Любовь во время затмения

— Привет. Да, он знал, что охерел в край. Да, он потерял всякую осторожность и конфиденциальность, он будто хочет быть пойманным и жестоко растерзанным. Возможно, в глубине души так оно и было. Он устал от постоянного стресса, постоянной ненависти, ощущения одновременного тотального контроля и непроходимого безразличия. Страх разрыл в душе котлован, и внутрь залилась тоска. Так что за что-то хорошее, хоть за эфемерное ощущение близкого человека рядом, он цеплялся изо всех сил. — Да, знаешь, так себе… Затылок коснулся холодного металла. Солнца с каждым днем становилось все меньше, и склеп перестал походить на духовку. Возможно, витры даже разобрались с лампами, которые заменяли естественный свет, но пока не включали их на полную мощность. В пустом зале голос отдавался гулко. Пожелай кто-то подслушать его монодиалог, проблем бы не возникло, но Марс даже не проверял. — По-моему, у меня едет крыша. В пальцах в очередной раз сделал сальто давно севший чужой рейновский смартфон. Тут даже интернет ловил. Просто писать Марсу, оказывается, некому. — Я, блядь, больше не могу. Я не понимаю, что я здесь делаю. Кого обманываю. Я никого не спасу и сдохну тут по несчастной случайности или попаду в немилость. Все бесполезно. Блядь. И, кажется, у меня больная привязанность — я все еще здесь, жду одобрения того, кто никогда не проснется и с кем я даже толком не знаком. Это сто процентов какая-то детская травма — у меня тупо кукуха съехала и я сюда ломанулся. Подтверждаю свою нужность или что-то типа. Иначе — я понятия не имею, зачем я тут. Снова холод по макушке. В первые дни все вокруг завораживало, пусть и своей застывшей красотой, сейчас же только раздражало. Эти витры, не вписывающиеся ни в один пейзаж, эти покинутые красивые помещения, эта техника, еще рабочая, но совершенно беспонтовая. Кино про несостоявшегося супергероя его уже основательно достало! Он хотел домой, уткнуться в старую перьевую подушку и плакать без слез и всхлипов целую ночь. Он был бесполезен, бессилен и слаб как выброшенная пластиковая бутылка, болтающаяся в океане, пока не сгниет. — Из хорошего — у витр полный пиздец. Там за барьером уже чуть ли не организованный мятеж. Они устали ждать, это понятно. Им давно обещали дивный новый мир, но они все еще шляются под стенами. И… мне кажется… — тут он смутился от собственной возможной глупости, хотя никто его бы не укорил, — это не нормально. Я почти уверен, что барьер давно бы открыли, если бы хотели. Да, они туповаты, я знаю, но этот тип, программист в смысле… Я думаю, он хорош. Анаит по-прежнему настаивает на открытии. Она умная, хоть и витра. Спускается вниз, за барьер периодически. Скажи-ка, что ты об этом думаешь? Полный зал отозвался безмолвием. Марс грустно улыбнулся, потупив взгляд. Вот они — его личные надежды. Все, чего он смог достичь — он сидит на холодном полу и сплетничает с воздухом. — Вот и я тоже. Я же говорю, умная. Не замарает своих рук, и винить ее потом будет не в чем. И, пожалуй, среди витр она действительно лучшая. По крайней мере, она умеет думать. Возвращаться не хотелось. Разве что он бы поиграл на пианино, но, если начнет, тут же придет Стрела. Ей всегда не хватало уроков. С музыкой они очевидно шли разными дорогами, но старательность маленькой витры подкупала. Тонкая стрела жала на клавиши с упоением и верой, не чувствуя сам инструмент, но каждый раз надеясь на красивое звучание. Сначала это даже выглядело очаровательно, пока однажды в приливе гнева Стрела не пульнула огнем в табуретку. Сгорело начисто. После этого Марс решил, что не будет делать ей вообще никаких замечаний. Он нарисовал пальцем узор на пыльном полу. Спазм сжал горло. Он так ужасно от этого устал. Святой