Любовь во время затмения

Марс сел на выступ и вытянул ноги. С удовольствием откинул голову назад и прикрыл глаза. Икры загудели, расслабляясь. Ходящие в полтора раза быстрее него витры, не моргнув глазом одолевающие по пять-десять-пятнадцать километров за день, смотрели с осуждением и удивлялись человеческой не-выносливости. Марс даже и не думал как-то спорить. Усталый стон нарушил полутишину пространства. Этажом выше суетливо ходили высокопоставленные витры, а за окном, топая и переговариваясь, рассасывались по городу витры пониже. Отставленные для опоры руки чуть заскользили. Недовольный Марс открыл глаза, пробубнил что-то малопонятное даже для себя и выпрямился, чтобы не упасть назад и не растянуться на полу. С витр станется, не заметив, наступить на него. Пока он полусонно щурился в поисках того, на что можно облокотиться в пафосном мраморном коридоре, услышал шаги. Грузные и быстрые, насколько позволяла комплекция. Марс уже умел прикидывать количество и размер витр по характерным издаваемым ими звукам. Не прогадал — из-за поворота появились два витра-самца, узкоплечие и широкобедрые, в грубо сшитых рубахах и штанах. Один орал на второго видать что-то очень важное, требующее немедленной реакции, второй проецировал крайнюю степень пофигизма. Завидев Марса, оба подобрались, первый замолк, второй принял заинтересованный вид, они синхронно прибавили шаг и поспешили убраться. Марс, когда витры с ним поравнялись, чуть заметно кивнул и проводил их спины полуулыбкой. Энергетическим шаром в ебало, кажется, никому не хотелось. Было приятно ощущать статус-кво. Марс даже получал от этого садистское, плохо сочетающееся с его основной личностью удовольствие. Правда, когда он только восстал после жаркого поцелуя с Колосом, в принципе засомневался в том, что еще сможет испытывать эмоции. Он был в теле и в нигде одновременно. Сознание проснулось и пребывало в коме параллельно, как будто с того света вернулась, дай Создатель, десятая часть Марселя. — Мама, Колос сожрал людя! Визгливые слова Тонкой Стрелы звенели в ушах, хотя Марс не сомневался, что лежал в тишине. За окном главенствовали ночь и мерное покрапывание дождя. Он снова лежал здесь — в комнате упокоенной малышки-рейны. Веки отказывались открываться больше, чем на треть. Кто-то не особенно церемонился с его перемещением — шея затекла от кривого лежания, а одну из рук он так и вообще чувствовал с трудом. Комната была пуста, но другого он не ожидал и совершенно не расстроился. В своем странном состоянии отдаленной апатии он вряд ли хорошо подстроился бы под витр. Замечательно. Помимо прочего, каждая витра может его трогать, целовать, а там недалеко и до ебать. С глухим стоном он опустил веки. Мысли путались, концы обрывались, и связать хоть какую-то причинно-следственную связь у Марса никак не получалось. Влюбился в мужика — на, получай, тебе же, наверное, все равно, в какого? Он страдальчески застонал снова. Неужели он серьезно выглядит как любовный объект? В попытке убежать от собственных мыслей он снова разлепил веки. Теперь он смотрел на прикроватную тумбочку. Там стояла чашка. Высокая. И мерцающая. Все ее содержимое светилось лунно-белым, слегка разгоняя темноту вокруг. Энергия. Он все понял тут же. Не раздумывая, как мог уверенно потянулся к чашке, и вывалил в себя все залпом. Голову прострелило насквозь, в сознание бросились какие-то ошметки образов, куски лиц и движений, его бренное тело херакнуло молнией, и он родился супергероем. От первого до последнего глотка он зарядился моментальной зарядкой, перевалил за сто процентов и умчался в космос. «Колос сожрал мою энергию». Это Марс оценил, когда эпилептический припадок отпустил. Тело подергивалось и мысли путались, но теперь уже от переизбытка. Это