Любовь во время затмения

Марс посредственно учился в колледже. Точнее, хорошо, но не тому. Он овладевал навыками пикапа, флирта и получения отказов от Луизы, а вот в истории и наскоро введенном предмете «основы общения с витрами» не преуспел. Кто же знал, на что нужно было на самом деле обращать внимание?.. В раздумьях, кто такие конты, Марс осторожно осматривал дом. Анаит ушла, предоставив его самому себе. Она ничего не сказала о других обитателях дома, но, судя по абсолютной тишине, те отсутствовали или разошлись по своим делам. Марсу хотелось больше однозначных указаний по поводу быта, но Анаит не разбрасывалась лишними словами. Все же, судя по разговору, Марс предвладе показался не бесполезным, вряд ли она одобрит его смерть от голода. Он морально готовился к тому, чтобы залезть в холодильник. Дом едва заметно гудел, так, будто где-то в отдалении работала трансформаторная будка. Поначалу Марса нервировало это странное ощущение перегруженности пространства, он пытался разобраться и в поиске причины обнюхивал дом, его покинутые комнаты, пустующие коридоры и покрывшиеся слоем пыли полки и шкафы. Конечно, он не преуспел. Двухэтажный дом с мансардной крышей вмещал в себя много уютного пространства, но сейчас оно гулко пустовало, покинутое, готовое хранить свои секреты до возвращения хозяев или же до самой смерти. В глубине души Марс знал, что странный гул исходит не от стен дома и даже не от земли участка, потому принял отказ рейновского жилища раскрывать свои секреты. Он сидел на высоком стуле и пил чай — обычный травяной чай, заваренные листья прямо в кружке — и впервые подумал, что может дышать спокойно. Никто не нарушает его одиночества и, вполне возможно, он один в этих комнатах. Анаит ушла, хлопнув дверью, за ней гуськом засеменили помощники, а никого больше Марс в доме сегодняшним утром не видел. В воздухе летала тишина и пыль, и, даже прислушавшись, Марс не различил звуков присутствия. Выдохнув, он закрыл глаза. От кружки приятно теплели пальцы. Едва заметно подрагивал пол дома, но Марс уже не обращал на это внимания. С глухим свистом он выпустил застоялый воздух из легких. Он подумал о себе. Что он, маленький людишка, тут делает. Страх мелкой моросью брызнул по коже, волоски под рукавами кофты встали дыбом. Где его здравый смысл? Он променял должность, дающую ему чувство стабильности, уверенность в завтрашнем дне и причастность к жизни обычных людей. Так инфантильно. Оставил колледж, хороший колледж, который ему никогда не светил и которым так гордилась мама, без гарантий, что вернется, и ради чего? Создатель, если подумать, он на самом деле рискует жизнью, не в дурацком кино или романе, а по-правдашнему, прямо здесь и сейчас. Никакой уверенности, что он вернется вниз, нет, и мысль настигнет, как бы он от нее ни бежал. Он сейчас буквально разменивает свою жизнь, ставит ее по кусочкам в ёбаном витровском казино, отчаянно и трусливо, не готовый играть ва-банк, но не могущий отказаться. У Ноя родинка возле уха. Марс обнаружил ее, с высоты разглядывая вверенное ему тело, пока они вдвоем лежали после ужина. Бабушкиной квартиры явно не хватало для такого события: просиженный диван и обшарпанные, старушечьи обои не заслужили, чтобы среди них два человека чувствовали себя такими счастливыми. Они были вместе меньше десяти часов, не сказали друг другу ничего, за что хоть как-то можно было бы зацепиться в надеждах на будущее, но он бросил работу и дом, свою безопасную и размеренную жизнь, все это затянуло в водоворот хаоса и страданий, и он, как брошенная собака, кинулся спасать первого, кто проявил к нему чуть больше снисходительности. И теперь он здесь, мелкий и немощный, без плана и надежд, а еще как он будет смотреть в глаза матери? Он, въебавшийся в парня. Который явно ему не по зубам. Который мертв. — Бля-я-я-я-я-я-дь… Марс тянул это слово безжизненно, смотря на пол из-под свисающих сосульками волос. Как маньяк, не моргая выдыхал звуки, пока воздух совсем не иссяк и согласные не перешли на трупный хрип. И даже тогда он выжимал из себя остатки кислорода, надеясь, что вдыхать не придется. Темные пятна засорили плитку пола, запрыгали