Создатель, каждый новый день здесь только доказывал неотвратимость произошедшего. Он живет какой-то беспочвенной надеждой на то, что кто-то его любит, что он вообще кому-то тут нужен. На чем она зиждется? На том, что его в детстве недолюбили? Что он еще инфантильный ребенок? Он бросил работу и примчался спасать того, с кем один раз целовался. Любой психиатр посмотрит на него и вынесет какой-то однозначный вердикт. Марс сам не знал, что с ним конкретно такое, но сейчас очень четко ощущал, какую хуйню сделал. Он собрался спасать нацию. Как будто кто-то его об этом просил! С чего он вообще взял, что хоть что-то получится?.. Он кинулся за первым встречным, который проявил к нему каплю тепла. Осталось только хвостиком повилять. С тяжелым вздохом Марс выпрямился. Оттолкнулся и с трудом встал. Отряхнул от пыли изношенные джинсы и взъерошил слегка отросшие волосы. Под кофтой нашлись мурашки, Марс сгладил их рукой. Сделал уверенный шаг, чтобы положить этому конец. Он ничего не может и он придумал себе сказочный мир, которого никогда не существовало. Пора признать свои ошибки и вернуться к нормальной жизни. Но обернулся. Под мутным стеклом спало белесое создание. Заострившиеся скулы выделялись на впалых щеках. Синеватые вены струились по шее, утекали под футболку и выныривали на руках. От локтя змеилось переплетение проводов. Кожа легонько светилась от падающих на нее лучей искусственной лампы, придавая телу призрачный вид. Эта была ошибка. Марс знал это, еще когда поворачивался, и теперь только тяжело вздохнул. Адекватность всегда проигрывала легкому толчку в груди и чувству внутреннего тепла. Вот и сейчас оно обволокло закаменевшее сердце и легко проникло в мысли. И сомнение на миг посторонилось, уступив место желанию всегда оберегать. Это был пиздец, никогда раньше не ощущаемый, но теперь однозначный. Эта магия не рассеивалась, сколько бы Марс ни убеждал себя, ни приводил аргументов, ни умолял — один взгляд на Ноя рушил любые доводы. — Ладно, спасибо, что поговорил со мной, — Марс улыбнулся своим огромным чувствам. — Как всегда знаешь, что сказать. Легкое касание крышки гроба и разворот на сто восемьдесят градусов. Он уже неплохо выучил обратный путь, не то что скитался первый раз. Анаит наведывалась сюда иногда, тот раз после собрания оказался далеко не единственным, и Марс примостился с ней. Очень боялся, как будет оправдывать свое желание посмотреть на трупы рейн, но предвлада не спросила. И, что самое одновременно приятное и нелепое, даже сама привела своего людя к той рейне, которую он мечтал увидеть. Анаит проводила экскурсию по самым значимым экспонатам, и последняя рейна входила в эту коллекцию. У Марса похолодели пальцы, когда он первый раз понял, что находится на том же самом месте, где наблюдал убийство. Внутрь невысокого, до середины бедра, ящика он старательно не смотрел. Кровь от давления чуть не полилась из ушей. И притихшая было ненависть к витрам вспыхнула вновь. Да, он ненавидел этих существ, полных глупых грязных амбиций, которые понятия не имеют, что делать с отвоеванной «свободой». Которые не создали ничего, только остались жить на руинах цивилизации и считают это своей заслугой. И если бы он мог хоть сколько-то с ними тягаться, он бы… Осознание собственной беспомощности тоже вернулось. Анаит, ходя между рейнами, небрежно кидалась замечаниями, комментировала бессмысленные детали и шваркала по идеальному полу. У нее даже была любимая рейна! Точнее, несколько. Несколько трупов в разных концах второго этажа. Она говорила что-то про чистоту энергии и еще, возможно, о прошлом, Марс пытался не вцепиться ей в глотку. Сейчас он прошел мимо любимой рейны Анаит, чтобы свернуть к лестнице. Об этой женщине за стеклом он не знал ничего, кроме