нихуя не напоминало поцелуй с Ноем и этот мягкий толчок, обволакивание уверенностью и новыми силами; нет, это его, живого, угостили разрядом дефибриллятора. Зато он понял, и это сколько-то компенсировало отвратительное самочувствие. Распираемый гордостью от своей гениальности и кипящий ненавистью к Колосу, Марс запеленался в одеяло и моментально уснул. Никто не пришел его проверить, разумеется. Нет, утром он встал, расчесал давно не мытые волосы, злобно залез в свитер и потопал вниз. Страха не было — ведь кто-то же оставил ему спасительный стакан энергии на тумбочке, — зато лезла из всех щелей ярость. Прошествовал в кухню он с гордо поднятой головой. Там, на его радость и разочарование одновременно, завтракали только сами члены семьи. Малышка Стрела обрадовалась, губы ее растянулись в счастливую улыбку, невозможно было не проникнуться, и злоба подрассеялась. Мать-Анаит смерила его оценивающим взглядом. — Не сдох? — Не сдох, — подтвердил недовольный Марс. — Пусть так. Анаит выглядела даже как-то удовлетворенно, чем Марса окончательно разозлила. Хотя чего он, собственно, ждал? Что хоть кто-то его пожалеет? Смешно. Весь день он проходил странно дерганый и от всего раздражающийся, чуть не нахамил Тонкой Стреле и даже не заметил отсутствие Колоса. Однако, история этим не кончилась. Вечером, после ежедневных расспросах о людях, Анаит отдала ему широкую красную ленту, бывшую, вероятно, поясом платья раньше, и сказала, что отныне он обязан носить ее на себе. Каждый раз, как будет выходить за ограду дома. Он не поверил сначала, потом испугался — перспектива оказаться среди кровожадных витр перестала прельщать моментально. Красное Небо его мнения по этому поводу не спрашивала, просто стрельнула взглядом в ленту и ушла. Следующим днем он стоял на площади возле памятного небоскреба. Щеки взрывались от крови в них. На него смотрел каждый, некоторые — неотрывно. Сердце застряло в глотке и мешало воздуху, удушье вцепилось в легкие. Его поджигали изнутри сотнями глаз, готовые вцепиться, но все как один не шевелящиеся. Он стоял в готовом обрушится ущелье, а сверху накрывали монолитные серые скалы, песчинка у подножья пиков. И все же, все они стояли. Красным светилась граница между ними и им, легкая шелковая повязка на руке. Первый Колос подвывал, спрятав лицо в ладони, а локти в колени. Огромная туша осела манекеном на брусчатку площади и лелеяла свою боль. Капала вязкая кровь, походившая больше на нефть, чем на биологическую жидкость. Витры замерли в безмолвии, в страхе и одновременном упреке перед мелким людем, лишь редкие поглядывали на ласкающего свою левую половину лица Колоса. Анаит стояла напротив, одна в пустоте, и ее окружала толпа витр. Они вдвоем — предвлада и Колос — остались единственными жителями озера, когда остальные выбрались на сушу. Она смотрела сверху вниз, без жалости и сожаления, без упрека и раскаяния, говоря, что делает свою работу. Транслируя, что ничто в этой ситуации не зависело от нее. Колос с ненавистью зыркал исподлобья, но поднять взгляд и посмотреть в глаза не решался. Он вызывал, пожалуй, отвращение, но не жалость. Потому что жалеть Марс умел только тех, кто хоть сколько-то может принимать ответственность за свои поступки. — Потом не промахнусь, — возвестила Анаит громогласно. — Кто тронет людя. Марс никогда не присутствовал на показательных порках и, сказать честно, не загорелся желанием. Он чувствовал себя куском мяса на съедение, к которому голодные волки не подходят потому, что их бьют кнутом. Каждый выход на улицу, вслед за предвладой, давался публичной казнью, и он сдерживался, чтобы не припасть к Анаит как к матери и не спрятаться за ее юбкой. В один из дней он узнал значение слова «конты». Так называли слуг