по волосам. Чувствуя, что он почти на грани потери сознания, Марс закончил немой вопль. Воздух затопил легкие. От сердца слегка отлегло. Усталый, но слегка успокоившийся, Марс почти спокойно допил чай, поставил чашку рядом с раковиной — в ней самой уже кончилось место — и огляделся. Замерший дом все так же неприступно молчал, не вступая в открытую конфронтацию, и помогать оккупантам явно не собирался. Все вокруг было чужое. Новое. Не ясное. Требующее осмотра как минимум. Марс вернулся, забрал кружку из раковины, залил ее содержимое новой порцией кипятка и только потом выбрал направление — по лестнице вверх. Дом сговорчивее не стал, но Марс и не надеялся. Он уже понял, что ненасильственно здесь ничего добиться не получится, потому вторгался в комнаты дверь за дверью. Его собственная комната пропахла болезнью, и перво-наперво Марс распахнул в ней окно. Серые шторы из мягкой ткани заколыхались на ветру. Сиротливо жались по углам игрушки. С тяжелым вздохом Марс поставил чай на прикроватную тумбу: хоть кому-то он окажет посильную помощь. Плюшевые зайчики нашли друг друга, паровозики припарковались возле кукольного домика, тетрадки и прописи с корявыми закорючками легли одна на одну в ящик под окном, а на ковер бедно рассыпался солнечный свет. Комната Марса никогда не выглядела так чисто, как чужая детская в мире рейн. Сделав все, что возможно, чтобы отблагодарить пространство за тепло и безопасность, хозяин вышел за дверь. Чай совсем остыл, но ходить с кружкой было как-то приятнее. В соседней ванной, где ютилась одна зубная щетка, кто-то забыл закрыть кран, и вода размеренно капала в грязноватую раковину. Подавив усталый вздох, Марс закрыл воду. Он чувствовал себя странно старым и усталым, хотя день только начался, а сам он явно был младенцем в глазах витр. Коридор дальше упирался в две закрытые двери на противоположных стенах. Марс подергал ручки без особой надежды и запоздало осознал, что одна из комнат, вполне возможно, — спальня самой Анаит. Одернул руку и поспешил вернуться в относительно безопасную часть коридора и дальше, минуя «свою» комнату. Мимо широкого дверного проема он проходил сегодняшним утром, но тогда думал о другом. Теперь же он остановился и с любопытством разглядывал открывающуюся ему гостиную. Напротив двери за широким окном играли в догонялки рваные облака и танцевало ветками раскидистое дерево с мелкими, чуть закрученными листьями. Посеревшая лужайка упиралась в забор, тот белел и отделял заасфальтированную дорогу от придомовой территории. Взгляд Марса легко перепрыгнул с нее на соседнюю крышу с коричневой кровлей, от нее — еще на одну, паркуром пробрался через обозримые дома и замер на границе. Там, где заканчивались кровли, начинались горы. Припорошенные снегом верхушки утопали в облаках, склоны монолитно ждали, недвижимые и гордые. Привыкший к очертаниям гор в Лаванде, Марс все равно застыл. Так близко он не видел их никогда. Казалось, протяни руку, и дотронешься до холодного камня, потревожишь тысячелетний сон. Впервые за всю жизнь горы ощущались настоящими. Созидал он долго. Настолько, что мышцы успели застыть и пришлось покрутить головой, чтобы продолжить осмотр. Пейзаж за окном навеял чувство странной отстраненности, совершенно нелогичное и даже опасное в такой ситуации, и Марс оправдывал себя только тем, что в доме один. Мебель в гостиной напоминала по стилю смесь старой аристократии и современного минимализма: серые обои визуально раздвигали стены, а из мебели просторно расположился только диван, софа и ящик с ажурными стеклянными дверцами, за которыми проглядывались силуэты чайного сервиза. Марс хмыкнул про себя — не так уж рейны и отличаются от людей. Но назначение комнаты читалось однозначно. Боком к дверному проему, занимая полстены до окна, стояло пианино. Оно, гордое в своем одиночестве, с долей высокомерия осматривало остальную мебель. Очевидно, все домочадцы приходили в гостиную ради него, и пианино об этом прекрасно знало. Под рядом клавиш, стесняющаяся такого внимания, сиротливо прижалась к инструменту расшитая геометрическим узором табуретка. Удивительно, но пыли, в отличие от подавляющей