того, что рыжий пигмент в ее волосах совсем потускнел. Рейна за рейной он продирался к выходу. У Зинвара тоже была любимая. Неизвестно, по какому принципу выбирались фавориты, но само их существование наталкивало на размышления. В чем для витр принципиальная разница между рейнами? Они же все — одинаковые батарейки, так по чему их различают? Может ли Марс это чувствовать и найти объективный критерий? Ну, кроме того, что в одну он вхерачился с головой. Пейзаж за окном упал на бок. Марс ойкнул, вытянул руки, вжался ногой в пол и за уши вытащил себя из падения. Палец правой ноги запоздало отозвался болью. Недовольство запульсировало в груди и вырвалось почти звериным рыком. Он опять споткнулся о провод! Безголовые витры день за днем перетаскивали кабели, запутывая их все больше, в надежде выжать из тел рейн еще больше энергии. Витры в городе буквально купались в ней, от переизбытка устраивали фейерверковые бои, резали мясо энергией, и все это походило на ежедневный капустник. Ненужной, нигде не используемой, но необходимой энергии. Злобно фырча, Марс пнул провод и переступил через очередное препятствие. И как это он, действительно, посмел отвлечься и поднять взгляд от пола! Второй раз спотыкаться не захотелось, и он послушно опустил голову. Переплетения вились к низам гробов, пересекались и наслаивались, путь до лифта превратился в ходьбу с препятствиями. Марс следил взглядом за проводами и пустыми местами, изредка прислушиваясь, не пришел ли кто, но получая в ответ только завывания ветра за стеклами. Кабели скрутились в один особенно плотный клубок и распластались обрывками по полу. Ища лучший способ обхода, Марс глянул на скопление гробов рядом, какой-то угол люка в полу и на кривую сетку проводов. Остановился. Прищурился. Он не стал бы утверждать, но, вроде, ничего подобного раньше не замечал. Раскинув в голове факты, убедился, что думал, что пол здесь вообще монолитный мраморный или керамогранитный большими белыми квадратами. Присел. Выглядывавший край люка сливался с полом вокруг, и только слишком темные швы намекали, что перед Марсом не просто плитка. Грязь забилась глубоко в отступы, давая шанс, что люк остался витрами незамеченным. Не то чтобы Марс умело разбирался в конструкциях зданий, но решил, что если в полу зачем-то оставили отверстие, значит, оно там не просто так. Сначала он прислушался. На второй из двух этажей витры-охранники заглядывали редко, только в приливе активности. Он едва различал зов холодного ветра, потрескивание проводов и собственное дыхание. Он почти наверняка был один, иначе его бы давно нашли за разговорами с полутрупом, и тишина помещения это подтверждала. «Что ж». Он осмотрелся в поисках лома или долото, но, разумеется, никто не притащил строительные инструменты в могильник. Пришлось проявлять сообразительность. Долгими и упорными хождениями между проводами, гробами и колоннами, Марс добыл какой-то кусок металла, теоретически могущий ему помочь. Порвав край кроссовки, но в пылу битвы не заметивший этого, запинал приспособление в грязный шов. Выдохнул и нажал на плоский край, представляя, что открывает заржавелый люк в родительском сарае. Это оказалось мало похоже на вход в подпол. Отошедшая со звоном крышка хранила под собой мини-игру. Перемигивались голубым индикаторы, замирали и танцевали невиданными узорами лампочки на рычагах и панели. «Очень по-рейновски», — почему-то подумал Марс сразу. Он в смеси замешательства и интереса смотрел сверху вниз на что-то наверняка важное, но совершенно непонятное. Марс придумал единственный способ узнать, что же делает эта штуковина. Присел и настороженно протянул руку к переключателям. Он не удивился бы, шарахни его током или энергией, на всякий случай даже напрягся, но