Если поцелуй Караи был непристойным в своей фамильярности, то в поцелуе Какаши ничего подобного не было. Этот поцелуй был желанным, хотя и ошеломляющим в своей неумолимой интенсивности. Сакура почувствовала, что тает, что её решимость улетучивается, как воск из свечи. Даже когда он действовал, она не могла сопротивляться.       Однако она собрала всю свою решимость для последнего рывка.       — Скажи мне, — тихо потребовала она. — Скажи, что здесь происходит, или я не буду с тобой играть.       Глаза Какаши сузились, и он ответил таким же мягким голосом, но с неожиданно жёсткими нотками.       — Ты будешь подыгрывать, Сакура. Я твой начальник, и это прямой приказ.       — Но…       — Ты ведь кое-что забыла мне сказать, не так ли? — он посасывал её шею, пока говорил, и она не могла не наклонить голову, чтобы позволить его губам продолжить свои исследования.       Но что она могла забыть ему сказать? Она упоминала о каждой крупице информации, полученной во время медицинских осмотров жителей деревни, но из досужих сплетен и домыслов, которыми были наполнены эти разговоры, мало что вышло.       — Подумай, Сакура. Подумай о своём муже.       — Юки? — она произнесла это слишком громко и покраснела, осознав это.       — Называй меня так, — пробормотал он, переместив своё внимание на мочку её уха. Она и не подозревала, что этот полубесполезный кусок плоти является эрогенной зоной. — Этот аспект нашего прикрытия давно исчерпан. Изуми знает, и твой драгоценный Карай тоже, — он едва не выплюнул последнее имя, и ярость посыпалась из его голоса, как яд.       — А как же Юки? — её шепчущий голос стал ещё громче.       О, Боже, только не это. Не может быть…       — Ты поставила под угрозу миссию, Сакура. Ты и твоя глупая, эгоистичная гордость. Так что не жалуйся на то, что будет дальше. Мы должны это сделать, — он потянул за бантик, завязывающий её топик на шее, а затем разорвал чёрную шёлковую ткань, облегающую её грудь.       — Ааа… — странная смесь отвращения и желания овладела ею: отвращение от того, что за ней наблюдают, очевидно, коллеги Какаши или, возможно, другие наёмные головорезы Изуми, и желание в ответ на то, как Какаши мастерски лижет и сосёт её плоть. Он нежно прикусил её, и она расплавилась ещё сильнее. Он был так хорош в этом. Она хотела сопротивляться ему, но тело взбунтовалось. Казалось, оно запрограммировано реагировать на малейшее его прикосновение.       Она знала, что будет дальше — хотя она никогда раньше не играла классическую роль куноичи, она была хорошо подготовлена к этому. Урок за уроком на занятиях куноичи, через которые она прошла ещё девочкой, шаг за шагом объясняли, как правильно соблазнять и быть соблазнённой, восторгаться и быть восторженной. Она заучивала движения и слова, пока не стала повторять их наизусть. Она знала, под каким углом выгибать спину, каким тембром голоса стонать и какие слова лучше выкрикивать, имитируя мощную кульминацию. Она знала эту роль наизнанку, как и все остальные аспекты своей профессии. Но она всегда надеялась, что, если и когда возникнет подобная ситуация, она сможет вести себя профессионально. Но в данном случае это было невозможно. Она не могла вести себя рядом с Какаши — любая реакция на него была бы слишком реальной, а это было недопустимо, учитывая их нынешний сценарий. Она отчаянно хотела забыть его. Но если она полностью примет участие в сцене, которую он разыграл, Сакура боялась, что их танец вернёт их в начало отношений. Сакура не хотела вновь пережить тот момент, когда она совершила ошибку, упомянув о своих растущих чувствах к нему, после чего оливково-зеленое и темно-синее пятно Какаши стремительно метнулось к ближайшему выходу. Она не могла поступить так ни с собой, ни с Цуки.       Он разминал одну грудь, поглаживая другую, покусывая и потягивая за налившийся сосок, вызывая неподдельные стоны. Его незанятая рука задрала юбку до бёдер, почти полностью обнажив её перед их скрытой аудиторией. Из одежды на ней остался только круг из скомканной ткани вокруг талии и туфли на слишком высоком каблуке. Какаши сильнее прижал её к стене, скребя спиной о грубый раствор и кирпичи с острыми краями, но она не обращала внимания на ощущение раздираемой кожи и влагу крови, которая, несомненно, просачивалась на поверхность её плоти. Её чувства были заняты другим — блаженством. Его свободная рука провела по другому бедру и обхватила его, и она тихонько застонала, когда его пальцы нащупали влагу между её ног.       