влада. Колос был контом. Он им и остался, только теперь одноглазым. Мысль о том, что Анаит влепила шаром энергии конту, действовала одновременно успокаивающе и пугающе. Марс очевидно стал питомцем одной из наиболее властительных витр среди племени, раз сам Зинвар ничего ей не сказал, в том числе о том, что на одно из собраний она притащилась с людем. Сам Марс готов был сердце вытошнить, а Анаит лишь кивнула и сказала, что человек помогает ей «бодрствовать». Так прошло три недели. За них Марс привык к своему положению, болезненно и точно не-нормально, но смирился. Страх атрофировался от слишком долгой активности, самосохранение отошло на задний план. Теперь он был личным контом, пусть и не влады, пусть и не воюющим, зато рассказывающим ей любую мелочь, которую заметил в поведении витр. Пора было вставать. Усталость прибивала и заставляла откинуть голову назад, давила на мышцы, что те не разгибались. Марс мычал так страдальчески, будто мучительно умирал, а не заставлял себя проснуться. Приложив все усилия, на которые был способен, он разлепил веки и сел ровно. Красная лента чуть сползла с расслабившегося запястья. Никогда в жизни он не думал, что в протертых джинсах и найденном в шкафу рейновском пиджаке пойдет на собрание главных витр. Тем не менее, он вышел из укромного уголка в полуразрушенном коридоре второго этажа. Тот упирался в круглый холл с двумя лифтами, один из которых Марс и ждал. Среди двадцати пяти этажей передвигаться без него было действительно трудно. Потрескавшийся мрамор на полу отражал блики включенных ламп. За окном окончательно посмурнело и похолодало, мир затопило серостью и влагой. Горные пики спрятались в шарфы облаков, но на двадцатом он скоро увидит выныривающие с другой стороны неба горные вершины. С лаконичным звонком двери лифта распахнулись. Марс слышал далекие шаги, но ждать витр он, разумеется, не стал, даже нажал на кнопку закрытия дверей. Почему-то Марс не сомневался, что такие же лифты ставят в дорогих отелях, и еще подозревал, что произведены они людьми. За все время здесь он видел лишь несколько размашистых низких зданий, могущих быть заводами. Разумеется, в заброшенном состоянии. Кажется, рейны не слишком-то любили производить что-то свое, но это не шло ни в какое сравнение с витрами. Те охотились, худо-бедно следили за бытом, вроде умели добывать энергию — из рейн, разумеется, — но все остальное было выше их достоинства или же интеллекта. В доме Анаит лежали завалы посуды, их мыли только тогда, когда есть было уже не из чего, на полу клубилась пыль, как и в любом помещении, независимо от того, обитали там витры или нет. В какой-то день Марс, терпеть не могущий убираться, обнаружил у себя в яичнице засохший кусок мяса, очевидно прилипший к сковородке, и не выдержал. Постоянная грязь задолбала его настолько, что он — он! — решил прибраться. Каково же было его удивление, когда во втором открывшемся шкафу он обнаружил посудомойку и таблетки к ней. Он предпочел не размышлять над тем, не умели витры пользоваться машинкой с тремя кнопками или же не хотели, а просто запихнул посуду. Вечером вернувшаяся с мертвым зайцем Тонкая Стрела смотрела на него и чистую кухню с разинутым ртом. Он показал ей чудо. Что занятно, со стиральной машиной большинство витр разобралось, единственное, что мысль о том, что ей нужен специальный стиральный порошок, оставалась для них загадкой. За следующие дни Марс научил Тонкую Стрелу обращаться с посудомойкой, мойщиком окон, роботом-пылесосом и разграбил для нее магазин, найдя стиральный порошок. Малышка-витра теперь чувствовала себя самой важной во всем городе, и, вероятно, так и было. Правда, количество мусора в глобальном плане нисколько не уменьшилось. Лифт галантно остановился, двери