тумблеры не протестовали. Мягкий пластик легко лег под пальцы. Марс не сомневался, что люк отвечает за нечто важное, иначе рейны бы его просто не сделали, и даже предполагал, что может сделать хуже, но жгучее желание сделать хоть что-то заискрило в пальцах. Они, блять, и так мертвы. Темнота свалилась с потолка. Свет резко погас, Марс инстинктивно съежился. Выждал, чтобы его не шарахнуло сопутствующей молнией, и открыл глаза. Он был персонажем мультика в момент, когда надо показать, что у героя проблемы. Над ним будто висела грозовая туча, когда вокруг светило солнце. Все лампы в радиусе пары метров разом погасли, выделяя черный круг на потолке. Значит, он нашел всего лишь спрятанный выключатель. Это было странно, но он уже замечал, что у рейн не все утроено так просто, как у людей. Остальное осозналось с опозданием, только после просмотра окружения. Кроме ламп, не светились еще и зеркала, и отражающие панели. Он сидел в центре острова, окруженного светом. И ничего не гудело поблизости, только в отдалении перекидывались новостями провода. Пальцы закололо изнутри. Он только что нашел, возможно, самый страшный кошмар витр. И тут же одернул себя и переключил тумблер вверх. Вспыхнул свет, зажглось пространство. Нет, прямо сейчас он не будет отрубать сектор — он еще понятия не имеет, где остальные переключатели, а даже у витр хватит мозгов понять, почему уменьшился поток энергии. Тут же загудело все вокруг, и рейны, если что-то и почувствовали в эту минутную передышку, вернулись в мертвое положение. Из зала он вынесся, как никогда до этого. Только накидал проводов и кабелей, чтобы никто больше не узнал о его находке. Конечно же, казалось, что квадрат люка обведен маркером и заметен с первого взгляда, что бутафория лежит неестественно, что каждая витра при первом же беглом взгляде догадается… Нервы скрутились в жгуты и опутали мозг. Марс хаотично пинал провода, захлебываясь в тревоге, и последним усилием воли, уже у дна отчаяния выпихнул себя прочь. Он буквально закрыл глаза и понадеялся на волю Святого Создателя, на то, что верховные силы будут на его стороне в ответ на все те горести, в которых он тонет. Сердце скакало галопом, и Марс запоздало понял, что сбежал вниз башни по лестнице. Ноги дрожали, но не болели, а грудь распирало, приходилось сдерживать легкие, чтобы те не вывалились наружу. Холодный воздух хлестал по щекам, а витры оборачивались, и Марс понятия не имел, особенный ли он сейчас, или те оглядывают по привычке. Земля не чувствовалась, он как будто шагал в невесомости, отталкиваясь от воздуха. Он существовал здесь физически, пересекая улицу за улицей, а ментально перебирал сотни вариантов развития событий. Цена малейшего промаха равнялась ядерному взрыву. — Где? Марс захлебнулся на вдохе. Взгляд забегал по шторам кухонного окна. Он слабо помнил, как дошел до «дома», хотя до сегодняшнего дня вообще не думал о таком. Его возили в электромобиле дважды, а в большинстве случаев он просто семенил за Анаит. Кинул взгляд на часы — обед кончился, отметил на автомате, а шел он часа полтора. Ноги гудели, но ждущие глаза Анаит устрашали в разы больше. — Гулял… Красное Небо окинула его, готового загореться от пламенеющей тайны, полным высокомерия взглядом. Он пришипился по наитию, понимая, что так надо, а сам пытался откинуть, отгородиться, запихнуть внутрь разрывающее изнутри знание. — Легкомысленно, — поставила она диагноз как-то разочарованно. Марс даже отвлекся от паники. — Ешь. Собирайся. Желтый Рот придет за тобой. Тонкая Стрела улыбнулась пухлыми щечками и плюхнула на стол тарелку, разбрызгав половину содержимого. Отчитанный как мальчишка и не понимающий, что за щедрость — дать ему пообедать после обеда, когда витры обычно сметают