Он поднёс руку к губам и медленно облизал каждый палец, пристально глядя на неё.       — Это для меня или для Карая? Ответь мне.       — Это для тебя, — прошептала она.       — Громче. Скажи мне, что ты хочешь меня, а не эту змею.       — Я… хочу тебя, — она изо всех сил старалась проецировать свой голос, и ей хотелось, чтобы квинтет, наблюдающий за ними, вдруг устал от их живого секс-шоу.       — Хорошо.       Она услышала звон расстёгивающейся пряжки его ремня и мягкий металлический звук расстёгивающейся молнии. Он действительно собирался довести дело до конца. Она понимала, что это необходимо, учитывая обстоятельства, но тем не менее это было бы так унизительно. Одно дело, если бы они оба действовали, но это было бы не так — во всяком случае, не для неё. Мысль о том, что неизвестные мужчины наблюдают за её личными реакциями, словно вуайеристы на каком-то безвкусном пип-шоу, наполняла её отвращением, но этого было недостаточно, чтобы подавить инстинктивную реакцию тела на прикосновения Какаши.       Копирующий ниндзя снова прижался к ней, и она почувствовала силу его эрекции сквозь трикотажные трусы-боксеры. Он медленно, но настойчиво двигался вперёд и назад. Сакура была уверена, что ткань его трусов сразу же стала мокрой — не от него, а от неё. Это было унизительно — столкнуться с вещественным доказательством его власти над ней.       — Реагируй, — пробормотал Какаши. — Представь, что я в тебе.       Она вздрогнула от неожиданности, а затем облегчённо вздохнула, поняв смысл его слов.       Это всё? Это всё, что он намерен сделать?       Она чуть не рассмеялась.       — Если нет, то придётся сделать это по-настоящему. Не то чтобы я был против.       Она тихо, но неубедительно застонала, когда он снова придвинулся к ней. Но это было странно, ведь этот стон должен был выдать её истинные чувства. Несмотря на присутствующих рядом вуайеристов, она понимала, что часть её хочет, чтобы Какаши был внутри неё. Она попыталась расслабиться, когда он прижался к ней, как бы дразня, когда его покрытый тканью член задевал её сердцевину. Он вёл себя как джентльмен — насколько это было возможно в данных обстоятельствах. Конечно, она могла бы передать ему часть своих чувств, чтобы окружающие их кретины были удовлетворены и исчезли.       Она попыталась ещё раз застонать, но вышло как-то деревянно, несмотря на реакцию тела на ласки Какаши. В ней словно боролись два разума: она отчаянно хотела его, но не хотела этого показывать. Её чувства были личными, и она не хотела их испытывать, а тем более признавать. И уж точно она не хотела, чтобы кто-то поблизости видел свидетельства её страсти к нему, даже если они якобы женаты.       — Это было жалко. Ты не оставляешь мне выбора, — рука Какаши переместилась к ней, легко раздвигая тёплую, горячую от желания плоть, чтобы найти пучок нервов на вершине её полового органа. Её дыхание участилось, когда он прикоснулся к ней, и, несмотря на то, что разум громко выражал свои опасения, она стала прижиматься к нему, раздвигая ноги пошире, чтобы облегчить ему доступ.       Он рассмеялся, заметив её неровное дыхание.       — Громче, Сакура. Дай мне услышать, как сильно ты хочешь, чтобы я тебя трахнул.       — Пожалуйста, — сказала она, игнорируя советы своего разумного «я». — Боже! Так хорошо.       — Громче, — она почувствовала, как в неё вошёл сначала один палец, потом два, и заметила его собственническую, наглую улыбку, вызванную её мгновенной и сильной реакцией. Она поняла, что для него это своего рода игра, какая-то извращённая, садистская игра. Она не хотела прекращать игру, но не сейчас. Она была слишком увлечена, хотя и знала, что в конце концов проиграет. Так уж сложились обстоятельства с этим человеком.       — Ещё. Я не могу… терпеть, — она с трудом выговаривала слова.       — Громче. Пусть они услышат, что ты говоришь, — он продолжал гладить её, одна рука лежала на её клиторе, а пальцы другой скользили внутрь и наружу.       — Пожалуйста… Мне нужно…       Её руки нащупали его боксеры и быстрым движением освободили его от ткани, стягивающей его член.       — Да-а. Пожалуйста, — она кричала это, прекрасно понимая, что у Какаши не будет другого выбора, кроме как подчиниться ей, учитывая, что посторонние слушали и наблюдали за каждым их словом и действием. Для них было бы очевидно, что до сих пор он занимался чем-то другим.       Какаши на мгновение замешкался, его глаза искали её, пытаясь найти ответ на какой-то незаданный вопрос. Однако она не дала ему возможности высказать своё беспокойство. Она схватила его член и насадилась на него, обхватив руками его торс, чтобы притянуть его ближе к себе и глубже войти в него. Она вскрикнула от удовольствия и облегчения, принимая его в себя, и мимолётно удивилась, как это она так долго обходилась без этого ощущения.       Сереброволосый джонин ответил стоном, больше похожим на крик агонии, чем на желание. Но он быстро оправился от удивления и стал входить в неё с машинной эффективностью, с каждым толчком проникая всё глубже. Сакура дышала всё глубже, когда его головка многократно и точно ударялась о скрытый круг сверхчувствительной ткани внутри неё. Прислонённая к стене, она была идеально расположена для того, чтобы каждый удар вызывал срабатывание этого скопления нервов, и каждая внутренняя ласка приближала Сакуру к грани полного экстаза. Она молча просила его довести её до этого состояния, но, похоже, не могла подобрать слов, чтобы приказать ему сделать это. Но Какаши и сам понимал, что она близка к кульминации: его движения становились всё более регулярными по мере того, как она сжималась вокруг него.       Она теряла контроль. Она что-то кричала, но не контролировала звуки, которые издавала, и даже не знала, были ли это слова. Её давно так не трахали — жёстко и с полной отдачей. Она кончала…       — Выкрикни моё имя.       — А? Ка…       — Юки. Кричи, чёрт возьми!       — Нет. Нет! Я кон…       — Представь, что это Юки. Кричи так, как ты кричала каждый раз, когда он трахал тебя. Сделай это, Сакура, — этот приказ, произнесённый шёпотом, был хриплым от настоятельной необходимости.       — Юки…       — Громче, — движения Какаши стали стремительными, и Сакура содрогнулась от его прикосновений, начав бурно кончать.       — Юки!       — Кричи, Сакура. Скажи мне, как сильно ты хочешь своего Юки. Дай мне услышать это, — голос Какаши эхом разнёсся по заваленному мусором переулку.       Неужели это для зрителей? Сакура перестала соображать, когда достигла кульминации.       — Юки! Чёрт ! Юки!

***

      — Ты предохраняешься, верно?       Это были его единственные слова, обращённые к ней, когда они переоделись и направились домой. Она кивнула и обняла себя за плечи. Они оба были сыты и покорены, это было очевидно. Но что-то было не так. Какаши всё ещё злился. Он держал себя в руках, а когда заговорил, его слова были отрывистыми.       — Мне жаль…       — Поговорим позже, — Какаши огляделся по сторонам и, убедившись, что зрители разошлись, оторвался от Сакуры и ускорил шаг. С его длинным шагом он доберётся до дома гораздо раньше, чем она, и у неё не было никакого желания бежать за ним.       Сакура понятия не имела, что там произошло. Да, они занимались сексом, и это была её вина по двум пунктам: она не сообщила Какаши важную информацию, а затем перешла черту, когда они разыгрывали спектакль, чтобы смягчить свою ошибку. Но она не могла понять, какие части игры были настоящими, а какие — выдумкой, созданной в интересах людей Изуми. Какаши так настаивал на том, чтобы она произнесла имя Юки, что она выкрикнула его. Должно быть, это было сделано для зрителей, но почему-то так не казалось. Какаши казался таким злым, когда требовал этого.       Медик шла медленно, несколько раз прокручивая в голове сцену, пока не дошла до задней двери клиники. На первый взгляд квартира была пуста, если не считать чёрного котёнка, примостившегося на спинке крытого дивана в гостиной, и Сакура решила, что Какаши находится в их спальне. Она прошла на кухню и стала ждать, пока электрический чайник вскипятит воду для чая. Сакура сидела на диване, свернувшись калачиком, и ждала, когда Какаши уснёт.       