Юрта

Обстоятельства — Карусель

За окном медленно чернело небо, поднимался ветер, погода на улице ухудшалась. Выходить из дома едва ли кто-то стал бы. Кроме неё. — Юмжит, остановись немедленно! — гремел голос матери где-то за её спиной. — Что он тебе пообещал? Мы уже это обсуждали: я не давала согласия на то, чтобы твой дед забирал тебя отсюда. — Твоё согласие больше не нужно, ты это знаешь, — парировала она, не глядя на мать. — Пусти, меня ждут. Её нельзя было переубедить. Во-первых, она уже взрослая, во-вторых, приняла решение и не намерена ни с кем его обсуждать, в-третьих, ей сейчас очень хотелось в ответ сказать о том, что бесполезно строить из себя любящую мамочку, когда в отношении дочери конкретно так проебалась. Но сейчас у неё не было времени ни на взаимные упрёки, ни на ругань. — Юмжит, я тебе ещё раз повторяю: ты никуда не поедешь! — голос матери был всё настойчивее. — Да что с тобой такое? — тем же тоном ответила дочь. — Он же отец твой. На этом моменте разговор перестал быть конструктивным. Чтобы окончательно не скатиться в слепую ярость и не дать ей поглотить себя, она вымещала злость, обиду и горечь на чемодане, агрессивно засовывая туда вещи, попутно думая о том, что, в целом, может уйти из дома и прямо так. — Юма, не ходи, — детский голос за спиной заставил её оставить чемодан в покое. Он сидел под столом и смотрел на сестру во все глаза. Гроза ещё не наступила, а ощущалось, будто гром вот-вот грянет. Он знал, что тогда деревьям будет больно. Сильный ветер будет ломать их ветки, деревья будут гореть от ударившей их молнии. Поверженные, они будут падать, и прямо на дорогу. Прямо на Юму. «Блять, только не это», — она подошла к двери и дёрнула за ручку. Та не поддавалась. Дёрнула ещё раз. Поняла, в чём дело: мать не нашла ничего лучше, кроме как её запереть. Глупо. Можно подумать, через окно уйти нельзя. Хотя теперь и правда нельзя. Только уже по другой причине. — Мам, открой! — крикнула она, стукнув по двери дважды. — Открой, здесь Алтан! — Зачем ты его с собой потащила? — услышала она за дверью голос матери. — Юмжит, что за цирк ты устраиваешь? — Да он от тебя и твоей паранойи в другую комнату убежал! — она ещё раз ударила по двери. Голоса мамы и сестры очень похожи. Он даже не сразу понял, кто из них что говорит. А когда понял, деревья за окном тревожно закачались. В детской, откуда он прибежал в комнату Юмы, из раскрытого окна пахло грозой. В комнате сестры он слышит грозу, хоть она ещё не началась. Он слышит, а Юма нет. Ведь если бы слышала, не собиралась бы никуда. Тем более из дома. — Юм, не ходи, –повторил он снова, когда сестра перестала колотить в дверь и села на пол рядом с ним. — Скоро гроза, — прошептал он, когда сестра к нему наклонилась. — Это мне деревья так сказали. Им страшно. Беда будет. Она вздохнула. Одно дело, когда об этом говорит бабушка в контексте: «Это ещё ничего не значит» и «Если бы шаманский дар и правда Алтану передался, мы бы уже об этом знали», другое дело, когда ты своими ушами подобное слышишь от маленького ребёнка, который ни про дар этот не знает, ни про то, что разговаривать с деревьями — не норма. — Я тебя не обманываю, я честно говорю! — мальчик дёрнул сестру за рукав. Та смотрела на него и качала головой. — Знаю, — она вздохнула, глядя на то, как маленькие детские пальчики цепляются за край её куртки. «Уж лучше бы ты врал, Алтан. Мать узнает — заебёт. Сам узнаешь — ебанёшься». — Тогда не ходи, пожалуйста, — тихо попросил он, не отпуская её куртку. — Беда с тобой будет, если пойдёшь. Не ходи, не надо. Ему хотелось заплакать от того, что не может объяснить сестре: она в опасности, если сейчас уйдёт, может обратно уже не вернуться. Ему кажется, он может это предотвратить, но только не знает как, ведь Юма ему хоть и верит, но чемодан разбирать не идёт и с мамой не мирится, пока она за дверью замок открывает: он старый, заедает, поэтому так просто не открыть. Юме всё равно. Она хочет уйти. — Давай сделаем так, — голос сестры смягчился и оттого ещё больше стал похож на мамин. — Я буду с тобой, а ты мне пообещаешь, что больше никому, никогда не станешь говорить ни про то, что ты в лесу видел, ни про то, что деревья тебе говорят, ни про духов, которые к тебе приходят, — холодная ладонь Юмы коснулась его тёплой щеки. — Понимаешь, Алтан? Даже маме нельзя. Бабуле тоже нельзя, хоть она и так знает. Мне не говори. И я никому не скажу. Наш с тобой секрет будет, понял? Он кивнул. Последнее, что он увидел, прежде чем закрыть глаза: встревоженное лицо сестры и то, как она укрывает его своей курткой, торопливо засовывая что-то в боковой карман. Алтан засыпал под шум деревьев за окном, голоса мамы и сестры (те под конец слились в один) и металлический звук поворота ключа в замке. Всё случилось ровно так, как деревья ему сказали: гроза гремела, разбивая небо на части, молнии летели в деревья, пламя охватывало их, они горели и падали, а люди клана увозили Юму из дома навсегда. Грохот стоял всю ночь, гроза стихла под утро. Но Алтан спал и ничего не слышал. Наутро Юмы нигде не было, а мама сидела на кухне грустная с телефонной трубкой в руке. На его вопрос, где сестра, мама ответила, что та уехала, а из маминого разговора с бабушкой он узнал, что маме звонил дед и сказал ей, что «Юмжит добралась благополучно и больше за неё беспокоиться не нужно». В куртке, которой Юма его укрыла, Алтан нашёл листочек с номером телефона. Он позвонил по нему, когда мамы не было дома. — Я же сказала, что буду с тобой, — услышал он голос сестры сразу после первого гудка. — Юма! — Алтан был слишком рад её слышать. — Ты где? Ты куда… — Не ори, — раздражённо шикнула Юма на другом конце провода, но вскоре смягчилась. — Нормально всё. Я у деда. Сам больше не звони. Матери ни слова. Помнишь, о чём мы с тобой договаривались? Я с тобой, а ты… — Но ты ведь ушла, — растерянно пролепетал Алтан, ожидая, что Юма объяснит хоть что-нибудь. — От неё. Не от тебя, — голос Юмы снова напоминал мамин. — Ты об этом не забывай. В следующий раз сама позвоню. Дальше – гудки. Алтан сидел возле телефона и всё никак не мог понять, что сестра имела в виду и почему теперь она не с ними. В памяти осталось только одно, зато самое главное — предчувствие грозы. Мама ничего не имела против его общения с сестрой. Сама говорила с Юмой редко, зато подолгу общалась с дедом по телефону, о чём-то договаривалась. Его Алтан видел всего несколько раз, но ему хватило, чтобы понять: надо держаться от него подальше. Он не знал подробно, чем именно занимается его дед, знал только то, что он очень богатый и свои миллионы получил незаконно. Умирали люди в бандитских разборках, гибли деревья при вырубке, Баатар Дагбаев богател. Этот седой старик с жёсткими чертами лица и стальным взглядом алых глаз в окружении телохранителей в чёрном был похож на злодея из детской книжки. Но, к сожалению, был вполне реален и осязаем. Маме не обязательно было каждый раз говорить, чтобы он не попадался деду на глаза, ведь Алтан и не собирался к нему приближаться. Но мама говорила это. Каждый раз. Особенно после того, как узнала, что Юма начала приглашать Алтана в Китай.