все подчистую, Марс окончательно растерялся. Он сидел на заднем сидении машины, зажатый двумя контами Анаит. Дышалось с трудом. Наконец, когда кислорода оставалось минуты на две, все вывалились из несчастного авто. Они стояли на краю обрыва, вокруг простилались горы и каменные перепады, и только перед ними, висел в воздухе у самого края… лифт. Современный, с большим подъемным механизмом, прозрачный как в пижонских торговых центрах, и пошедший ржавчиной. Этот день собирался Марса убить. — Эм… — Живо. Больше аргументировать не за чем: Анаит все равно запихнет его туда, даже в полумертвом состоянии. Поддерживала только слабая надежда, что витры смогут так же, как в день, когда ветром запихивали их с Ноем в вертолет, если кабина распадется в воздухе. Ресурсов, чтобы противостоять витрам или говорить «нет» предвладе, у Марса все равно не было. Он сглотнул, шагая через стандартные стеклянные двери внутрь. Вниз он запретил себе смотреть. Кабина пошатнулась, обед тут же вернулся в горло. Марс схватился за порыжевшие перила внутри. Раздалось гоготание, но Марс настолько плевать на это хотел, что тут же забыл. Пальцы намертво впились в балку. Еще одна волна, ржавчина впилась в кожу. Молитва завертелась ошметками фраз. Организм активировался в ориентации, как бы ему сгруппироваться, чтобы умереть от удара о скалы быстро, а не размазаться как по наждачке. Надо закрыть глаза. Еще толчок и далекий гул самолета. — Святой Создатель… Сиплый голос звучал или остался в голове, неважно, но тело все еще не билось о камни и кости не ломались с хрустом. Все покачивалось как внутри елочного шарика, который бьет лапой кот. — Ха-ха, людь! Его окатило эмоциями. Анаит умилялась. Такая легкость в ее словах и горячая ладонь на его предплечье заставили, сопротивляясь себе, открыть глаз. Мир вокруг по ленте уезжал наверх, а они — он и предвлада — мерно катили вниз, к камням и деревьям. Еще миг, полный трясучки, впившейся трубы и ошарашенного глядения на Анаит, и прозрачная корзина с двумя кожаными мешками стукнулась о твердое и остановилась. Захотелось блевать. Они стояли на земле, на каменной площадке, но все, что видел Марс — серые мигающие огни вокруг. Его сейчас стошнит или же он умрет от разрыва сердца. Но они точно стояли на земле. Марс держался из последних сил, чтобы не вывалить наружу все то, что накопилось внутри, и физически, и эмоционально. Он глотал ртом воздух, продавливал собой землю, чтобы чувствовать ее хоть сколько-то, и смотрел на неподвижные предметы, заставляя мозг осознать, что почва снова под ногами. Бежал за предвладой по наитию, отдаленно слыша в ушах треск веток и гул. Реальность была от него слишком далека, чтобы хоть сколько-то обрабатывать происходящее. — Красное Небо! Грубый голос пришел из-за спины вместе с тяжелым дыханием. Марс обернулся, снова поняв, что он среди витр в абсолютной небезопасности. Тут же его пригвоздило растерянным и злым взглядом. Огромный мужик-витра с торчащими из-под звериной шкуры тряпками заприметил дичь на обед и уже тянулся к ножу. — Со мной. — Отрезала Анаит, и тут же вокруг вырос монументальный щит. — Один? Витра скользнул ножом-взглядом по побелевшему лицу Марса и потерял к нему всякий интерес. Кивнул лысой башкой. Анаит кивнула в ответ. Последний взгляд на адский лифт, и втроем, не сговариваясь, они пошли к лесной кромке. Старые сучья и заиндевевшая трава хрустели под ногами, и все ближе становился неразборчивый разноладный гул. Марс осознал, зачем они здесь. Да, он за эти месяцы столько раз рисковал своей жизнью, придется еще раз. Но там, наверху, витры хотя бы знали, что им что-то будет за убийство человека. Что же будет в этом диком племени, Марс понятия не имел. Он лишь снова надеялся, беспомощный