Just dance

      Никогда бы не назвал себя впечатлительным или вроде того, но…       Думаю, что действительно впечатлился.       Сейчас, уже сидя в машине и совершая обратную поездку в Пусан, могу сказать, что последние сутки были лучшими в моей жизни.       Нет, конечно, проклятые аттракционы ничуть не полюбил, но им отчасти благодарен. Кто знает, решился ли бы Хосок на шаг ко мне, если бы у него не играл адреналин после них…       Забавно, но никогда бы также не подумал, что лучшими сутками в моей жизни станут те, в которые просто буду целоваться с парнем... С парнем, вызывающим во мне такую бурю эмоций. Хотя «просто целоваться», наверное, слабое описание для того, как мы после прихода, такие окрылённые и счастливые, целовались полночи и так и заснули, обнимаясь, не способные больше вообще ни к чему.       Немного жаль, что утром нам обоим стало неловко.       Хосок сразу сбежал, чтобы пройтись по магазинам, в которые собирался (мои деньги он, естественно, всё-таки не взял), а я просто проспал ещё больше часа, только после поднявшись и собрав наши вещи.       Видимо устав от тишины, тянется к радио и включает ту же волну, что и в прошлый раз. И снова подпевает. А я, как последний идиот, безумно радуюсь его этому пению невпопад.       — Хосок.       — Юнги.       Мы говорим одновременно.       И одновременно начинаем смеяться.       Мы что, в глупой дораме?       — Говори первым, — разрешает великодушно, не переставая улыбаться.       — Хосок… Ты должен оставаться сосредоточенным на учёбе и подготовке к конкурсу, — говорю серьёзно. Вновь мне кажется, что разговор не для обсуждения в дороге. Но это требуется нам обоим. И мои мысли, наверняка, менее оптимистичные, чем его. — Ты ведь и так знаешь, что мои чувства к тебе не вчера возникли. Поверь, я не из трусости ничего не предпринимал. Ты должен осуществить свои цели. В первую очередь.       Мне не нравится то, что я могу звучать не так, как на самом деле есть. Но слова подбирать всё сложнее. Потому что он молчит и не могу видеть выражение его лица.       — Я хочу предложить тебе отношения. Но считаю это несвоевременным для твоего будущего.       У тебя оно более радужное, чем у меня — остаётся непроизнесённым.       — Понимаю, о чём ты, — никогда не слышал, чтобы он звучал так серьёзно. — Но и загонять нас в какие-то рамки не хочу.       — Послушай…       — Я тебя выслушал, — с напором. Ладно, действительно стоит дать ему договорить. — Просто… Юнги, не бери на себя ещё больше, чем уже есть. Конечно, я не брошу свои занятия и постараюсь не отвлекаться. Однако… Игнорировать чувства тоже не собираюсь.       Мне нравится молчать с ним. Потому что это не напрягает.       И потому, что я влюблён.       — Ты прав. Я знал о твоих чувствах. И в трусости ни разу не подозревал. На самом деле… Ужасно уважаю то, как ты умеешь держать себя под контролем. Мне подобные вещи даются хуже, — хмыкаю на это, за что получаю лёгкий удар по бедру. Молодец, что руку трогать не стал. Всё-таки она на руле и это было бы небезопасно. — Мои чувства появились позже. На самом деле, я не в курсе, в какой именно момент они стали такими. Единственное, что могу сказать наверняка… Ты — единственный человек, которого смог подпустить к себе. И я боюсь называть причину этого, — кажется, я слышу, как сбился его сердечный ритм. Нервозность движений как бы подтверждает мои подозрения. — Можно… Можно я скажу тебе потом? Я не готов…       — Хорошо, — просто киваю и жду продолжение.       Но его не следует.       Он будто иссяк.       Он продолжает молчать и дальше, даже песням не подпевает. А мне не хочется расспрашивать.       Только на остановке — чтобы размять ноги и заправить бак — решаюсь вытащить его из машины, где он так и остался сидеть.       — Хосок?       — Мне снова немного страшно, — слабо улыбается и не смотрит в глаза. — Ты же не оставишь меня?       — Хосок…       — Обещай, что не бросишь меня.       — Хосок, я ненавижу давать обещания. Реальная жизнь — не фильм и не дорама. Если нарушу обещание, это будет не просто событие до титров. Это останется со мной на всю жизнь, — тяну руку к его щеке, только вот он отклоняет голову. Опускаю ладонь, сжимая ту в кулак. — Хосок, я не буду обещать. Но я действительно постараюсь быть рядом.       — Такое себе обещание, — тихо отвечает, а я впервые вижу слёзы, неровными струйками сходящие по его щекам. — Но мне хватит и этого, — улыбается и тут же принимается вытираться. — Позорище какое. Прости.       Ничего не остаётся, кроме как обнять его и думать лишь о том, насколько дорог для меня этот невероятный человек.