12:43

master of plants

Ну, как прошло? Не съели там тебя твои крутые функционеры?

19:58

lady in red

Съебались в ужасе. Дед работы подкинул.

Чужие заёбы уже в печёнках сидят.

19:59

master of plants

Настолько хуёво, Юм?

01:19

lady in red

Алтан, изобрети лекарство от идиотов.

Или чем ты там в своём ИТМО занимаешься

01:21

master of plants

Хах, такое я ещё не скоро себе могу позволить))

Когда выведу прототип, твоим именем его назову

05:03

lady in red

Вот когда изобретёшь, тогда и поговорим.

Не забудь про билеты и хватит уже у матери отпрашиваться.

Жду тебя в Гонконге.

Он знал, что сестра там бывала часто, вела какие-то дела, участвовала в каких-то переговорах, подписывала какие-то контракты. В подробности Юма не вдавалась. За время такой её работы Алтан вывел определённый лейтмотив из того, что сестра ему рассказывала. В его упрощённой и слегка утрированной версии это выглядело примерно так: «все кругом дураки, я одна умная», «дед заебал просто по факту своего существования на моей дороге», «когда ты приедешь ко мне, ты поймёшь». Между делом она упоминала о том, какое в Китае качественное образование, какие там возможности, как много в обороте крутится денег. Когда Алтан спрашивал у Юмы, как у неё дела, она почти всегда говорила о своей работе на деда и почти никогда о самой себе. Вскоре у Алтана создалось впечатление, что у сестры вообще ничего другого в жизни нет. И он не знал, как к этому относиться, ведь Юма не просто не жалуется, а вполне этим довольна и вроде как претендует на более сильные позиции. О том, как у него дела, она слушала вполуха и почти ничего не спрашивала. Алтан даже не был уверен, что сестра помнит, на какой специальности он учится. Иногда Юма произносила что-то вроде: «Ах да, ты же наукой занимаешься» и на этом всё. Ей не было интересно, как он живёт сейчас. Ей было интересно, как он будет жить, когда, наконец, приедет в Китай. Точнее, переедет. К ней. Когда Алтан бывал в Китае, ему не было отказа ни в чём. Дорогая одежда и обувь? Забирай. Золото и бриллианты? Сколько угодно. Выпивка, тусовки, девочки? В любых количествах. Бери всё, что только можешь и не можешь унести в этот свой Питер, в эту свою университетскую общагу, где ты теперь ютишься и живёшь на одну стипендию. Ты, главное, помни: перед Дагбаевыми открыты все двери. Богатство, власть, влияние. Всё это легко может стать твоим, только руку протяни. Но из того, что предлагал ему Китай, Алтан интересовался только цветами (сестра не упускала возможности высмеять его хобби каждый раз, когда он покупал те или иные сорта растений) и ночными клубами (Юма водила его в самые дорогие заведения, оплачивая vip-тарифы, чтобы брат видел, как живут те, у кого есть большие деньги). В клубах Алтану нравилось. Здесь, среди громкой музыки, мерцающих огней и незнакомцев он был тем, кем никогда не будет в Питере. Он зачесал назад волосы, сцепил на шее чокер, вдохнул в лёгкие дорогой табак и выдохнул его в толпу танцующих людей, которые не знали его имени, но считывали по его внешнему виду, что он иностранец. Очень скоро Алтан понял, как этим можно пользоваться. Правилам поведения в таких местах его научила Юма. Она появлялась всегда внезапно, очертания её силуэта едва вырисовывались в дыме, огни мигали, их свет падал на неё и тут же словно отскакивал. Она старалась оставлять своё лицо непроницаемым, но Алтан даже при таком освещении видел, как слегка приподнимаются уголки её губ, когда она слышит его радостное: «Юма!» и оказывается в его объятиях. Он не размыкает их до тех пор, пока она не кладёт обе ладони на его спину. Потом они пытаются разговаривать, но из-за шума этого почти никогда не получается и они в итоге поднимаются наверх. Тема для разговора была почти всегда одна и та же. — Тебе не кажется, что пора перестать глупостями заниматься и начать интересоваться делами семьи? — Юма устало опустилась на кожаный диван. – Будь на моём месте дед, он бы заставил, сам знаешь. — Тебе не нужно меня заставлять, — Алтан сел рядом с сестрой и взял её холодные руки в свои. — Юма, я очень тебя люблю, я готов тебя поддержать и я на твоей стороне, но я никогда не буду тебе подчиняться. — Почему? — ответ младшего брата настолько её удивил, что она даже не попыталась притвориться, будто это не так. — Неправильно это, — просто и совсем по-детски пожав плечами ответил Алтан. — Тебе пора повзрослеть, — она отняла свои руки от его рук и встала с дивана. Он не успел ничего сказать, в итоге просто проводил сестру взглядом. Дверь открылась, громко заиграла музыка, Юма шагнула в темноту и словно растворилась. Алтан пытался найти её среди танцующих людей, но девушка, с которой он познакомился у бара, позвала его за собой. Из клуба он уехал вместе с ней, а наутро не вспомнил её имени. Когда позвонил сестре, той было уже не до него. До теракта на Площади Восстания оставались считанные месяцы. Недолгие каникулы, беззаботное настроение, уверенность в завтрашнем дне и та переписка с Юмой, где он обещал назвать прототип своего изобретения в её честь, остались в прошлой жизни. Как и Юма. Как и он сам. Он нашёл себя в пустой больничной