площади дома, здесь не лежало. Плотно закрытая крышка посверкивала в редких лучах выходящего солнца. И впервые за все свое нахождение в городе рейн Марс почувствовал что-то вроде живой энергетики. Пианино не застыло так же, как все вокруг, и не ждало возвращения хозяев, чтобы продолжить жить — оно не возражало начать игру прямо сейчас. Как единственный оплот жизни в сплошь заметенной пустыне. Оглядевшись — пианино высокомерным видом заставило, — Марс неуверенно отодвинул табуретку. Та поддалась без проблем, и вот он уже сидел, положив пальцы на крышку. Сомнение стучало в висках. Три года музыкальной школы в райцентре, мамины надежды, собственное резкое осознание, какая же это все хуйня, прогулы и пинание деревянных ножек, папин ремень, ультиматумы, сожранные листы с домашкой по сольфеджио и полная победа — он бросил это дерьмо. Создатель, каким охеренным человеком он был в десять лет! Пианино перед ним явно оскорбится от такого уровня. Следующий раз музыкальную писанину — и то, не ноты, а аккорды, — он увидел лет через десять, когда гитару купил. Но почему-то не покидало ощущение, что инструмент ждет именно его. Собравшись с духом, Марс запретил пальцам тремор. В конце концов, возможно, сегодня — последний день, когда он имеет привилегии типа одиночества. Да и — какова вероятность, что из сотен тысяч домов в этом зачахшем городе он окажется в том, где есть пианино? Может, все рейны играют и вероятность стопроцентная? А Ной умеет играть на пианино? Ответов на эти вопросы Марс не знал. Он решил, что пока все идет неплохо, если прикинуть, что такое это «неплохо», и интуиция ведет его по крайней мере не к смерти. Он открывал крышку по миллиметру, раздумывая, что вообще он помнит из произведений. Занавес открыл миру желтоватые клавиши, выцветшие, но явно кем-то глубоко любимые. Затертости на них покрывал слой белесого лака, а черные клавиши отличались по тону от корпуса пианино, будто их недавно покрасили. Пахнуло деревом, но не залежалой пылью. Раскладка инструмента выглядела так же, насколько Марс мог судить. В своих выводах он сомневался, ему даже казалось, что с правой стороны что-то должно быть иначе, но знания были слишком далекими и заржавелыми, чтобы на них с уверенностью опираться. Нот не оказалось, и Марс запоздало подумал, чего вообще ждал — что они окажутся на клавишах? Или воспарят в воздухе? Заскрипели шестеренки памяти. Он явно здесь лишний, среди дорогого дерева, гор, трехметровых витр, гетеросексуальных отношений между людьми, среди хороших студентов и хороших преподавателей, и среди рейн, среди тех, кто не болеет от стресса и всегда правильно подбирает слова; среди тех, кто боится и кто не боится, кто знает, что делает. Он расставил пальцы по позициям. Пианино зазвучало утробно и мягко. Глубокие звуки превратились в капли дождя на стекле. Они медленно потекли вниз, неоформленные, далекие от идеала, переплетаясь и обрываясь, скатываясь каждый по-своему. Музыка, то, что пыталось ей быть, выстлалась дорогой без начала и конца, с выбоинами и лужами, бесконечно тянущейся куда-то. Неожиданно Марс не оправдывался перед собой за ошибки, не останавливался, суетливо одергивая пальцы, но продолжал, от ямы к яме, идти куда-то вдаль, в звук. Он играл алфавит, начавшийся с «Л», а не с «А», и то возвращался за буквами, то прыгал почти в самый конец, позабыв напрочь первоначальный план и произведения, вырывая куски из классиков и звучание из пошлых гитарных песен, и рассказывал. То, что пряталось в душе, выливалось ручьями наружу, переживания укладывались в ноты, и каждый, кто имел уши, услышал бы всё, каждую секунду его жизни в этот странный, разобравший его на частицы месяц. Он играл долго, наверное. Пока ноты не начали скуднеть, а ямы вдруг заощущались стыдными. Остатки звука тихо спали. Пальцы застыли над клавишами в нерешительности — кажется, он высказал все, что хотел, но разогретые мышцы рук рвались продолжить. — О-о-о. Марс подскочил вместе с сердцем, и только потому оно осталось внутри тела. Страх брызнул ядовитой волной. Крупная дрожь опустилась от макушки до пят, пока шея крутилась, а глаза истошно искали раздражитель. Девчонка-витра