мальчишка, на то, что его не сломают, как зубочистку. Он кинул взгляд на Анаит, но лучше бы не делал этого — настороженный вид предвлады все сказал сам за себя. — Держись ближе. — Четко прошептала она, когда провожатый еще чуть увеличил дистанцию. — Молча. Запоминай. Понял? Анаит будто стояла над ним и прижимала ногой его грудь к земле. Ну конечно, он понял. Склон накренился сильнее, а потом перешел в пологий скат. За деревьями замелькал огонь, и к звукам добавилось звяканье и хохот. Вдох и выдох. Витры чуяли Анаит, как десять голодных котят чуют возвращение матери. Напряженная, она выдала устрашающую улыбку и схватила Марса за запястье, прежде, чем выйти к народу. Провожатый вовсю кричал о гостье, и витры заполоняли видимое за деревьями пространство. Вдох и выдох, и холодное осеннее небо с первым снегом. Красное Небо кинула взгляд на своего людя, потом на собравшихся толпой готовых бросится витр, и только после жесткого приказа «не трогать» позволила себе поздороваться. Заледеневший Марс плохо улавливал ее слова, сосредоточенный на десятках, а, может, и сотнях пар злых глаз, мечущихся с него на предвладу и обратно. Морозный воздух раскалялся от дыхания, поляна с палатками трещала, переполненная ногами, локтями, шеями, волосами, и сзади упала стена, разделяя закрытый путь назад и поселение. Мир, однако, оказался не так жесток, как Марс сначала подумал. Злые возгласы витр, накатывающиеся один на другой, подстихли, когда Анаит в десятый раз сказала «скоро». Кто-то кричал, что слышит «скоро» уже больше века, но предвлада отвечала мужественно и уверенно. Это было чудом, что она пришла сюда, в вольер львов одна, и еще умудряется смотреть им в глаза и говорить уверенно. Рыдали серые младенцы на руках матерей, пестрили меховые шубы, гоготали готовые к восстанию витры. Социолог оказался посреди площади революционеров, готовых лезть по отвесной скале вверх и отрывать головы правительству, и это было нихуя не интересно. Градус ненависти душил. Ему хватило секунды здесь, чтобы поставить диагноз. — Больше не ждем! Ярость голоса приглушила все выкрики толпы. Серая шуба мелькнула в толпе, и до Марса запоздало дошло, что произойдет. Тело двигалось слишком медленно, чтобы успеть отпрыгнуть с линии огня, плохо слушалось, и воздух запах исками… — Позже. Над ладонью Анаит, опаляя ее перчатку, висел огромный белый шар. Он работал, как кнопка паузы. Все застыло и стихло: волны меховой толпы, выглядывающие из палаток дети, отшатнувшийся Марс, и молодой витра, стоящий в трех шагах от Анаит. Ветер свистел в макушках деревьев. Потрескивала мутная энергия над тлеющей рукой. Совсем еще мальчишка, выше Марса всего на пару голов, дышал свистами и метался взглядом от шара к лицу Анаит. Та молчала, смотрела не мигая. Медленно, на пробу, витра шагнул назад. Наугад. Марс и сам перестал дышать. Анаит моргнула. Еще шаг. Толпа синхронно расступилась, не сводя глаз с предвлады. Отчаянный витра посерел так, что слился цветом со своей шубой. Еще шаг. И только костер весело потрескивал в отдалении. — Не друг друга. — Провозгласила Анаит, когда витру закрыла собой толпа. — Не впускает Зинвар. Он — ненависть. Скоро. Я обещаю. «Они устали ждать». Наверняка Анаит и сама все знает, но именно этот вывод пронзил Марса. Они настолько устали, что готовы наброситься друг на друга, это он понял по тому, как увидел заводь ненавистных взглядов с островом из глупого витры в центре. Они боятся витр в городе, даже одна вселяет в них ужас, но точка предела уже близка. Они жаждут убивать, и в скоро им будет неважно, кого. Толпа выдохнула, каждый по-своему, и скрывая злость одновременно. Градус напряжения чуть спал, так, что Марс позволил себе сглотнуть. Ноги и руки промерзли до костей, он понял