палате посреди грозы. Ветер яростно колотил в окно, холодный ливень бился в стёкла, молния вспыхивала на чёрном небе, лишённом звёзд. Руки и голова перебинтованы, ногами невозможно пошевелить. Он не чувствовал своё тело и почти ничего не видел. Детали аварии щёлкали в памяти отдельными фрагментами: взрыв, удар, зажатые между сидениями ноги… Мамы больше нет. Он никогда больше её не увидит, не услышит её голос, не обнимет крепко-крепко, не скажет, как сильно её любит, не приедет к ней, чтобы в очередной раз спасать её цветы. Мамы больше нет и он даже не попрощался с ней, не взглянул на её в последний раз, не проводил в последний путь. Мамы больше нет, а он остался жив. Зачем? У него не было сил на, то, чтобы подумать об этом. Даже на то, чтобы открыть глаза, сил не было, поэтому он просто лежал, слушал дождь и ощущал, как горячие слёзы текут по щекам свободно и легко. Он ожидал, что вслед за слезами придёт освобождение, но пришла боль. Действие препарата, который ему, судя по всему, ввели, закончилось. И даже не важно, выработалась ли резистентность (так скоро?) или причина в чём-то другом. Теперь чего-то очень важного просто не существует. Дальше пошла длинная череда бессмысленных дней, в которых не было ничего, кроме боли и бессилия. Он даже не знал, сможет ли снова ходить, но знал точно, что мириться со своим положением он точно не станет. Да, от него целого остались одни осколки, но ведь их можно собрать, правда? Даже если в глазах врачей нет ответа на этот вопрос. Он не знал, как теперь будет жить, не знал, что будет дальше, но твёрдо верил в то, что пока в лёгкие поступает кислород, а в мозг — сигналы из внешней среды, для него ещё не всё потеряно. Он старался концентрироваться именно на этом, когда появились хоть какие-то силы. В перерывах между приступами боли и апатией. Чтобы не думать о боли, он думал о Юме. Чтобы не думать о Юме, он думал о боли. Помогало через раз, но всё же помогало. Он засыпал и просыпался с одной и той же мыслью, он выучил её наизусть, он повторял её про себя снова и снова: «Юма, пожалуйста, приди. Хотя бы раз, хоть издали в мою сторону посмотри. Можешь даже в палату не проходить, в дверях просто постой секунды три хотя бы, мне хватит. Ты только приди, пожалуйста. Ты только не забудь про меня». Он уже не понимал, почему плачет. От боли? От обиды? От осознания того, что остался один? От тоски? От горя? А может, от всего сразу? День начинался и заканчивался слезами. Он всё чаще ловил на себе жалостливые взгляды. Сначала он с этого ещё сильнее плакал, буквально чувствуя, насколько жалок в чужих глазах, потом ему стало противно: сначала от себя, потом от тех, кто смеет его жалеть. А потом ему сказали, что он сможет ходить. После этого плакать уже было некогда. Реабилитация проходила даже быстрее, чем он думал. Всё ждал, когда ему уже выдадут костыли и он сможет выходить на прогулку. Ждал сестру каждую секунду, надеялся, что она придёт хотя бы в то время, пока он будет спать. Он сидел у окна и ждал, когда у ворот появится её машина. Терпеливо ковылял на костылях до двери и обратно, затем в зал для посещений и обратно, после на прогулку и обратно. Каждый раз через силу. Всё думал, как снова начнёт ходить без всяких костылей. Постоянно спрашивал персонал о сестре, ответов не получал. Догадывался: дед велел им молчать. Зачем? Тоже догадывался, но гнал эту мысль о себя, прятался от неё. Телефон долго не давали. Потом пару раз всё-таки удалось и оба раза он набирал номер телефона бабушки. Ни разу не дозвонился, но это и не удивительно: в селе, где она живёт, связь плохая. Очень хотелось сказать, что он не просто жив остался, а ещё и почти что может ходить без костылей (ладно, пока только стоять, да и то недолго, но это лишь пока), и как только встанет на ноги, то приедет к ней обязательно. Мысли об этом помогали днём шевелить искалеченными конечностями, а ночью спокойнее спать. Он почти поверил в то, что вернётся домой, но ему вскоре напомнили: теперь это невозможно. — К тебе посетитель, — услышал Алтан голос кого-то из медперсонала. Первый и единственный посетитель за всё это время. Первый и последний. — Юма? — он хотел встать, но почти сразу вспомнил, что резких движений пока делать нельзя. — Нет, не она, — в голосе искреннее сожаление. — Твой дед. Слёзы бессилия подступили к горлу. Там они и застряли, стоило Алтану повернуться в сторону двери. Баатар Дагбаев в сопровождении своих деревянных солдат. Уже купил его и обязательно продаст по выгодной цене. Их взгляды встретились всего на мгновение, дед и внук обменялись взаимным презрением. Появление деда в палате означало только одно: прежней жизни у Алтана больше нет. Хотелось бежать от этого всего как можно дальше. Вот только бежать было уже некуда. Чем чаще Вадик видел Юмжит, тем чаще задавал себе вопрос: когда он успел так феерично проебаться? Ну, то есть, как, а главное, с чего вдруг та, что всегда стояла за спиной Баатара, не просто вышла из тени, а заявляет о своих правах так громко, что не расслышит только глухой? Но Вадик не против. Он даже за и готов... Ко всему, как обычно. Она смотрелась на месте Баатара так, будто оно ей уже принадлежало. Сейчас она лишь «осталась за главную», пока действующий глава клана находился в отъезде, но что будет дальше, догадаться не трудно. Сейчас, например, она чётко, ёмко, пусть и слегка монотонно говорила об условиях, при которых клан намерен воспользоваться активами хлопкоочистительного предприятия. Её собеседник пытался её перебивать, но она лишь слегка повышала голос и продолжала говорить. В итоге руководитель предприятия сорвался на крик почти сразу, как только Юмжит сказала всё, что считала нужным. – Как ты смеешь мне предлагать такие унизительные условия? – брызжа слюной, негодовал её собеседник. – Я буду говорить только с Баатаром! – Нет, ты будешь говорить со мной, – от взгляда её алых глаз веяло холодом. – Да кто ты такая? – руководитель предприятия встал со своего места. – Ты – всего лишь маленькая девочка, а я в этом бизнесе дольше, чем ты живёшь на свете! Я промышленник, я собираю хлопок по всему миру, я владею многомиллионным капиталом и не позволю указывать мне, что делать с моими активами! – Тогда беги, – холод голоса Юмжит стал прохладой. – Собирай свой хлопок. – Бизнес – мужское дело, – её собеседник вышел из-за стола, кипя от негодования. – Слово женщины ничего здесь не значит. Запомни это, прежде чем снова начнёшь хамить людям вдвое старше тебя. Руководитель предприятия направился в сторону двери и в ту же секунду в широком рукаве Юмжит блеснул стилет. Он пролетел по виску её собеседника и врезался в стену. – Какого чёрта!? – из виска полилась кровь. Пролети стилет на сантиметр ниже – ранение было бы смертельным. – Я сказала: «Беги!» – она не собиралась терпеть возражений. Её собеседник спешно покинул зал, пока она равнодушно наблюдала за тем, как кровь капает на дорогие ковры. – Проследи, чтобы добежал куда следует и активы свои нам отдать не забыл, – обратилась Юмжит к Вадиму, который всё это время стоял за её спиной так, чтобы его никому не было видно. – Будет исполнено, Госпожа, – Вадим поклонился и отправился исполнять поручение. Игра, в рамках которой Вадим существовал вот уже несколько десятков лет, обещала быть интересной и захватывающей. Его личные перспективы зависели во многом от того, какая ставка сыграет. Вадим не торопился с прогнозами, зная, что здесь не то место, где можно о таких вещах знать наперёд. Тогда он ещё не догадывался: совсем скоро в действие будет включен новый игрок. Алтан сидел на обшарпанной лавке у одной из хозяйственных построек особняка деда и не ждал уже ничего. Ни хорошего, ни плохого, ни хотя бы понятного. Только возможности лечь и поспать. Он не сомкнул глаз в ночь, когда в дом бабушки ворвались конкуренты деда, не мог заснуть в машине Вадима, пока тот вёз его из Бурятии, не выспался в самолёте, пока летел сюда. Сон как рукой сняло, когда из-за угла показался ярко-красный халат сестры. «Нет, только не ты, — чуть было не сказал вслух Алтан, видя, что Юма медленно приближается к нему. — Не подходи ко мне, не трогай меня, не говори мне ничего. Не подходи, не подходи, не подходи!». Юма встала напротив него, одарив каким-то странным, нечитаемым взглядом, затем достала из кармана пачку дорогих японских сигарет и маленькую золотую зажигалку, вынула две сигареты, поднесла их ко рту, прикурила обе, одну из них протянула Алтану. Затянувшись, он ощутил на губах сладковатый вкус её помады, впустил в лёгкие терпкий табачный дым и закашлялся. Как тогда, когда ему было 17, Гонконг был просто местом, куда он ездил отдыхать и тусоваться, а Юма учила его курить, пить и развлекаться, была той, кем он искренне восхищался и кого всем сердцем любил. Юма села рядом с ним, медленно вдыхая никотин и выдыхая его через ноздри. Это их первая встреча после гибели мамы. Хотелось сказать много, но не получалось. Теперь уже и не получится. — Надо кое-что сделать, Алтан, — наконец произнесла Юма, стряхивая пепел. — Для клана? Для деда? — он пытался придать голосу язвительности, но получилась какая-то уязвлённая злоба. — Для меня, — она взяла его за подбородок своими тонкими холодными пальцами, повернула к себе и пристально посмотрела в его глаза. — Для нас. Юма выдохнула сигаретный дым, затем придвинулась к нему так близко, что отсесть было просто некуда. — Только ты и я, — прошелестела она над его ухом. — Ты получишь в управление его бизнес, а потом… — Я понял, — оборвал её на полуслове Алтан, зная, что прямо сейчас сестра тянет его в какую-то грязную и тёмную историю. Ответа «нет» не существует. Только выбор между «я буду с тобой» или «я стану вашей с дедом безвольной марионеткой». Разница в сущности небольшая, но зато очень существенная. Безвольной марионеткой Алтан быть не хотел. Иметь хотя бы косвенное отношение к беззаконию, что творит дед, тем более. Обрубить с Юмой последние точки соприкосновения… Он был морально не готов. Из их короткого диалога Алтан понял мало, зато самое главное. Во-первых, дед заебал жить, во-вторых, если на Алтана и правда собираются переписать что-то из того, чем дед владеет, это можно в перспективе заставить работать на себя, и в-третьих… Алтан теперь мафиози, он теперь в клане, а кругом