стояла, прислонившись к косяку, и таращилась, пока Марс живо сглатывал панику. Колючие глаза ее расширились и округлились, и лицо выражало очень несвойственную витрам растерянность. Сложенные на груди руки подсказывали, что нападать прямо сейчас она не собирается, и Марс, зацепившись за эту мысль, заставил себя расслабиться, чтобы хотя бы говорить. — Я… эм… — он поспешно закрыл крышку, — не хотел трогать без разрешения… Взгляд его панически забегал — он даже и не подумал, что это может быть витровским. — Управляешь этим? Девчонка проигнорировала его оправдательные попытки начисто, оттолкнулась пухлым бедром от косяка и прошла в комнату. Она не на много превосходила Марса в росте, а, судя по еще неострым чертам лица, в возрасте уступала прилично, но это нисколько не успокаивало. Его и свои-то студенты в колледже иногда пугали, что тут говорить о пубертатной витре? — Ну… я очень давно не играл, — пояснил он осторожно, исподтишка наблюдая за реакцией. Серые глаза чуть сузились, выдавая любопытство, и Марс похвалил себя за стратегию, — получилось наверняка не очень… — Игрушка? — недоверчиво переспросила она, двигаясь из поля зрения к дивану. Марс завис, но сумел сосредотачиваться и откатил разговор до момента, когда понял вопрос. — Нет, так просто говорят про музыкальные инструменты, по крайней мере, люди. Вы говорите как-то по-другому? — О что? — девочка похлопала ресницами почти карикатурно. Марс окончательно развернулся, чтобы смотреть на нее, сидящую теперь среди подушек. — Про пианино… Ну и про другие инструменты. Витра ткнула пальцем почти в Марса, но все же чуть левее. Тот внутренне выдохнул. — «Пионино»? Кивок. — Пи-о-ни-но… — повторила она, примеряя на язык. — Через «а». Пи-а-ни-но. — И на пробу улыбнулся. — Пи-а-ни-но, — легко согласилась она. — Пробовала. Не получается. У тебя получается. — Ну, не то чтобы получается… Я плохо на нем играю, давно не учился. Кстати, спасибо тебе, что ухаживала за мной, пока я болел. — Нужен маме, — пожала девочка плечами. — Зачем я нужен предвладе?.. — слова звучали осторожно. — Не любит «предвлада», — безразлично ответила девочка. — Не называй. Она станет владой, ты поможешь. Глаза распахнулись. Несложными лексическими преобразованиями Марс разделил «предвладу» на «пред-» и «-владу», нашел две аналогии с «перед» и чем-то вроде «владелицы» или «владычицы». Пиздец. — Я?! — не сдержался он. Во всем многообразии эмоций выиграл скепсис. — Угу. — Как?! Маленькой витре, судя по тому, как она пинала ковер голой ступней, уже наскучил разговор. Она меланхолично посмотрела на Марса и пожала острыми плечами. — Играй. Краски сгустились. Возражать он, разумеется, не решился, и взял себя в руки. Открыл крышку только было расслабившегося инструмента, положил, судорожно вспоминая произведения, пальцы на клавиши. Он живет в доме предвлады. Конечно, понятно, что Анаит — не какая-то там простая витра, раз ей поручили достать Ноя, но предвлада… Теперь он отчетливо понял, как влип. Он вспомнил какой-то обрывок, и, чувствуя, как раздраженно дышат за спиной, поспешил начать. Корявые ноты плохо улеглись в картину мира, позор. Сглотнул и следующее движение пальцами постарался сделать мягким и плавным. Получилось чуть лучше, но два сыгранных куска не сочетались друг с другом. — Еще. Дочь Анаит слабо обладала музыкальным вкусом; это радовало. Завалялась бы где-то здесь гитара, Марс бы еще подумал насчет того, чтобы потренироваться и исполнить что-то действительно красивое, но пианино шансов не давало. Ладно, он будет играть как умеет и уповать, что девчушке медведь на ухе потоптался. Судя по молчанию в комнате, работало. Марс старался сосредоточиться и поймать волну, как тогда, когда играл один, но мысли постоянно улетали. Значит, Анаит хочет стать «владой» витр. Амбициозно. Но зачем ей маленький человечек? Вряд ли она верила в его скрытые силы. Зато спрашивала о витрах и о людях. Слабое подозрение замаячило в голове, но сейчас мыслительные процессы не внушали надежности. — Хватит. Марс тут же убрал руки, даже не закончив логическую часть, и повернулся. Дочь Анаит сидела довольная, улыбалась и благосклонно