разъехались. На двадцатом этаже отделка сохранилась намного лучше, только трещины ютились по углам облицовочной плитки. Этот пустой коридор навевал воспоминания, которые разъедали гланды. Почти в таком же коридоре они обменялись с Ноем взглядами в последний раз. Сейчас покрывшиеся паутиной, стыдливые воспоминания о том, что, еще не понимая, что он видит настоящее убийство, он испытал ревность. Глупое, никчемное, детское чувство, очевидно безосновательное, но на секунду он разозлился, что Ной целуется с кем-то еще. Горько улыбнувшись самому себе, незнающему ребенку, Марс двинулся дальше. Зная все это, изменил бы он тогда что-то? Он сомневался: он все еще мелкий человек. В дальнем конце коридора слышался тихий бубнеж. Марс замедлил шаг. Стоять вместе с витрами, быть объектом пристальнейшего изучения и кровожадности, ждать главу витр или Анаит, чтобы спрятаться за ее юбкой, не хотелось. Так он и шел со скоростью четверть окна за шаг, смотрел на горы и вырисовывал в кармане буквы и цифры. Он впервые пойдет на собрание правления витр, наверняка он вообще будет первым приглашенным, и это ощущалось так, что его первый рабочий день в «хорошем» колледже казался приятнейшим событием. Шаги, быстрые и тяжелые, послышались за спиной. Марс резко развернулся, чтобы увидеть, как Анаит и Зинвар несутся по коридору, а плитка под их лапами колышется. Они что-то доказывали друг другу со спазмами на лицах, он и она, вдвоем четыре с половиной метра в высоту и шириной почти во весь коридор. Марс вжался в стену, даже не уверенный, что они его заметили. Серые с прожилками лица зажглись кровью, ноздри трепыхались и из гортаней вываливался скорее птичий крик, нежели речь. Как две лошади в стойле перед скачками, глаза в глаза, и жаркое дыхание. Пара пронеслась мимо, раскидывая, как торнадо, ошметки злости и взаимной ненависти. Один срикошетил в Марса. Яростный взгляд Зинвара опалил волосы и забрал дыхание. Марс вытянулся по струнке, тут же опустив взгляд от злобных глазищ, и замер. Зинвар посмотрел так, чтобы сжечь нахуй, и размашисто отвернулся, что-то заорал Анаит. Всеразрушающий вихрь унесся дальше, слегка пришибленный тем, что пришлось отвлечься на людя, а синеющий Марс вдохнул только после того, как окна перестали отсвечивать красным. Как бы ни хотелось ему развернуться и сделать вид, что здесь его никогда не было, Марс взял себя в руки и пошел вперед. Он обещал Анаит. Вместо дверей в зал заседаний зиял проход, безобразный и бесконечный. За этим порталом тихо пришипились витры, думающие, что же делать дальше. Марс понятия не имел, о чем они будут разговаривать, и одна мысль казалась паршивее другой. Он отряхнулся на случай, если собрал пыль со стен, потуже завязал красную ленту и сделал шаг. Десяток витр — что-то около пятидесятой части населения, насколько он понимал происходящее, — сидело за явно маленькими для них столами со слишком высокими креслами и низкими столешницами. Будто запихнулись в кукольный домик и делают важный вид. Они смахнули с Марса пыль взглядами, почти все улыбнулись, кто-то кровожадно, кто-то снисходительно, а кто-то тупо, вообще без мыслей. Новенькие мониторы и большой экран за трибуной в дальнем конце комнаты источали пыль. Зинвар восседал на самой трибуне, наверняка держащейся из последних сил — она явно не годилась для табурета. Пестрые пледы и простыни, в которые закутались собравшиеся, создавали ощущение курятника или циркового закулисья — каждая важная витра считала своим долгом выбрать самый аляповатый наряд. Одна Анаит, сидящая в другом конце зала будто в эпицентре выжженной земли, ограничилась лаконичной черной простыней, даже худо-бедно напоминающей плащ. Глава, разумеется, превзошёл всех — он напялил красный костюм, красный плащ сверху и какие-то охотничьи ботинки. Марс, глядя на этот фарс, внутренне хрюкнул и направился по краю зала к хозяйке. Собрание оказалось таким же, как собравшиеся — напыщенным и слегка похожим на розыгрыш. Марс, готовый к упорной работе по анализу ситуации, даже растерялся сначала. Двадцатиминутная речь самолюбования Зинвара принесла ему мало информации, а Анаит точно надеялась получить новые сведения от своего личного секретаря. Хотя пора было привыкнуть — витры часто выдавали совсем не то, что было логично для человека. Вместо того, чтобы слушать, насколько хорош правитель и какая огромная у него поддержка, Марс задумался о положении дел. Еду витры добывали сами, по крайней мере, ее белковую часть. Он не был уверен, откуда взялись различные крупы, но подозревал, что и их народ вырастил сам. Рис и овес выглядели в тарелках совсем не так, как те, что он покупал в упаковках, а более необработанными и серыми. А желтоватые сгустки, которые Анаит назвала «первеной», он вообще пробовал впервые. К этой же категории добываемого относились цветы, грибы и травы, но на этом все. Марс не был до конца уверен, но все указывало на то, что витры не производят сами больше вообще ничего. Рейны оставили после себя много ресурсов, действительно много. Дома отапливались и вода качалась откуда-то из источников на энергии рейн, изобилие тканей и материалов позволяло не думать об одежде и обустройстве быта. Отчаянно казалось, что витрам, наоборот, слишком много наворотов и техники, они с ней не справляются и едва ли не враждуют. Либо же они просто не хотели учиться ей пользоваться. В том, что они могут овладеть технологиями, Марс убедился после подтверждения, что витры понимают, как выкачивать энергию из тел рейн, более того, они даже додумались, что провода и резервуары изолированы углепластиком и заставили людей его производить. — С за барьером? Марс встрепенулся. Анаит рядом развернулась к Зинвару, и стрелы ее слов полетели точно в цель. Да, забарьерные. Те витры, что не пошли штурмовать город рейн первой волной или же не успели до его включения и остались за барьером. Марс не до конца понимал, как работает эта штука, но однозначно знал — она пропускает только тех, кто находится внутри барьера, туда и обратно, но не впускает незнакомцев. Впервые осознав это, Марс распахнул глаза от ужаса — значило ли это, что каждого человека тоже расплющило бы, если бы они попытались штурмовать барьер? Но почему тогда он остался невредим, перелетев через него на вертолете? Он решил, что все из-за того, что он — человек, мелочь никчемная. Будь он правителем, его бы очень беспокоило две трети общества, оставшихся за барьером. Он не заметил, чтобы витры были терпеливы и легко прощали ошибки. А если эти витры еще и ждут продолжительное время, прекрасно зная, что могли бы жить намного лучше, а не быть вечно зависимым низшим классом… Марса искренне удивляло и даже восхищало спокойствие Зинвара в этой ситуации. — Работаем. Лаконичный Зинвар, все такой же похожий на слизня, отвернулся с целью замять неудобный вопрос, но Красное Небо это не устраивало. — Почему так долго? — резанула она. Марса, честно говоря, тоже интересовал этот вопрос. Правда, в совершенно ином контексте, чем Анаит — он надеялся, что чем меньше город заполонят витры, тем легче будет рейнам его восстанавливать. К тому же, сам он однозначно не хотел, чтобы количество жаждущих крови туповатых гигантов увеличилось. Зинвар с удивительным для его образа достоинством развернулся к ней. — Людь работает. — Долго. С этим трудно было спорить. Еще не понимая, чего от него хотели и зачем, Марс нашел хорошего специалиста, он в этом не сомневался. Но он провел здесь уже, судя по подсчетам, больше месяца, а барьер продолжал стоять. — Ты