враги. Теперь. Везде. Враги. Встречаясь до десяти раз в день с различными бизнесменами и бандитами, Алтан регулярно получал очень много самой разной, и главное, ценной информации: кто кого держит, кто кому платит, кто с кем на долях и какое место занимает в сложной иерархии теневого бизнеса в России, Китае и других странах по всему миру. С каждым днём Алтан всё яснее осознавал истинные масштабы деятельности Баатара Дагбаева и окончательно укоренялся в понимании того, что назад у него хода нет. Поначалу сделки, которые он по велению Юмы заключал, были в целом простыми, а стрелки, на которые дед его посылал, почти все оказывались мирными, но и то и другое отнимало много нервов и энергии. Алтан так уставал от всего этого, что почти не возражал. Иногда у него напрямую спрашивали, как кто-то настолько молодой получил такой высокий статус за сравнительно короткое время. Сначала это било по самолюбию, потом стало всё равно. Но почему-то на это не было всё равно Юме. Она злилась много. Злилась часто. Злилась так, что хотелось вгрызаться зубами в каждого, кто смеет сказать хоть слово поперёк. Деда сначала уважала, потом боялась, а после возненавидела. На мать долго обижалась и в итоге не простила за то, что никогда не была её любимым ребёнком. Алтан её раздражал. Тем, что он не такой, как она и никогда не будет как она. Тем, что казался ей слабовольным, а в итоге так и не подчинился (это особенно раздражало, ведь маму он всегда слушался беспрекословно). Тем, что не боится её, хотя должен, нет, обязан, не только бояться, но и трепетать. Тем, что как ходил с этим своим: «Юм, да ладно тебе», так до сих пор ходит, просто теперь не говорит этого вслух. Тем, что предъявляет ей какие-то претензии с таким видом, будто имеет на них право. Алтан её дико раздражал. Но она никогда не могла на него по-настоящему разозлиться. Дед не просто не любил Алтана. Он его за человека даже не считал. Решение насчёт него он принимал долго. В итоге подумал, может это и к лучшему. Юмжит тоже поначалу была строптивой, не признающей авторитета старших, но изменилась. Изменится и он. У него просто выбора не останется. Она защищала место Алтана в клане, будто это было её место. Скрывала его проёбы от деда до последнего и исправляла их, если была такая возможность, заступалась за него, когда дед доёбывался до Алтана по хуйне, указывала совету директоров, что они с Алтаном занимают одинаковые позиции. Делая это, она знала наверняка, что Алтан не будет ей благодарен и скорее всего, даже не заметит, на что она идёт ради него. Знала, почему. Но понять не могла. Они не говорили о маме. Алтан очень хотел поговорить с Юмой о ней, ведь она и её мама тоже, а ему так тяжело без неё. Алтан просто хотел, чтобы Юма его послушала. Всего один раз. Можно даже не вслушиваться, можно даже ничего не говорить, можно даже сделать вид, будто ничего не слышала, ведь Алтан всё равно будет знать наверняка, что Юма слышала всё и поняла. Алтан знал, что так будет, если Юма ему это позволит. Она не хотела говорить об этом ни с кем. Особенно с Алтаном. Ей было бы удобнее, если бы они оба сделали вид, будто говорить не о чем, ей было бы удобнее, если бы она действительно ничего не чувствовала, ей было бы удобнее, если бы Алтан не лез к ней со своими неуместными эмоциями. Иногда ей казалось, что даже если он просто её обнимет, или, как в детстве, скажет: «Юма, я тебя сильно-сильно люблю!», она разревётся. А это запрещено. — Ты на маму стала так похожа, Юм, — произнёс он на одном из званых вечеров так, чтобы слышать могла только она. — С этого ракурса особенно. Взрослая такая. — Мы пережили третью годовщину её смерти, Алтан, — раздражённо ответила Юма, отстранившись. — Пора перестать думать о прошлом и заняться делами настоящего. Так он понял, что говорить о маме Юма не намерена. Ни в каком ключе. Кроме, разумеется того, что мама, по их с дедом мнению, неправильно его воспитала. И чем чаще они оба это упоминали, тем больше Алтан убеждался, что мама в отношении него всё делала правильно. Если её задачей было сделать так, чтобы он не стал таким, как они, то именно это у неё и получилось. Когда Вадим увидел Алтана снова, то едва его узнал: тот вместо своей хипстерской карешки волосы отрастил и в косы заплёл, надел дорогущий костюм, воплощавший собой деньги, власть и влияние, да и в целом внук Баатара с их последней встречи… Повзрослел? Был же пацан пацаном, а сейчас… Черты лица стали острее, взгляд тяжелее, походка изменилась. Так ходят люди, уверенные в своём праве абсолютно на всё. И на всех. — Нихуясе… — Вадик от увиденного чуть зубочисткой не подавился, но, встретившись с обжигающим взглядом алых глаз быстро нашёлся и нацепил свою любимую шутовскую маску. — Я хотел сказать… Ваше Золотейшество! — выпалил он и низко поклонился. Наклоняясь вперёд, Вадим успел заметить, как Алтан брезгливо скривился от его поклона. В то же мгновение подошла вторая виновница торжества, брат и сестра шагнули в бездну церемониала вместе. — Приветствуйте новых хозяев клана! — прогремело на весь зал. Они шли к своим местам во главе стола, словно не замечая людей, склонивших перед ними головы. Их алые