***

      Хосок ничуть не обманывал, когда сказал, что его концентрация не ослабится. Даже наоборот — он словно бы решил, что обрёл внезапное бессмертие и стал заниматься ещё больше.       Мне в прямом смысле слова приходится теперь выкидывать учебники и его телефон из постели, чтобы притягивать к себе и заставлять спать.       На самом деле, это должно было бы беспокоить больше всего, но на психику приседает не это.       Неожиданно тяжёлым оказывается то, насколько он нетактильный.       В какой-то момент, не отловил в какой именно, мне начинает казаться, что я слишком навязчивый и неправильный. И чем больше Хосок отклоняется от меня, тем больше становятся мои загоны. На фоне нашего первого вечера, когда мы и вовсе не отлипали друг от друга, это всё утрируется ещё сильнее.       Спустя две недели с поездки в Сеул мой так называемый контроль, которым так гордились мы оба, даёт финальные сбои.       — Всё в порядке? — спрашиваю снова (миллионный раз за последнее время), разглядывая его хмурое лицо.       — Да, я просто устал.       Мы стоим около ограждения на крыше его дома, разглядывая отличный вид на закат. Точнее, это Хосок смотрит на алый горизонт. А я вот не могу отвести глаз от него.       Чтобы проверить свою теорию, тяну руку и пытаюсь погладить по щеке. Но происходит то же, что и всегда — он отстраняется.       — Тебе неприятно? — вырывается помимо воли. Этот вопрос столько раз застревал в глотке, что…       — Немного, — кивает неожиданно и поворачивается лицом к лицу. — Но не по той причине, о которой ты мог бы подумать.       Я ему и не думаю озвучивать, что именно крутится в голове. Теперь это не имеет смысла, ведь карты явно нужно уже выложить на стол.       — Юнги, я не хочу объяснять причину. Причины… Но готов рассказать одну. Если ты готов в неё поверить. Это не то, что легко принять на веру.       Полагаю, моего кивка ему мало, потому решаю подкрепить словами.       — Я не буду делать поспешные выводы или осуждать тебя.       — Ты… Нет, дело не в этом, — обнимает себя руками и ёжится, будто внезапно стало холодно. Хотя сегодня первый тёплый день за весну. — Ты знаешь, что такое синестезия?       — Понятия не имею, — у меня даже по звучанию этого слова ни одного предположения не возникает. — Что это?       — Не помню точного определения. Но… Это нельзя назвать болезнью, хотя похоже на неё. Грубо говоря… Воздействие на один из органов чувств вызывает отклик в другом. Как бы… Один из наглядных примеров — человек может слышать звук, хотя только видит действие.       — Разве это не воображением называется?       — Нет… Не совсем. Ты при этом не представляешь звук, а реально его слышишь.       — И у тебя есть такое? — слабо понимаю, о чём речь, но вникнуть очень стараюсь. Ведь очевидно, насколько Хосоку тяжело объяснять.       — Нет. Не такое, — если бы я знал, что подобное признание приведёт к тому, что его начнёт трясти, то и иже с ними, с этими объяснениями. — Но нечто похожее. Тоже связано со звуками… Я… Когда ко мне прикасаются, я слышу музыку.       — Что? — надеюсь, что в моём голосе нет недоверия. Это не оно меня накрывает. — Что?       — Я… Ты… — он действительно теряется и даже делает шаг назад. — Когда моя кожа соприкасается с… кожей другого… человека…       Хорошо, что на мне и на нём толстовки. Это даёт возможность обнять так, чтобы «соприкосновения» не было. Мои руки на ткани, его — тоже. Голову специально отвожу так, чтобы не вызвать реакцию, что он описал.       — Успокойся, Хосок. Я тебе верю. Прекрати плакать, — говорю непроизвольно тихо, хотя нас и так услышать никто не может. — Мне тяжело даже представить, о чём ты. Но я тебе верю.       Его откровенно трясёт, но вырваться попыток не предпринимает. Прячет голову у меня на груди и сжимает карманы моей толстовки.       