Говорить о случившемся не имело смысла, но если он настаивал на этом, то мог подождать до утра. Ей было стыдно за то, что произошло между ними, за отсутствие приличий, и она очень хотела, чтобы Цуки был с ними. Не то чтобы она использовала его как щит: просто оба они вели бы себя наилучшим образом, если бы рядом был её сын. Они будут вежливы друг с другом, хотя бы для того, чтобы пощадить чувства Цуки. Сакура медленно потягивала чай. Может, ей стоит переночевать здесь?       Она не должна откладывать неизбежное. Это только усугубит ситуацию. Какаши наверняка рассердится, если она будет избегать его, а разговор с ним сейчас удовлетворит её любопытство. Надеюсь, она получит ответы на свои вопросы. Даже с той информацией, которую он ей дал, всё равно ничего не прояснилось. Сакура открыла дверь в спальню и, несмотря на вновь обретённую решимость, облегчённо вздохнула, заметив, что в спальне царит полумрак. Она ожидала, что Какаши уже проснулся и читает одну из нескольких книг «Ича, ича», которые она оставила на прикроватной тумбочке в ожидании его возвращения. Но он, похоже, спал.       Опять ошиблась. Луна вышла из-за туч, заливая комнату холодным, ярким светом. Какаши сидел, скрестив ноги, прислонившись спиной к датированному, обитому винилом изголовью кровати, которая занимала центральное место в комнате.       Он все ещё выглядел сердитым. Злым.       — Начнём с этого, — сказал он уже привычным, отрывистым тоном. — Когда ты собиралась сказать мне, что твой покойный муж был геем?       Некоторое время она молчала, а когда заговорила, голос её был тихим.       — Никто не знал. Я не считала нужным…       — Не считали нужным? С каких это пор ты стала старшей в этой команде? Это решение было принято не тобой, Сакура, и ты подвергла риску миссию и, возможно, мою жизнь. Начальник Юки знал: должно быть, это было записано в его личном деле, потому что в армейских документах, которые подделала деревня Водопада, была вся сексуальная история Юки, написанная чёрным по белому.       — Один начальник знал. Он шантажировал Юки этим. Мучил его. Он отправил Джун на задание, в результате которого тот погиб. Не было смысла указывать сексуальную ориентацию Юки в официальных документах — вся власть, которую он имел над Юки, была бы потеряна. И с каких это пор подобная информация попадает в личное дело? Я видела своё личное дело из Конохи — там ничего подобного нет.       — Видимо, Водопад считает иначе.       Сакура опустила плечи. Она должна была это понять — она знала, насколько реакционной была эта страна, когда дело касалось сексуальных вопросов. Это была грубейшая ошибка — Какаши имел полное право злиться. И он был прав, когда сказал, что всему виной её гордость. Она не жалела, что вышла замуж за Юки, но не хотела делиться с Какаши этим аспектом своей истории, ведь он был слишком тесно вовлечён во все это.       Какаши некоторое время смотрел на Сакуру, словно биолог, наблюдающий за новым видом жизни. Его брови нахмурились, и он наклонил голову, обдумывая её слова.       — Почему?       — Почему?       — Почему ты влюбилась в гея? Почему ты вышла за него замуж? Он тебя обманул?       — Нет! С Юки всё было не так. Он сказал мне почти сразу. Он понял, что у меня проблемы. Водопад не похож на Коноху — там всё было совсем не так, как тогда, когда Куренай родила ребёнка. Быть незамужней и беременной — это моральное преступление. Они бы заставили меня избавиться от него. Я не могла этого сделать.       Какаши продолжал смотреть на неё, но его следующий вопрос был задан голосом, лишённым гнева, но не предполагаемого авторитета. Он по-прежнему сидел царственно, а дешёвая обивка изголовья служила троном, с которого он выносил свои суждения.       — Ты сделала это ради Цуки?       — Ты бы сделал то же самое, не так ли?       Он продолжал оценивающе смотреть на неё.       — Даже если бы они позволили мне выносить его до срока, его считали бы ублюдком, человеком, недостойным полноценного гражданства. Мне было бы всё равно, если бы они подвергли меня остракизму, но я никак не могла поступить так со своим ребёнком.       — Но почему Юки? — Какаши наклонился вперёд, его властная осанка нарушилась.       — Ты имеешь в виду, почему гей? У него тоже были проблемы. В Водопаде гомосексуальность — это даже хуже, чем быть незамужней матерью. А он хотел стать отцом. Он тоже мог им стать. У него был брак по расчёту — он мог бы жить во лжи и поступать так, как поступает большинство мужчин в его ситуации. Но он был человеком чести.       — Сакура… — он потянулся к ней, но она оттолкнула его руку. Слезы печали, вызванные рассказом об этой истории, превратились в горячий поток разочарования.       — Так вот почему ты была так зла сегодня вечером? Потому что узнала, что человек, за которого ты вышла, — гей? Это угрожает твоей гетеросексуальности? Сакура… — голос Какаши приобрёл угрожающие нотки, но она не обратила на это внимания. — Не думал, что ты такой узколобый фанатик. Я не могу поверить… По-твоему, я никогда не спал с мужчиной? — его голос был тихим и холодным, полной противоположностью её. Он придвинулся к ней и лёгким движением поднял её лицо так, чтобы заглянуть в глаза.       — Что?       Бабник Какаши спал с мужчинами?       Похоже, ему доставляло удовольствие удивлять её: в его глазах мелькнула искорка огня, хотя он успешно подавлял все остальные внешние признаки эмоций.       — Ты меня слышала. Я брался за любую миссию, о которой меня когда-либо просили, и да, это включало в себя роль шлюхи — как для мужчин, так и для женщин, а иногда и для тех, и для других одновременно. Не делай необоснованных выводов, Сакура.       — О. Тогда… почему…       — Я разозлился, что ты мне солгала. Я подумал, что у тебя была веская причина не говорить мне об этом… Я предполагал, что ты была унижена этим, но это не должно было иметь значения. Твоя первая ответственность — перед командой. Я твой напарник.       — Мне очень жаль, — Сакура сжала свои обычно выразительные руки и удивилась, когда Какаши взял их в свои.       — Я знаю. Я это вижу.       — Так…       — И я ревновал, — он горько рассмеялся, придвинувшись к ней ближе, и позволил одной руке легонько погладить её щеку. — К мёртвому мужчине. Я так долго представлял, как Юки спит с тобой, удовлетворяет тебя, любит тебя, любит моего сына. А когда я понял, что задумал Карай…       — Что задумал Карай?       — Они с Изуми поспорили на нас, поспорили, кто будет соблазнён первым.       Сакура нахмурила брови, вспоминая многочисленные встречи с Караем. Слышать об этом пари было новостью, но не удивительно. Сегодня Карай вёл себя с ней настолько по-другому, что она пришла к выводу, что его прежнее доброе поведение было притворством.       — Я уже поняла, что ошибалась на его счёт. Я могла бы с ним справиться. Тебе не нужно было делать это, как обезьяне, питающейся тестостероном.       — Я сорвался, Сакура. Я не мог смириться с тем, что Карай прикасается к тебе. Не тогда, когда я… — Какаши замолчал, и его мышцы напряглись, а челюсть приняла жёсткую форму. Он отстранился от неё, убрав руку в бок, а его взгляд сфокусировался на шляпной коробке, лежащей на комоде.       — Не тогда, когда ты… что?       Он не ответил, и по его выражению лица Сакура поняла, что он не намерен этого делать, сколько бы она ни настаивала. Ну и ладно, решила она. Было много других вопросов, на которые нужно было ответить.       — Почему ты заставил меня выкрикивать имя Юки? Зачем ты это сделал, если знал правду?       — Потому что… — Какаши почесал голову, — потому что я хотел наказать тебя. Я был зол. Я хотел посмотреть, как ты будешь бороться со словами. Я хотел убедиться, что ты его не любишь. Что ты не любишь его до сих пор.       — Я любила его, Какаши.       — Не в этом смысле.       Она откинула с глаз пряди конфетно-розовых волос и недоуменно посмотрела на него.       — Почему это так важно?       — Потому что.       — Потому что?       Он говорил как Цуки — точнее, как двухлетний Цуки, который оправдывал все свои действия одним-единственным словом.       — Потому что я люблю тебя таким образом.       Глаза Сакуры расширились от недоверия. Она едва не перепрыгнула через небольшое расстояние между ними, нечаянно задев его плечом.       — Ты… Что?.. Как долго?       — Я понял это только сегодня днём, — смущённо ответил он. — Хотя очевидное смотрело мне в лицо уже пару месяцев.       — Но это всего лишь похоть. Ты не способен…       — Я не способен? — Какаши полуулыбнулся. — Очевидно, способен. И удивлён не меньше тебя, — добавил он через минуту-другую. Сакура всё ещё была слишком ошеломлена, чтобы ответить, и её разум пытался уложить эту новую информацию в схему её отношений с Какаши. Сакура понимала, что это когнитивный диссонанс: если бы её мозг был компьютером, он бы уже дымился, а его компоненты перегорали один за другим.       — Я…       — Если бы я не был способен, сегодняшней ночи было бы достаточно, верно? Но это не так. Мне никогда не будет достаточно. Я думаю только о тебе. Мои фантазии о тебе, мои мечты… и не только сексуальные.       Её брови недоверчиво приподнялись, когда она обрела голос.       — То есть ты хочешь сказать, что ты одержим?       — Не одержим. Сосредоточен. Направлен. Ведом.       — Семантика — это чушь, — она вышла из круга его личного пространства, отвоёвывая при этом своё собственное. Должно быть, это какая-то рационализация, которую он придумал, какое-то оправдание его постоянного интереса к ней. Ему стоит поискать объяснение, решила она. Она могла бы придумать два или три, даже не пытаясь. Возможно, близость: он редко проводил длительное время с женщинами, даже на заданиях. Или приближающийся средний возраст: возможно, его разум и тело посылают ему сигнал, что пора остепениться с самой удобной женщиной поблизости. Или…       — Нет. Я плохо объясняю. Сакура, я никогда не делал этого раньше. Я не был влюблён и не знаю тех слов и процедур, которые используют люди. Мои чувства к тебе — не навязчивая идея, и дело не в сексе — поверь, я знаю, что это такое. Это всё, что я когда-либо знал. Это совсем другое. Это касается тебя и Цуки. Я хочу быть частью твоей жизни — самой важной частью, — Какаши схватил её за руку, чтобы подчеркнуть свою просьбу.       — Какаши, я уже сказала, что ты будешь частью жизни Цуки. Я не собираюсь нарушать своё слово, — она попыталась вырваться, но его хватка была крепкой.       — Я понимаю твоё нежелание, Сакура. Я понимаю, что ты не можешь ввязаться в случайный роман — не сейчас, когда тебе нужно думать о Цуки. Но это не то, чего я хочу.       — Ты хочешь сказать…       — Я хочу быть твоим возлюбленным. До тех пор, пока я буду у тебя. А если ты захочешь большего…       Моим возлюбленным.       Именно этого она хотела давным-давно, но не от того мужчины. Она хотела этого человека, этого Какаши, но влюбилась в его испорченную, деградировавшую версию, в человека, не способного любить в ответ.       Сакура подняла голову и поискала глазами его искусственные голубые глаза. Забавно, что когда-то они напоминали ей глаза Юки.       — Тогда почему… — медленно спросила она, — почему ты сдерживался раньше?       — Потому что я не хотел трахать тебя в грязном переулке, — Какаши язвительно рассмеялся. — Я также сомневался, что ты этого захочешь.       Сакура густо покраснела. Она никогда бы не подумала, что не так хорошо владеет своими страстями, как он.       — Почему ты ушёл?       — Я разозлился, что не смог сдержаться, что не остановил тебя. Я хотел, чтобы наше первое совместное время — трезвое — запомнилось более приятным образом. Предполагая, конечно…       — Что я хочу тебя? — Сакура провела пальцами по волосам, вырывая случайные клоки, как будто это могло улучшить процесс принятия решений. — Если ты причинишь боль Цуки… Я никогда не смогу простить тебя. Он узнает. Он наблюдательный. Он увидит, что между нами что-то изменилось. Обратной дороги нет.       Она не стала возражать, когда он заключил её в объятия, свободно обхватив руками за талию.       — Я обещаю. Я не причиню тебе вреда, и я не причиню вреда нашему сыну. Я не могу обещать, что не совершу ошибок, но Сакура… — Какаши притянул её ближе и зарылся лицом в её шею. - Скажи «да».       Она не ожидала такого поворота вечера. Сакура, как всегда анализирующая, усмехнулась над тем, что она продолжает неправильно понимать окружающий мир.       — Да, — сказала она после долгой паузы. — Да.