глаза горели торжеством и превосходством, они шли в ногу и держали друг друга за руки так крепко, что, казалось, разомкнуть их не сможет ни костоправ, ни небесная сила. Миниатюрная, но будто сделанная из стали и острых граней Юмжит будоражила взгляд. Холодная, неприступная, закрытая. Настоящая хозяйка положения. Королева бурятской мафии. Алтан стоит рядом с ней, но словно позади на шаг. Высокий, стройный, холёный. Преступно молодой. Принц на троне короля. Брат и сестра были дьявольски похожи внешне, но держались по-разному. Единственное, что их безоговорочно объединяло: откровенное презрение к собравшимся. Те отвечали им взаимностью, только виду не подавали. За такие забавные закономерности Вадик и любил бывать на таких мероприятиях. Пусть даже и в качестве безмолвного стража. Пару дней спустя Вадику как наёмнику пришла заявка. В качестве заказчика значился Алтан Дагбаев. И похуй, что ему, как главе клана, совсем не обязательно вызывать наёмника такими окольными путями. Вадим был не первый год в этом деле и знал, для чего обычно заказчики это делают. — Красиво получается, — усмехнулся Вадик, прочитав заказ полностью. — Погнали! — он подтвердил своё согласие, и расплылся в довольной улыбке, получив на свой банковский счёт предоплату. Ставки сделаны, ставок больше нет. Номер для связи у него остался ещё с тех времён, когда новый глава клана был бунтующим подростком и орал на всю деревню о том, что не выбирал для себя такой жизни и не хочет иметь с кланом ничего общего, и вообще он по жизни то ли химик, то ли биолог, хуй пойми. А теперь вот как: начинает свою работу в новом качестве с прямого наезда на одного из конкурентов. Похвально. Рисково. Забавно. Контакт «Алтан внук Баатара» Вадим переименовал в Snake Eyes — комбинацию из двух «единиц» на игральных костях, означающих либо окончательное поражение, либо ключевой момент, меняющий весь ход игры. Ебашь, Змейка. Не сомневайся, в этом деле я тебе ещё не раз пригожусь. Узнав о том, во имя чего младший брат израсходовал человеческий ресурс, которого в клане не то, чтобы в избытке, она еле сдержалась, чтобы скрыть раздражение. Прихоть. Глупая, совершенно бесполезная прихоть. Такая же, как и все предыдущие. Разница лишь в том, что теперь к этому причастен ещё и клан. Отбить такое будет непросто. – Ты ничему не учишься, – в её голосе нет ни злобы, ни ярости, только констатация досадных фактов. – Сколько раз я тебе говорила не рисковать своей жизнью? Её лицо по-прежнему непроницаемо, холодный взгляд её алых глаз скользнул по нему. Из милого и ласкового мальчика Алтан превратился в искажённую версию самого себя. Отчасти этого она и добивалась, уверенная, что результат будет достигнут, стоит лишь выбросить все эти ненужные сантименты. Мысль о том, что человека, которому в июле исполнится 26 лет, поздно воспитывать, совсем не нравилась. Но отступать было поздно. На кон поставлено слишком много и никакие дурацкие поступки неразумного ребёнка не смогут это изменить. Если бы Юма на него накричала, было бы легче. Если бы ударила, было бы легче. Если бы, как дед, обозвала никчёмным, жалким или ещё каким-нибудь, наверное, тоже стало бы легче. Но из раза в раз он видел на лице сестры одно только равнодушие. – Тебе всё равно, – упрямо повторял Алтан то, что говорил ей и раньше. – Ты получила, что хотела, теперь тебе всё равно и на меня, и на мою жизнь. Я никогда не хотел быть в клане, я должен был жить по-другому и я получу свою месть, чего бы мне это не стоило. «Одно только "я" и никакого "мы", – она лишь закатила глаза. – Один эгоизм и никакого конструктива. А потом ещё возмущается, что я с ним как с ребёнком». – Зачем ты мне всё это говоришь? – в её голосе усталость. – Затем, что это правда, – ответил он, в очередной раз убедившись, что говорить с ней откровенно уже нельзя. Да и нужно ли? После разговора с сестрой Алтан чётко решил для себя: он сделает всё возможное, чтобы поскорее закончить дела в Гонконге и вернуться в Питер. Не только потому, что там работать проще, дышится легче и нет необходимости фиксировать каждый свой шаг. А потому ещё, что нужно было ещё раз как следует обдумать, понять, почему месть не случилась, где ошибся, и что нужно учесть, планируя свой следующий шаг. Ответы на свои вопросы он искал на Финском заливе. Там он их и получил. Правда, не те, которые ожидал. И не только он. Лера о сестре Алтана мало что знала. Только то, что она также возглавляет клан, но работает в Гонконге, что её имя Юмжит, но Алтан зовёт её Юмой, и что общаются они только по работе. Или не только? Лера услышала их разговор случайно и не собиралась в него вникать (тем более, говорили они на языке, которого Лера не знала). Только подошла к кабинету, чтобы напомнить Алтану, что тот слегка заработался. По тону было понятно, что разговор непростой и Лера уже было хотела вернуться обратно, как вдруг совершенно отчётливо услышала русские слова. – Юма. Пожалуйста. Отъебись. От меня, – с расстановкой произнёс Алтан, стоя спиной к двери. Она не видела, говорил он это в трубку или нет, дальше не было каких-то других слов. То, что разговор закончен, Лера поняла, когда