нашла людя, — парировал Зинвар, насмешливо глядя сверху вниз. — Нужен новый? Анаит, очевидно, перспектива поиска замены не пугала совсем — она бы хоть сейчас пошла выполнять поручение. Зинвар, однако, мотнул головой и закончил тему тем, что человек справляется и осталось ждать не так долго. Анаит стиснула пальцы и уставилась в одну точку, а Марс не смел ее отвлечь. Монолог правителя перетек в нехватку углепластика. Марс даже предположить не мог, куда они девают целые килограммы этого материала. Он плохо разбирался в технике, но у него корпус давно разряженного телефона состоял из углепластика, и за несколько лет ежедневного использования тот повредился лишь раз — когда Марс в похмелье швырнул телефон вместе с шортами в стиралку. Витры же как будто этот углепластик ели или делали из него ледянки. Он однозначно помнил, что вскоре после того, как он узнал правду о Ное, Лаванда передала витрам чуть ли не тонну этого материала. — Нужно быстрее, — высказал кто-то из пестрых заседателей. По губам Анаит скользнула улыбка, и это показалось намного опаснее, чем выкрик из толпы. Зинвару, видимо, тоже, раз он мельком глянул именно в сторону острова посреди океана. Но предвлада промолчала, лишь скосила взгляд вниз. Все, что Марс понял за оставшееся собрание — и его компетенций хватило бы, чтобы стать предвладом среди витр. Он и сам неплохо умеет молчать, кивать и делать восхищенное лицо. Уходя, каждая витра посчитала своим долгом кинуть в него насмешливым взглядом и показать, что его судьба была бы куда более плачевной, если бы Анаит куда-то отлучилась. Он поначалу улыбался как мог саркастически, потом попросту забил. Он думал, они с Анаит остаются, судя по тому, как высокомерно смотрели они на толпившихся у выхода витр, но начальница кивнула в сторону двери, только основной поток схлынул. Его два раза просить не пришлось. Они прошествовали мимо кучки столпившихся, Анаит даже не глянула в их сторону, а Марс ускорил шаг. В молчании миновали пыльный коридор и вырулили к лифтам, в таком же неуютном взаимодействии дождались открытия дверей и шагнули внутрь. Марсу было принципиально все равно, куда они едут — он давно потерял истинный смысл своего нахождения здесь, — но с интересом посмотрел на кнопки, когда предвлада нажала двадцать шестой. — Все понял? Марс неуютно поежился. — Некоторые моменты… — В доме. Марс кивнул, потом сглотнул. Лифт поднимался куда медленнее, чем до двадцатого этажа, и это нервировало. — …Но я хотел бы спросить вас о некоторых вещах. Лифт замедлился. Анаит едва глянула сверху вниз. — Внемлю. — Я заметил, что многие из витр в правлении — родственники Зинвара. Однако вы, насколько я понимаю, — нет? — Так. — Подтвердила она под звук разъезжающихся дверей. — Тогда… как вы попали в совет? Как стали предвладой? Зрение ослепил свет, не такой уж и яркий, но ощутимый после приглушенного освещения лифта. Марс инстинктивно зажмурился и заслонился рукой. — Заслужила. Вымесок не смог — отказать. — М? — Были бы без меня? Ледяная ладонь сжала сердце до плотного комка. Это было так очевидно и так невозможно одновременно, как если бы в коридор залетела шаровая молния. Марс схватился за грудь в надежде поймать дыхание, и тут же, даже не успев, понял, что рассекречивает себя, и медленно убрал руку. Сердце скакало двести в минуту. — Хорек не пойдет на медведя. Пусть за шкурой медведя белка. Знала необходимое. Рыси не за чем бояться белок. Перед глазами болезненной галлюцинацией проскакал хоровод животных. Мозг плохо сосредотачивался на словах, ошпаренный такой очевидной истиной. Белки и рыси, волки в овечьей шкуре — все смешалось, и Марс старался лишь не поскользнуться, на автомате шагая. — Вы?.. — Зависеть — быть добычей. Пусть белок. Должно было