щурилась. — По… — она вдруг опустила взгляд, и ее вены затемнели на красном, — …кажешь? От мысли, что нужно показать маленькой девочке, Марса передернуло. А когда он понял суть вопроса, подумал, где бы утопиться. — Научить в смысле? — хрипловато удостоверился он. Девочка глянула на него и широченно кивнула, смущенная и довольная. — Я не очень хорошо умею, но тому, что знаю — да, могу научить. Желторотая улыбка озарила комнату. Было в этой малышке что-то очень простое и родное, нормально-человеческое. — Пусть так, людь. Даже не «человек»… Создатель, он превратился в шпица для витр. — Давай познакомимся, — собрав волю в кулак, он решил взять курс на изменения, — меня Марсель зовут. А тебя как? — Марсель? Только Марсель? Марс неловко пожал плечами, пока она недоверчиво хмурилась, и это, кажется, убедило. Что еще прибавить — фамилию он твердо решил держать при себе, — Марс не придумал. — Пусть так. Я — Тонкая стрела. Настала очередь Марса удивляться. Он посмотрел девчонке в глаза, и та гордо выпрямилась, решив, что это прозвище впечатлило людя. — Эм… А твою маму ведь зовут Анаит? — Анаит Красное Небо, — подтвердила она. — А тебя — просто Тонкая стрела? Честно говоря, чтобы найти стрелу, тем более, тонкую, в этом витровском теле, нужно было изрядно приложить усилия. — Мама была Прыгучая белка. Марс прикусил себе губу и приказал держаться, хотя такого фарса он давно не помнил. — Да? А теперь Анаит? — Мы одолели рейн. Мама командовала часть. Стала Красное Небо. Потом стала предвлада. Предвлады зовутся предками. — Она выбрала себе имя Анаит из-за предков?.. — Наш предок — Анаит. До Марса начало доходить, как это работает, он тут же отметил характерную социальную особенность, которую тут же спрятал вглубь сознания. — Значит, если бы ты стала предвладой, ты была бы Анаит Тонкая Стрела? — Так! — похвалила Тонкая Стрела, обрадованная его сообразительностью. — А как зовут твоего папу? Девчушка безразлично пожала плечами. Марс тут же сделал себе в голове пометку ярко-красным маркером. — Я думал, я здесь один, — поспешил он сменить тему, — не видел тебя утром. — Всегда здесь. Марс посмотрел с удивлением. — А как же учеба? И ты, наверное, ходишь гулять? — Нет. — Почему? — Древесная Шишка болеет. Блядь, Марс в театре абсурда, играет главную роль. — У тебя только одна подруга? Тонкая стрела посмотрела на него туманно. — Друг. Еще Малиновый Закат. Сейчас она с владой. Остальные — нет. Она говорила буднично, явно даже не задумываясь, что с остальными детьми можно играть. Для нее это было естественно и однозначно, и вряд ли Марс мог хоть как-то пошелохнуть ее мир. — А учеба? — Знаю достаточно. — Отрезала витра и горделиво вскинула подбородок. — Убиваю оленей. «Ясно», — протянул Марс в голове, там же, где дух медленно покидал его бренное тело. В том, что Тонкая Стрела завалит оленя, он не сомневался ни капли. — Странный говор, — выдала Тонкая Стрела. Марс вскинул брови, невербально прося разъяснений. — Сложно. Поджал, пристыженный, губы. — Прости, я постараюсь попроще, — и правда, что-то он расслабился. — Нет. — Она резко покачала головой. — Научи. И ткнула коротким пальцем в пианино. Так растянулся день. Тонкая Стрела добыла себе табуретку, Марс галантно пододвинулся. Она положила пальцы-сосиски на клавиши и уставилась с предвкушением. Маленькая витра с него ростом сидела так близко, что он чуял запах пота и грубой кожи, слышал вздохи недовольства, но, удивительно, почти не испытывал страха. Сердце тревожно колотилось поначалу, пока он неумело вспоминал, с чего там обычно начинают обучение и как в принципе играть, но понемногу успокоилось. Тяжелыми вздохами, нахмуренными кустами-бровями, кривыми звуками, и даже тем, что его поймали за несдержанной улыбкой. Он явно пытался учить не человека, нет, но кого-то не такого уж и далекого от этого статуса, как он думал раньше. В середине дня Стрела его покормила. Точнее, еду он нашел и разогрел сам на двоих, но факт, что дочь хозяйки с удовольствием пообедала, немало грел душу. Пока они вдвоем поглощали странное мясо с каким-то сладким привкусом и закусывали очень знакомыми макаронами, Марс смотрел в окно. Уже