он раздражённо швырнул телефон на стоящее рядом кресло. Входная дверь предательски скрипнула. Алтан повернулся в ту же секунду. Выглядел он так, будто не с сестрой по телефону разговаривал, а с дементором*¹ повстречался. – Лера, ты что здесь делаешь? – Алтан смотрел на неё так, будто она вломилась к нему в дом, а не он сам её сюда привёз. – С работы тебя забрать пришла, – она подошла к нему, изо всех сил стараясь не ляпнуть «Ты в порядке?». – Но если я невовремя... – Извини, – Алтан закрыл лицо ладонями. – Просто Юма опять начала меня грузить, и я... – Не надо извиняться за это, – тихо сказала Лера, ласково поглаживая его по голове. – Ты ведь не фура, чтобы тебя грузить. Лера и до этого подозревала, что отношения между братом и сестрой, мягко говоря, непростые, но не представляла, что настолько. Однако, когда Алтан заговорил о сестре, многое прояснилось. Например, то, как он попал в клан и как после этого их с сестрой отношения трансформировались из нормальных в нечто не похожее ни на рабочие отношения, ни на родственные. Она невольно подумала о Кире: ей бы и в голову не пришло проделать с ним что-то подобное. – Всё равно не понимаю, – Лера повернулась к Алтану, которому разговор о Юме давался с трудом. – Ладно я, меня на эту уёбскую работу хотя бы наняли. Каким путём – другой разговор, но всё же наняли. А тебя даже получается не спросили, надо ли тебе это вообще? Твоя сестра настолько тебя не любит? – Наоборот, она меня очень любит, – Алтан усмехнулся. – И делает всё это, как она думает, из любви ко мне. Я не могу просить любить меня по-другому, она умеет только так. – Ты её оправдываешь, – Лера положила руки ему на плечи. – Да, наверное, – Алтан взял её руку в свою. – В конце концов, я ведь тоже её люблю. Мне от этого больно, но вряд ли я с этим что-нибудь сделаю. – Ты не пытался с ней поговорить? – Лера спросила наугад. – Много раз пытался и до сих пор пытаюсь, – ответил Алтан, успокаиваясь от её прикосновений. – И каждый раз мне как-то... Стыдно? Зачем-то всё это говорю, хотя ей всё равно. «Мне не всё равно!» – чуть было не сказала вслух Лера, которую искренне возмущало, что Алтан стыдится своих чувств. Вместо этого сказала другое: – Я не понимаю, как можно любить человека и при этом плевать на него и его чувства. – На свои собственные чувства она плюёт точно также, – вздохнул Алтан, взяв Леру за талию. Во всех этих сложностях взаимоотношений, наверное, непросто разобраться, но, глядя на Алтана, Лера видела, что это ему и не нужно. За то время, что они вместе, она уже поняла: ему трудно выговариваться. При этом ей приятно было видеть, что каждый раз, когда ему удавалось, это и правда помогало. – Если бы ты захотел по-настоящему задеть свою сестру, что бы ты ей сказал? – спросила Лера перед тем, как они отправились спать. – «Ты мне не мать, и никогда ею не будешь», – ответил Алтан почти сразу. – Но это только фраза, на самом деле я никогда ей этого не скажу. Лера не сомневалась, что так оно и есть. Больше ничего пояснять не надо было. Шура ворвался в их квартиру (да, Алтан и Лера всё равно периодически там бывали и даже пару раз на ночь оставались), полный негодования и праведного гнева: он увидел на улице своего бывшего сослуживца Олега Волкова в компании с... Сергеем Разумовским. Да, он знал, что Лера работает на него, но вот то, что с ними ещё и Олег, Шура узнал только сейчас и просто не мог этого вынести. Сколько лет прошло, а Шура всё помнил. Он потом ещё долго восстанавливал менталку, стараясь забыть во что Разумовский превратил Олега (шутка ли, пять пулевых ранений получить). И вот теперь они мирно прогуливаются в парке, не замечая никого и ничего вокруг. – Это пиздец! – повторял Шура, нервно закуривая и меряя шагами маленькую кухню. – Нет, ну, ты прикинь? Это ещё с каких, блять, хуёв Олег, после всей этой хуйни, которую мы, между прочим, все вместе пережили, просто так берёт и ходит, блять, по Питеру с этим ёбаным, блять, Разумовским? – Да я и сама не особо понимаю... – Лера попыталась вставить хоть слово в этот поток негодования, но не тут-то было. – И я не понимаю! – Шура кипятился как чайник на плите. – Зачем возвращаться к человеку, который выстрелил в тебя 5 раз подряд? Чтобы в следующий раз не промазал и Олег уже точно и окончательно сдох? За этим? – Странные у них отношения, конечно, – признала Лера, которая и раньше задумывалась над тем, что у Разумовского с Олегом. – Если всё так, как ты рассказываешь, Олегу по идее к Разумовскому на пушечный выстрел не надо было подходить. – Вы чего до Олега доебались? – на кухне появился разбуженный вопящим Шурой Алтан. – Мы? – оторопела Лера, искренне не понимающая, с чего Алтан это взял. – Вы, – Алтан сел рядом, взяв со стола пачку сигарет. – Обсуждаете то, что уже случилось. Не проще проявить уважение к его выбору? – Какое, нахуй, уважение ещё? – Шура чуть сигарету из рук не уронил. – Он выбрал твоего врага, – напомнила Лера, которую вопрос «почему Олег с ним?» интересовал примерно с того самого момента, как она узнала, что именно из-за Разумовского Олег лишился здоровья. – Это его личное дело, – Алтан невозмутимо щёлкнул