***

      Это было совсем другое, понял он, как только поцеловал её. Это было занятие любовью. Он по-прежнему испытывал сокрушительную страсть к Сакуре, но эта страсть существенно отличалась от тех грубых эмоций, которые он испытывал раньше. Это были более полные, глубокие и в то же время нежные, почти игривые эмоции. Это было более медленное чувство, неторопливое и уверенное, но все же неумолимое. Какаши понял, что его прикосновения тоже изменились. Оно по-прежнему было опытным, но более любопытным и менее автоматическим. Ему было ясно, что Сакура наслаждается каждым прикосновением к своему телу, и он внимательно наблюдал и оценивал каждый её ответ. Он чувствовал некоторое самодовольство от своей способности легко вызывать у неё стоны удовольствия, но в этом было нечто большее, чем простая гордость. Он остро ощущал потребность доставить ей не просто удовольствие, а счастье, и хотел, чтобы его действия свидетельствовали о глубине его чувств. Он хотел, чтобы она поняла по его поступкам, что он сказал правду, что он хочет остаться рядом с ней.       Для Какаши секс никогда не был таким. Он всегда был связан с разрядкой, с поиском безымянного человека, который мог бы удовлетворить его биологическое желание. Если он и доставлял кому-то удовольствие, то только для того, чтобы продлить своё собственное, или из чувства мужской бравады. Какое-то время он подсчитывал количество женщин, с которыми спал, и количество оргазмов, которые он доставил каждой из них, пока туман ночного пьянства не сделал этот учёт невозможным. Но если он был эгоистом, то его партнёрши были не менее эгоистичны. Они использовали его так же, как и он их, и это его вполне устраивало. Это была своего рода сделка, хотя деньги, как правило, не переходили из рук в руки. Каждый участник знал свою роль, и ожидания были чётко определены.       Его первая ночь с Сакурой, много лет назад, отличалась от этой нормы, хотя даже в том случае речь шла о физическом контакте, а не о любви. Но в ту ночь он ощутил новое чувство собственничества. Это чувство он испытал всего несколько часов назад, и то же самое он чувствовал сейчас. Он знал, что любовь — это нечто большее, но она, несомненно, была одним из аспектов.       — Ты ведь никогда не была ни с кем другим? — Сакура покачала головой и нахмурилась, заметив довольную улыбку, расплывшуюся по его лицу. Пусть он и стал её любовником, но он все ещё был немного свиньёй — он с готовностью это признавал. Но было что-то очень приятное в том, что он был её единственным партнёром.       — Что ж, тогда мне есть чему тебя научить.       — Я же куноичи, помнишь? — она закатила глаза от его покровительственного отношения.       — Теория и практика — совершенно разные вещи, мой маленький учёный, — Какаши переместил руки к её груди, перевернув её в женскую позу. Он поцеловал её сквозь тонкую смятую ткань халтера, затем развязал его, на этот раз осторожно, и медленно сдвинул ткань вниз, постепенно открывая её наготу. — Кстати, у тебя прекрасные сиськи. Они идеальны.       — Ты так думаешь? — Сакура покраснела. — Они немного увеличились, когда я была беременна, и мне повезло. Они так и остались.       — Я бы никогда не догадался, что ты была беременна, — он провёл руками по изгибам её торса, оценивая его идеальную симметрию. Ни провисаний, ни растяжек: её груди были упругими и высокими, как у подростка. Но они были настоящими, удивительно настоящими — мягкими, но упругими и необыкновенно чувствительными к любому его прикосновению.       — Я не кормила грудью. После операции у меня поднялась температура, и я несколько дней была не в себе. Когда мне стало лучше, было уже слишком поздно.       — Операция? — Какаши озабоченно нахмурил брови.       — Кесарево, — она провела пальцами по шраму, спрятанному вдоль верхнего края тонких, подстриженных волос, покрывающих лобок. — У Цуки было тазовое предлежание.       — А, — он поцеловал кончик пальца, затем снова провёл им по тонкой белой линии. Он так многого не знал о её прошлом и прошлом Цуки. Так много он упустил. — Я рад, что вы оба в безопасности. Я бы хотел…       — Не говори так. Мы ведь теперь здесь, не так ли?       Его улыбка окрасилась облегчением от понимания того, что она согласна.       — Да. Ну, тогда, куноичи, посмотрим, что ты умеешь, — Какаши выжидающе откинулся на спинку кресла и тихо рассмеялся, заметив, как по лицу и шее Сакуры медленно расползается румянец. — Я просто шучу, знаешь ли. Я ни за что не оставлю наш первый раз вместе — как возлюбленных — любителю.       — Любителю? — она схватила лежащую рядом подушку и подняла её над головой, но он легко обезоружил её и одним плавным движением перевернул на спину.       — У тебя будет много возможностей показать мне своё мастерство. Я никуда не ухожу, и вообще, думаю, завтра останусь дома болеть. А ты?       — Я правда не могу…       — Думаю, через некоторое время ты будешь чувствовать себя по-другому.       — Ты ужасно уверен в себе, не так ли?       — Один способ узнать это, — Какаши осыпал шею Сакуры поцелуями, которые постепенно переросли в томные прикосновения языка. Он стремился покрыть каждый сантиметр её плоти, открыть каждое тайное место повышенной чувствительности. Он глубоко вдохнул, чтобы закрепить в памяти её аромат, а затем нежно подул на каждое место, тёплый ветерок испарял влагу каждого поцелуя, заставляя её вскрикивать от заслуженного удовольствия. Она попыталась поцеловать его в ответ, но он оттолкнул её и одной рукой обхватил её за голову.       — Позволь мне показать тебе, что я чувствую к тебе.       Он продолжал исследовать её всем телом, лаская лёгкий изгиб её живота, затем перешёл к бёдрам и вниз по ногам. Она хихикнула, когда он дошёл до задней части её коленей, и он мягко упрекнул её.       — Не смейся.       — Извини. Щекотно.       Какаши снял с неё босоножки с ремешками на высоком каблуке, а затем присосался к каждому пальцу, наблюдая за её лицом.       — Они грязные.       — Мне всё равно, — он снова прошёлся по её ногам, на этот раз сосредоточившись на их внутренней поверхности, и его не удивил стон протеста, который он услышал, когда добрался до внутренней поверхности её бёдер. — Не делай так, Сакура.       Он попробовал её на вкус, осторожно раздвинув перед этим ноги и ощутив солёный, мускусный аромат её тела, смешанный с его собственным. Не так уж много нужно, чтобы возбудить её, подумал Какаши, легко нащупывая её клитор, и не так уж много нужно, чтобы довести её до раннего, лёгкого освобождения. Он усмехнулся, глядя, как Сакура извивается под ним, сначала очаровательно стоная, а вскоре умоляя его войти в неё.       Было забавно дразнить её. Он ввёл в неё палец и улыбнулся, когда она рявкнула:       — Я не это имела в виду!       — Тогда вот так? — он наклонился вперёд и прижался к ней, войдя в неё одним быстрым движением. Её удивлённый вздох был приятен ему и чрезвычайно эротичен. Она была такой тесной, и полнота её объятий была почти непреодолимой. Он не стал двигаться сразу, так как знал, что это полностью перегрузит его чувства, а он не собирался заканчивать все так скоро. Какаши подождал, медленно досчитал до тридцати, прежде чем снова начать двигаться, а затем томно установил медленный, неумолимый ритм.       — Терпение, — проговорил он, когда Сакура попыталась высвободить руки из его хватки. — Ложись и позволь этому случиться.       — Мне нужно большее, Какаши.       — Я добьюсь своего. Поверь мне.       Он прижал её бедро к груди и вошёл глубже, но движения его были медленными и направленными на дразнение, а не на удовлетворение. Она уже стонала, умоляя об освобождении. Он переместил своё внимание на её груди, медленно обводя кончиком языка каждую вершину, затем облизывая и посасывая, пока каждый сосок не стал налитым и чувствительным. Он слегка захватил покрасневшую плоть между зубами и осторожно потянул, продолжая двигаться внутри неё. Она кончила, и он отметил красоту её лица, когда она полностью расслабилась.       Тогда он стал двигаться в ней быстрее, проникая глубже, чем раньше, и его дыхание быстро совпало с её неровным темпом. Она снова кончала, но глубже и полнее, чем прежде, и её крики удовольствия были полностью свободны от самоограничения сознания. Она была великолепна, её кожа раскраснелась от страсти, глаза блестели от непролитых слёз, губы произносили его имя.       Он поцеловал её, прижимаясь ко рту, сжимая губы в синяках, считая их и её своей собственностью. Он присоединился к ней в момент кульминации, взорвавшись желанием, которое так и не вырвалось наружу во время их первой встречи.       Затем он обнял её, не желая отпускать от себя сокровище, которое он не заметил, не оценил, пока не стало слишком поздно. Они молча лежали в затемнённой комнате, все ещё переплетаясь в искусных объятиях, и Какаши был почти уверен, что она уснула, когда услышал её голос.       — Какаши?       — Хм? — он притянул её ближе к себе.       — Это было приятно.       — Да. Было приятно.       — Ты устал?       — Ммм. Немного, — Какаши поцеловал её, наслаждаясь томным ощущением, которое все ещё охватывало его тело. — Что ты задумала?       — Ну…       Ему показалось, что она покраснела, хотя луна, освещавшая их занятия любовью, давно погасла.       — Да, Сакура?       — Если ты хочешь заниматься всю ночь, я думаю, я знаю, как мы можем это сделать.       — Конечно, дорогая. Сразу после того, как я немного посплю.       — Ты всё говоришь, не так ли? Ты сказала, что я буду чувствовать себя по-другому после некоторого времени, проведённого с тобой.       — И ты чувствуешь, я так понимаю. Что ж, я не удивлён.       — Сотри эту ужасную ухмылку со своего лица.       — Какую ухмылку? Кто сказал, что я ухмыляюсь?       — Я это слышу. У тебя нет причин ухмыляться, если ты не можешь предоставить товар.       — Это вызов? И я твой курьер?       — Может быть.       — Утром ты очень пожалеешь.       — Просто позвоню и заболею.       Какаши рассмеялся. Он и не предполагал, что Сакура настолько игрива, чувственна и ненасытна. Было ясно, что ему предстоит ещё многому научиться.