Тяжело не расспрашивать дальше, но его состояние важнее. Поэтому мы просто продолжаем стоять, пока наконец не решаюсь выдать:       — Пойдём в дом. Не буду больше ни о чём спрашивать, если не захочешь говорить.       Он пару раз мелко кивает и всё-таки отстраняется, после чего тянет меня за собой, удерживая за рукав. И я смотрю на его пальцы на чёрной ткани и постепенно осознаю, что значили все те вещи, заставляющие напрягаться.       Пока завариваю чай, поглядывая на него украдкой, успевает умыться и сесть за стол, устроившись на любимой подушке. Напиток он принимает с благодарностью, а после нескольких глотков и вовсе заговаривает снова:       — Это не… Это не больно. Если ты вдруг такое предполагал.       — Ты прав. Мне казалось, что тебе либо неприятно, либо больно.       — Это не так. Поверь. Но сложно. Мне сложно думать, когда в голове появляются эти звуки, — он будто чувствует то, что зудит в моей голове. — Задавай вопросы. Мне тяжело самому построить объяснение.       — Чем отличался вечер в Сеуле? Ты же сам ко мне прикасался. И много.       — Тем же, чем отличаются для меня танцы, — он поднимает взгляд и будто бы ищет что-то в моих глазах. Возможно — находит. Потому что продолжает. — Когда я увлекаюсь танцем, у меня будто бы отключаются мысли. Есть только музыка, движения и…       — Танец, — подсказываю наугад.       — Да. Танец. Это заполняет меня. Вечер в Сеуле… Я был переполнен. Эмоциями, ощущениями, новыми впечатлениями и… тобой.       — Но нельзя быть наполненным таким постоянно, да? — его молчаливый кивок мало что даёт, поэтому говорю ещё. — Хосок, не бойся меня обидеть. Это твои чувства.       — Да, постоянно переполненным быть нельзя. Даже танец — не панацея. Иногда, когда у меня были взаимодействия с другими танцорами, я всё равно слышал ту музыку и сбивался. Это было тяжело.       — Так и со мной. Грубо говоря… Есть приливы и отливы. И во время отлива ты не можешь не слышать, да?       Долгий и внимательный взгляд. Он ещё никогда так на меня не смотрел. Одновременно и приятно, и нет.       — Да. Хорошее сравнение, — склоняет голову и спрашивает неожиданно. — Ты не пробовал писать тексты песен? Кажется, будто… Тебе это очень подошло бы.       — Нет, не пробовал.       Снова молчание. И мне так нестерпимо хочется взять его за руку, что приходится физически напрягаться, чтобы не осуществить.       — Тебе стоит попробовать, — мягко улыбается (наконец, а то я собирался его улыбку в розыск объявлять), после вставая и походя ко мне сзади. Я боюсь шелохнуться, а он обнимает за талию и кладёт подбородок на плечо, чтобы уже через секунду отстраниться от него и поцеловать в щёку. — У меня очень большой прилив, так что могу себе позволить.       — Мне нравится, что ты умеешь читать мои мысли, — вздрагивает, наверное, от неожиданности, пока тихо говорю, прикрывая глаза и откидываясь ему на плечо. Не слишком удобно, но контакт с ним сейчас важнее всего. — У меня есть вопрос… Странный, полагаю.       — Мм? Какой странный вопрос?       — Моя… музыка? Красиво ли я звучу, когда мы соприкасаемся во время отливов?       Он снова вздрагивает и пугает на этот раз меня, но быстро приходит понимание — это смех, а не новая волна слёз и страха. Смех, определённо, устраивает меня.       — Мин Юнги, я вам признался в таких странностях, а всё, что вас интересует, это то, как вы звучите для меня?       — Ага, — открываю глаза и смотрю искоса в его. Такие искрящиеся и добрые. Люблю эти глаза.       — Да, — отвечает и гладит в районе груди, где растекается как раз неведомое тепло. — Думаю, что это одна из причин, почему так влюбился в тебя. Ты очень красиво звучишь.       Не думал, что когда-нибудь услышу нечто подобное и что от такого в душе появится нечто совершенно новое и прекрасное.