Может, нам повезёт в другой жизни?

      Антон решил, что сначала бросит камень в окно, а потом заберётся по пожарной лестнице. Вдруг он спит голым. Так они жили на третьем этаже, его комната находилась рядом с родительской, отличительная черта — шторы и глобус на подоконнике. Лишь бы не промахнуться. Будет, мягко говоря, неловко. Представить только страшно, что они подумают, пришёл, мол, никудышный принц к их очкастой принцессе исполнять серенады под окном.       Он подобрал подходящий камень, хорошенько прицелился и кинул. Точно в цель. Антон мог бы гордиться собой, если бы не шанс остаться без ночлега этой ночью. Арсений появился в окошке через некоторое время. Слегка помятый и сонный. Захотелось лечь с ним под одеяло и разделить тепло на двоих.       Арсений непонимающе на него уставился, потом спросил что-то. Антон попытался прочитать по губам, но у него не вышло. Попов на мгновение пропал, вернулся с листком, на котором красным маркером был выведен вопрос: «Что случилось?». Шастун решил показать на пальцах: указал сначала на себя, потом на него и на пожарную лестницу. Эврика. Кажется, он понял. Арсений вновь на мгновение пропал. Снова появился. К предыдущей надписи добавилась новая: «Будь осторожен».       На самом деле это было не так легко, как того хотелось. Лестница оказалась старой, заржавевшей и скорее всего непригодной для использования. Как будто на американских горках побывал, только здесь ещё круче — без страховки. Арсений распахнул окно и протянул ему руку. Антон, ступив на внешний подоконник, тут же схватился за неё. Попов втянул его внутрь.       Антон, собираясь спуститься с подоконника, присел на него. В какой-то момент происходящее начало давить — чувства захлестнули его. Арсений стоял напротив. Лунный свет мягко подсвечивал его лицо. Хотелось, чтобы время на мгновение остановилось. Случайно зашедший подумал бы, что они сумасшедшие — стоят в полной тишине и смотрят друг на друга, как будто в первый раз повстречались. В повседневной жизни подобное случалось редко, чтобы вот так — глаза в глаза, на расстоянии вытянутой руки. Хотелось притянуть его ближе, схватив за запястья. Обхватить ногами, провести ладонями по плечам, вверх, к шее. Обследовать каждый уголок тела. Насладиться запахом чистоты, разлить по бутылькам и закупорить.       — Прости. — Антон первым очнулся от нашедшего на них наваждения, слез с подоконника и облокотился на рядом стоящий письменный стол. Стало как-то неловко, поэтому, говоря следующее, он предпочёл не смотреть на него: — Можно остаться у тебя на ночь?       Арсений закрыл окно и прочистил горло. Кажется, он слегка растерялся. Антон понимает — он бы тоже замешкался в подобной ситуации. Хотя с ним, наверное, ничего подобного бы никогда не произошло — тем, кто просился переночевать, всегда был он.       — Что случилось? Если хочешь выговориться, я выслушаю, — прошептал он.       Антон знал, делиться проблемами с друзьями нормально. Он мог пожаловаться им на учителя истории или боль в пояснице, но семья была его криптонитом, тем, о чём он предпочитал помалкивать. Наверное, он сам толком не мог сформулировать, что именно его беспокоит. Факт того, что от них ушёл отец, его больше не волновал. Антон смог с этим справиться. Может, всё из-за того, что с приходом отчима многое в его жизни потерпело изменения? Зачем переживать из-за того, на что не сможешь повлиять? Остаётся смириться.       Однако по какой-то причине Арсений оказался тем человеком, которого Антон впервые захотел пригласить внутрь своей солнечной системы. Интересно, что он скажет, когда узнает, что она — фальшивка, макет из планетария? Когда поймёт, что из красивого в нём — обёртка?       Они не так часто обсуждали волнующие их вещи. Стоило ли начинать? Что, если он — тот, кому стоит довериться? Арсений ворвался в его жизнь, изменил привычные порядки и решил обосноваться в ней. Казалось, он всегда был где-то рядом, приглядывал из-за спины. Никогда не осуждал, поддерживал и помогал. Смотрел на него чистыми голубыми глазами и терпеливо подталкивал в нужном направлении.       — Есть вещи, которые меня волнуют. Они связаны с семьёй. Знаешь, я стал задумываться, какое она имела значение в моей жизни. Наверное, в какой-то момент я перестал цепляться за неё, осознал, что нас больше ничего не связывает. — Антон сжимает губы. Признание вышло скомканным. Ещё не полностью сформировавшееся, оно давалось с трудом. Арсений внимательно его слушал. Его взгляд оставался беспристрастным, словно он готов был принять любое развитие событий. Принять и понять. Это значительно улучшало ситуацию. — Отец обещал забирать меня по выходным. Он говорил, что я не виноват в том, что они развелись. Поначалу он действительно старался проводить со мной время, но с каждым днём количество встреч уменьшалось. Отец оправдывался, говорил, на работе аврал, поэтому не сможет в этот раз. В какой-то момент всё ограничилось звонками. Каждое воскресенье в одно и то же время я стоял около домашнего телефона и ждал. В скором времени у меня отняли и это. Я звонил сам, но отец вечно сбрасывал, не объясняя толком ничего. В один из таких дней, пытаясь дозвониться, я узнал, что он сменил номер. Я начал думать: «Проблема во мне, опять ляпнул какую-то глупость, ещё удивляюсь, что он перестал брать трубку».       — Антон... — Было что-то надорванное, словно лопнувшая струна гитары, в том, как он звал его по имени, словно стараясь донести какую-то истину, до которой он успел догадаться раньше всех остальных. Никто никогда не уделял так много внимания его имени. Арсений же всегда создавал новые слои. Каждый раз при новом обстоятельстве: когда счастлив, убирая прядь кудрявых волос за ухо; когда раздражён, щипая за бок; как сейчас, когда обеспокоен, когда переживаешь за человека до нервной дрожи.       — Нет, не подумай... теперь я понимаю, что это не так. Мой отец просто был ублюдком, неумеющим держать член в трусах. Хотя он до сих пор продолжает выплачивать алименты, за что, наверное, стоит его поблагодарить. Он мог полностью вычеркнуть меня из своей жизни, но не стал. Мама... наверное, единственное, что нас связывает, — кровь. Она очень сильно изменилась, уход отца оказал на неё огромное влияние. Такое, что временами я задумываюсь, были ли мы когда-нибудь по-настоящему близки, или всё это время, каждый день, она мечтала избавиться от меня. Я не знаю, нужно ли мне попытаться сделать что-то, поговорить с ней. Потому что она вычеркнула меня из своей жизни, даже не задумавшись. Но, возможно, её ещё можно спасти, высвободив из-под влияния отчима. Не знаю, наверное, я боюсь, что у меня не получится, поэтому ничего не предпринимаю. — Антон на мгновение прервался, захотелось посмотреть на него и отыскать в любой случайно пробежавшей эмоции то, что смогло бы дать импульс продолжить. Он переводит дух и наконец-то находит. Наверное, это несколько беспечно думать о таком, когда всё в жизни катится к чертям, но по-другому, к сожалению, никак. Потому что эти чувства ощущались правильно каждым позвонком, прилившим к щекам румянцем, вставшими на руках светлыми волосками. Как здесь не допустить хотя бы мысли о том, что влюбиться в него было изначально хорошей идеей? — Знаешь, моя мама — творческая личность. В студенчестве она любила садиться в парке со складным мольбертом и зарисовывать происходящее вокруг неё. У неё были амбиции, мечты. Потом мама забеременела. Удивительно, что в конце концов всё самое плохое сводится ко мне.       — Опять же, ты не прав, — настаивает на своём он. — Отчим? Какие у тебя с ним отношения? — обдумав сказанное, Арсений задаёт вопрос.       — Арс, он для меня сродни предмету мебели. Торшеру, который мне никогда не нравился. Стоит себе в углу, временами поскрипывая. — Арсений на мгновение растерялся, словно он сказал что-то максимально абсурдное или станцевал перед ним брейк-данс. Антон приподнял уголки губ — кажется, понял. Почему он был очаровательным даже в своём замешательстве? — Ты из тех, кто не любит, когда их имена сокращают?       — Нет, не в этом дело. — Арсений проводит рукой по шее, выглядя при этом так, будто произошло то, чего он никак не ожидал. Попов — глыба льда, которая предпочитает проявлять свою эмоциональность лишь на тридцать процентов. Что же, он умеет удивлять. — Меня никто так раньше не называл.       Антон слегка оторопел. Почему появилось ощущение, будто он ступил на запретную территорию и коснулся чего-то очень интимного?       — Как же друзья? Они никогда не давали тебе прозвище?       — У меня никогда особо не было друзей, ты же знаешь, я говорил. — Арсений наклоняет голову, чёлка закрывает глаза и заодно всё то, что в них можно было бы прочитать. Его голос был ровным, словно тотальное одиночество — его собственный выбор, с которым он уже успел смириться.       Это действительно так. Антон не всегда бывает тактичным. Как-то раз он спросил, почему у него нет друзей. Он рассчитывал на драматическую историю, достойную «Оскара», но ничего подобного не произошло. Арсений отмахнулся, сказал, мол, на это есть свои причины, озвучивать которые ему никто, конечно, не стал. Что же, повторять дважды не стоило, тема была закрыта.       — Чёрт, прости. Как ты, блин, выносишь меня? Я бываю таким толстокожим.       — Антон, ты далеко не такой плохой, каким себя считаешь...       — Вот только не надо меня жалеть. Я пришёл к тебе посреди ночи, по-хорошему тебе вообще нужно было бы выставить меня за дверь, — перебил он, складывая руки на груди — своего рода протест, мол, сможешь прочесть меня, когда я в закрытой позе? Арсений идёт ва-банк, подходит ближе, прикасается к его рукам и разводит их в стороны, как бы говоря: «Что теперь будешь делать?».       — Антон. — Арсений смотрит на него так, что он не может понять. Потому что никто никогда не смотрел на него так. — Ты первый, с кем я смог сблизиться. Ты стал моим первым другом. Для меня всё было впервые. Всё, чем должны заниматься настоящие друзья. Ты дал мне чувство стабильности. Я ценю это, потому что в моей жизни её катастрофически не хватает. Я знаю, что, несмотря ни на что, ты будешь ждать меня на каждой перемене в коридоре с очередной забавной историей. Меня впечатляет, насколько усердно ты учишься, если терпишь неудачи — продолжаешь стараться; насколько быстро ты находишь общий язык с людьми, чего у меня никогда не получалось. Мне нравится, с каким усердием ты стараешься найти самый красивый цветок для гербария; то, как наши коленки соприкасаются, когда мы сидим рядом на дополнительных. До встречи с тобой я думал, что не особо тактильный, после — понял, насколько люблю прикосновения. К тебе. Мне нравится прикасаться к тебе. — Арсений проводит ладонями вверх по его рукам, останавливаясь на сгибе локтя. От его прикосновений вдоль позвоночника пробегают мурашки. — Я бы мог рассказать тебе больше, окунуть с головой в свои мысли, но, пожалуй, позволю побыть себе эгоистом. Потому что, мне кажется, ты сбежишь, когда выслушаешь меня. Я бы хотел остаться с тобой рядом, поэтому не могу допустить этого.       Антон кладёт голову на его плечо в надежде скрыть растерянность, отпечатавшуюся на лице, в чужом изгибе шеи. Пазл начал складываться. Осознание пронзило его, словно стрела с самым острым наконечником. Вот только изначально обговорённой целью было яблоко — не его сердце. Именно так это ощущалось. Вот насколько услышанное было неожиданным для него. Он глубоко выдыхает, пытаясь привести мысли в порядок. Воздух в мгновение становится липким, слюни вязкими, язык — опухшим и неповоротливым. Антон должен что-то сказать, что-то такое, что даст знать — их чувства взаимны. Арсений ждёт ответной реакции. Если быть честным, он ждёт любого малейшего сигнала.       — Если я всё-таки не сбегу? — шепчет он, подняв голову и взглянув в его глаза в надежде на то, что они не покроются ледяной корочкой. Антон понимает, осталось додавить совсем немного, сделать навстречу всего пару шагов, чтобы развеять все существующие в его голове сомнения. Потому что чувства, испытываемые им, ужасающе волнительные, но в то же время сладкие, тягучие, словно мёд. Антон хотел бы оказаться насквозь пропитанным им, чтобы он стекал по его рукам и забивался в ушные впадины. — Поцелуй меня.       Короткое замыкание. Не иначе. Ток проходит через их тела и ударяет по рукам. Арсений делает резкий шаг назад, словно они — одинаковые полюса двух разных магнитов. Он сокрушается, судорожно проводя рукой по шее, и пытается найти ещё несколько более нелепых причин, по которым им нельзя сближаться:       — Неужели ты не можешь понять что-то настолько простое? — задаётся тот вопросом и поясняет, видимо, начиная думать, что он действительно не понимает: — Это неправильно.       Шастун же наоборот подходит ближе. Арсений мог сколько угодно уходить от него. Антон был уверен, он готов следовать за ним даже через весь город.       — Как это может быть неправильно, если ты так сильно нравишься мне?       Антон с невыразимой нежностью кладёт ладони на его пылающие щёки и с немым вопросом заглядывает в глаза, ища в них ответ на ранее заданный вопрос. Не найдя в них ничего, кроме желания, он мягко прижимается к его губам, стараясь не спугнуть.        Антон с охотой проявляет инициативу — поглаживает его плечи и поочерёдно сминает губы. В какой-то момент Арсений становится более напористым.       Антон с уверенностью может сказать, что целоваться с мальчиками намного приятнее, чем с девочками, даже несмотря на то, что подобного опыта со вторыми у него никогда не было. Ему нравились острые углы, из которых они состояли: подбородок, скулы, плечи и локти. Арсений не был мягким или плавным. Его губы были сухими и обветрившимися. Антон находил в этом что-то поистине прекрасное. В том, что целовался с мальчиком.       Их второй поцелуй так разительно отличался от первого. Он, оставшийся без посторонних зрителей, казался таким сокровенным, таким интимным. Они прикасались друг к другу, стараясь каждым, даже самым малейшим действием передать бурлящие в них чувства. Хотелось донести: «Смотри, я делаю это не потому что меня заставили, потому что мне этого хочется». Он не был робким, не был мимолётным. Нет. Всепоглощающим — да.       Их первый поцелуй не хотелось даже вспоминать. Хотя началось всё именно с него.       Кто же знал, что в пучине отчаяния сможет родиться надежда? Кто же знал, что неправильное может оказаться таким приятным на вкус?