решиться. Благо, законит не только хорьковая шкура, в совете мудрые витры. Прочее не сложно. Знаешь, как белка прыгает — загнать в угол легко. В другом мире с тихим шварканьем разъехались двери. Сердце оставляло синяки внутри грудной клетки, а воздуха едва хватало, чтобы поддерживать жизнь. Щеки пылали, Марс едва не горел заживо. Он хотел бы никогда теперь не слышать этого, и собственный мир его плавился беспощадно. Ощущение усилил пожирающий свет. Он ударил пощечиной и едва не снес, стремясь вырваться в открывшуюся дверь. В помещение запихнули столько света, что он не убирался, и давление его едва не плющило стены. Киловатты энергии беспощадно вырывались, наскоро обходя вошедших, и осталось только одно — бороться, чтобы выжить. Марс зажмурился и заслонился руками и заставил себя дышать. Кожа тут же нагрелась, сопротивляясь. Воздух казался горячим и белым, дезинфицировал легкие. Но мало-помалу, судя по ощущениям, лишний свет вырвался на волю, и дышать стало чуть легче. Марс на пробу открыл глаз. Кожа пальцев просвечивала ярким розовым. Под ногами серел керамогранит, плотнее, чем в коридоре. Ноги предвлады в высоких охотничьих сапогах шагали вперед, остальная ее часть, Марс понадеялся, тоже. Глубоко вздохнул, едва не обжегшись, и засеменил полунаощупь следом. — Это вы возглавляли захват рейн? — Потому — Красное небо, — легко ответила Анаит. — Не одна. Длинный язык — достойный воин. Плохой болтун. Совет — не его место. Крученая ветка пала стрелой Зинвара. Забоялся достойной витры. Голос ее полнился презрением, но шаги остались в том же четком ритме. Справа и слева по полу зазмеились отростки черных проводов, Анаит играючи их обходила. Мозг зажегся догадкой. Марс, щурясь в океане света, с трудом открыл глаз. И не прогадал. Они действительно лавировали меж металлических насыпей, прямоугольных клеток живого организма, соединенных жгутикам. Они гуляли по кладбищу. Сердце опять запрыгало, истонченное, но, как оказалось, не полностью выжитое. Горло защипало, но Марс сглотнул и продолжил шаг. Тело, разрываемое эмоциями, потряхивало, но он упрямо игнорировал. Сейчас не время. Не заглядывал за плотные стекла, уставился на керамогранит и поставил задачу не споткнутся о кабели. Он все еще в городе мертвых, служит убийцам. — Вы гордитесь этим? Слова вырвались сами, Марс их даже не отследил. И тут же распахнул глаза, поняв, что ляпнул. Ненависть, заглушенная глубоко внутри, хотела выплеснуться цунами, затопить все вокруг, и у него не получилось сдержать ее полностью. Волна все равно проскочила. Анаит медленно развернулась. Марс, уже и до этого понявший, что за хуйню сказал и с какой интонацией, вжался сам в себя. — Пожалуй. Ночь кончилась. — Она легко повела головой, очевидно витая в воспоминаниях. Потом чуть развернулась и подошла к ближайшему гробу. Присела и начала шарить пальцами по проводу. — Однако изъянно. Потери. Несогласные. Правители. Потеряли добычу, глупо. Пальцы Анаит зацепились за что-то, и она отвлеклась. Нахмурилась и повела серыми обрубышами по маленькому кранику. Марс завороженно наблюдал, оцепеневший от каждого мгновения дня. Предвлада легко повернула краник, и рядом с ним едва различимо заструилась перламутровая полоска жидкости. Анаит стерла ее пальцем и тут же слизала. Нахмурилась. Взгляд ее снова устремился куда-то далеко, осознанный взгляд умной витры. Поняв для себя что-то, закрыла кран и поднялась. — Идем. Тогда была рейна, влада. Зинвар боялся. Трус. — Анаит развернулась и кивком указала на выход. — Ее смерть… Не обязательна. Потеря. Уроки — еще потери. Жалею, глупые. Ошметки сердца обожгли сухое горло. — Уроки?.. — дрожащим голосом спросил Марс, уже зная ответ. — Ждали повиновения. Не все хотели. Урок для всех — вниз с железного орла.