третий раз ему навязчиво казалось, что на горизонте маячит чуть заметная дымка, фантомный туман. Он присматривался до тех пор, пока его не окликнула непонимающая Тонкая Стрела. — Что это?.. — неуверенно растянул он под взглядом почти круглых глаз и повел рукой в сторону окна. — Стена. Он уставился на нее. Девочка пожала плечами, не понимая удивления. — Что за стена? И откуда ты знаешь? — Стена от нас. Рейны построили. Они много могут. — Стена от вас?! Они знали, что вы?.. Марс прикусил губу и уставился в стол, чтобы изо рта не вывалилось еще компромата. Сердце колотилось в ушах. — Нападем? — Да… — Нет, — беспечно отмахнулась Тонкая Стрела. — Они никогда не знают. Рейны глупые. Но много умеют. Мама умнее. Догадка пронзила стрелой. Анаит «Красное небо», умнее рейн. И стала предвладой после каких-то событий. — Если стена от вас, зачем она вам? — просипел он, лишь бы не выдать эмоций. — Не нужен. Не пускает витр внутрь. Всегда был. Но людь уберет — мама сказала. — Почему вы не убрали его сами? — спросил Марс, подозревая ответ. — Только рейна. Мир попадал в бездну. Искра ужаса в серых глазах, впервые не сдержанный страх, и мановение рукой без браслетов. Он наяву видел трагедию. Вот почему витры шантажировали Ноя, а не просто расквитались с ним. Конечно, он чувствовал, что это — дело принципа, но не думал, что есть что-то большее, чем желание показать, кто тут главный. — …а людь вторую стену, — мирно закончила Тонкая Стрела. — Дело времени. Еще играть? — А, ага… — Марс на автомате поднялся. Перед глазами стояли электронные письма. Блядь, он — тот, кто привел убийцу последней линии обороны и так мертвых рейн. — А как тогда ты попала за стену? Тонкая Стрела резво проскакала вверх по лестнице и обернулась, сверху вниз ожидая медлительного мальчишку. — Стена встала — я была здесь. Теперь так: витры здесь и там, стена их знает, витры за, стена их жжет. Идем. Он понял. Мир еще сложнее, чем он недавно предположил. Рейны, наверное, сами того не хотя, раскололи витр на два лагеря — элиту, что может зайти за барьер, и остальных за барьером. И все его нутро чувствовало, что это хорошим не кончится. Но он взял себя в руки. За такую щедрую информацию и заплатить нужно соответствующе. Он расскажет ей и про «до» и про «ре», заменив гитарные аккорды на ноты, и скажет, что спина должна быть прямой. Мысли роились в голове, и Марс однозначно понимал, что сделать с ними сейчас ничего не сможет. Он на автомате проверял, как она запомнила, чему какая клавиша соответствует, а сам тонул в догадках и осознаниях. Лавиной наваливались страхи и безнадежность, но вместе с ними — варианты, мысли и модели поведения. Он чувствовал свою мелочность и, одновременно с этим, значимость, будто он был единственным винтиком, который держит ультрасложную систему от распада. Топот тяжелых шагов заставил встрепенуться. Порядком подуставшая Стрела тоже подняла голову и посмотрела в прихожую. Музыка — то, что когда-то ей будет — стихла, зато бас походки усилился. Страшно не было — общество Стрелы очень успокаивало, — но в сердце поселилась разочарованность. Других витр Марс все еще терпеть не мог. В проходе появился широкий и сутулый, светлокожий со шрамом. Тот самый, что утром показательно заглотил мясо целиком. В руках он держал какую-то коробку и сверток. — Колос! — обрадовалась девочка, пока грузный мужиковитр, сгорбившись, втискивался в дверной проем. Деревянный косяк затрещал по швам. — Пи-а-ни-но! Колос явно не дорос до столь высоких материй. Он, выпрямившись, заметил Марса, и теперь пожирал того взглядом. Кадык предательски заходил ходуном. Марс тонул в огроменных глазах, и это была не метафора любви. Барахтающееся его тело уходило под воду, захлебывалось и отчаянно сопротивлялось, но витровский взгляд не спешил спасать. — Людь, — противно хмыкнул Колос. Это не предвещало ничего хорошего. Марс понял это сразу, но комната вдруг оказалась слишком маленькой, чтобы хоть куда-то спрятаться от огромной витры, и Тонкая стрела явно не чувствовала плещущую во все стороны жажду крови. — Добрый вечер… — последнее, что успел сгладить Марс прежде, чем его нагло засосали и мир потемнел.