зажигалкой. – Значит, есть на это причины. – Хуйня его причины, – Шура и не думал успокаиваться. – Ты, наверное, просто не сначала слышал. Мы с Олегом... – Служили вместе, а потом стали шахматными фигурами Разумовского, – перебил его Алтан, закурив. – Я видел, как каждая грёбаная пуля летела в него, я видел как он падал, я стоял в луже его крови! Ни я, ни Олег не подписывались на это! Никто из нас на это не подписывался! – Шура не мог успокоиться. – Так какого хрена ты говоришь об этом так, будто это хуйня? – Никто не говорит, что это хуйня, просто... – Лере совсем не нравилось, во что перетёк этот разговор. – Для Олега их связь важнее, чем то, что случилось, – Алтан стряхнул пепел. – И это можно только принять как данность, ты всё равно ничего с этим не сделаешь. – В конце концов, нельзя исключать то, что между ними что-то вроде... Семьи? – продолжила Лера свою мысль, как и собиралась. – Да ну? – клокочущее негодование в голосе Шуры ни на грамм не уменьшилось, и он повернулся к Алтану. – А если, например, твоя сеструха в тебя вот так же, пять раз выстрелит... – После пятого выстрела я её прощу, – ответил Алтан, выдохнув сигаретный дым. – Я Кирю тоже прощу, – неожиданно для себя сказала Лера. Алтан и Шура повернулись к ней почти одновременно. – Зная его, он, скорее всего, сделает это случайно. – А Юма сделает это в интересах клана, – в тон ей ответил Алтан, заметив, что Лера смутилась. – Решит, что от меня мёртвого больше пользы, чем от живого. – Пиздец порядки у вас, – Шура затушил сигарету, надел шапку и засобирался к выходу. – А я ещё хотел в бандиты податься. – Не советую, – Алтан проводил Шуру взглядом. – К нам легче попасть, чем от нас уйти. Больше Лера Алтана о сестре не спрашивала. Этого и не требовалось. Алтан смотрел на светлеющее ночное небо, неторопливо покуривая кисэру. Из головы всё не выходили слова Марка Альваро, который с такой уверенностью назвал его шаманом, а потом деланно удивлялся, когда Алтан сказал о своей национальности. И он бы, может, пропустил это мимо ушей, но сказал об этом человек, который при помощи магии вырастил в помещении дерево. Очевидно, он что-то знает, но что именно? И зачем он так явно врёт про Триаду и всё остальное? Мысли о работе перекликались с мыслями о шаманском даре. Они часто посещали Алтана в такие моменты, когда природа словно в ожидании, а в воздухе ощущается напряжение грядущего. По весне деревья обновляются и словно поют, а когда ход природы оборачивается против них же, им больно. В год, когда Бурятию охватила череда лесных пожаров Алтан думал, что сойдёт с ума. Ему было настолько тяжело в этот момент, что он был в шаге от того, чтобы позвонить сестре. Вовремя вспомнил, что этого делать нельзя. Он не знал, что с ним происходило тогда. Проявляется шаманский дар? Разыгралась фантазия, которой по факту толком и нет? А может это просто проекция, отражающая его желание уехать на родину? Когда такое происходило, он мысленно возвращался в тот день, когда Юма сбежала. Каждый раз ему казалось, он тогда упустил что-то важное, но всё никак не мог понять, что именно. Будь Алтан и правда шаманом, никто бы его в клан не потащил, а сам он легко и просто отомстил Разумовскому без всех этих хитроумных планов и привлечения других людей. Достаточно только лишь отправить к Разумовскому призраков всех тех, кого тот убил: бездомные из «Сада грешников», жертвы теракта, шахматные фигурки на поле его «игры»… И без того психически нездоровый Разумовский от таких появлений свихнулся бы окончательно, и никакой Олег Волков ему в таком случае уже не помог. Больше всего на свете Алтан хотел выйти из клана и отомстить Разумовскому. Но не такой ценой: шаманский дар сродни проклятию, которое снять невозможно. Перспектива зависнуть между миром живых и миром мёртвых максимально незавидная. Ведь шаман — это не волшебник, а в первую очередь посредник между духами и живыми людьми. Из клана теоретически можно выйти (мама же как-то смогла), а Разумовский таких жертв уж точно не стоит. Алтан это понял совсем недавно, когда, наконец, перестал быть одиноким. — Чего не спишь? — за спиной Алтан услышал сонный голос Леры. — Тебе с утра на переговоры ехать. — Скоро гроза, — ответил Алтан, чувствуя, как Лера обнимает его поперёк груди. — Надо, наверное, спуститься вниз. Не хочу, чтобы азалии зацепило. — Пойдём лучше спать, — Лера уткнулась носом в его плечо. — Когда она начнётся, мы не услышим. Тем более, азалии и так не зацепит: ты же пересадил их, забыл? Не надо никуда ходить. На ночь глядя тем более. — Останешься, если я попрошу? — Алтан накрыл руки Леры своими. — Останусь, даже если не попросишь, — улыбнулась Лера, прижавшись щекой к его спине. Алтан уснул, едва голова коснулась подушки. Ему снилось родное село, прохлада летней ночи и юрта, где они с Лерой вместе сидели у очага, смотрели на огонь, говорили обо всём на свете и смеялись. А шума грозы и правда не было слышно. Она гремела и неистовствовала, но потом резко стихла. Затаилась. Чтобы прогреметь снова. Попасть под грозу нетрудно. Стоит лишь выйти наружу. Небо, ты забери мои слабости. Это всё, что осталось, это всё, что осталось.