это только сейчас, пока Анаит убеждала, что час мести и час великой земли уже близок. Витры неохотно соглашались. Марс решил, что не отойдет от Анаит сегодня ни на шаг. Новости от предвлады кончились быстро. Она умело фильтровала их, говоря, что правительство витр полностью довольно человеком, выключающим щит, что он работает неустанно и что почти закончил. Что конты Зинвара будут говорить, что их правитель сделал для всех витр многое, и призывала не верить. Анаит умела манипулировать толпой, это даже вызывало, помимо ненависти, восхищение. Когда витры начали понемногу расходиться, потянуло знакомым запахом жареного мяса. Марс, давно отвыкший, даже расслабился на секунду, чтобы представить себе жирные кусочки шашлыка. Опрометчиво и по-детски, находясь в кругу врагов, он вдруг вспомнил детство, жарящего мясо папу и ощущение полной безопасности. Он тут же прогнал это наваждение и сделал еще полшага к Анаит. Каждая секунда здесь пытала. Подавленная ярость и общее настроение озлобленности подавляли, хотелось спрятаться, а лучше — уйти и никогда не вспоминать. Поэтому, когда Анаит зашагала к шалашу с ярко расшитой шерстью крышей, Марс с охотой засеменил следом. Внутри хватало пространства ровно на то, чтобы выжить. Настланная кровать, грубо высеченные из цельного куска дерева стол с низкими стульями, и гора ткани и шкур. Марс удивился бы тому, что кто-то так живет в век, где можно через интернет позвонить на другой конец света, тем более, те, кого люди считали полубогами, но эта эмоция уже давно атрофировалась. В шалаше, согнувшись так, чтобы не пробивать головой крышу, ждал тот самый провожатый. На столе дымилось, заливая ароматом все помещение, жирное мясо в грязной посуде. И он снова остался наедине с недружелюбно настроенной витрой. Но это уже не имело значение — Марс резко почувствовал, что если не получит хоть чего-то приятного сегодня, просто сдохнет нахрен. Анаит будто прочитала его мысли — закрыла тканью вход в шалаш и как-то трогательно спросила: — Еды? Следующие моменты слились в одно — он наконец-то согрелся, одетый слишком легко для долгих прогулок, и поел что-то, что ел и в прошлой, человеческой, жизни. Не кровавый ростбиф, не кашу из непонятного зерна, не жирную субстанцию вроде перемолотого сала, которую витры мазали на лист рябины… Да, кушанье отдавало непонятным тухловатым привкусом, но Марс простил ей это. Святой Создатель, он в кое-то веке ест прожаренное мясо! Борясь со слишком огромными для него кусками и заставляя себя не упасть в обморок от усталости, он пропустил добрую половину разговора. Но Анаит не смотрела на него, как делала это обычно, когда давала задание, и он не спешил включаться. Даже позволил себе закрыть глаза и просто подышать. — Пристанище почти пусто. Марс разлепил веки. Да, точно, Ной же говорил про отдельный город витр, и Марс столкнулся с понятным вопросом — почему они теперь живут в таких первобытных поселениях? Подобрался и прислушался. — Сколько осталось? Анаит спрашивала тихо, витра рычал ей в ответ на пониженных тонах. — Десять частей. Меньше. Часть в лесах, безвозвратно. Искать? — Не станем. Выбор сделан. Мужик вдруг запнулся и потупился. — Он понятен. Марс готов был клясться, он никогда не видел витру, столь похожую на человека. Совершенно понятное ощущение безвыходности, неверия застыло в словах, и в этот момент все вдруг стало реальным. Оказываются, витры тоже умеют страдать. — Скоро. Последнее, что сказала Анаит на эту тему. Дальше тишину шалаша нарушали только возгласы снаружи, потом сборы, и вот в сумерках предвлада и ее личный песик покидали лагерь. Никто не провожал, а Анаит не прощалась. Если она и хотела принести сюда надежду, ей явно не удалось. Мороз щипал лицо и пальцы, сучья хрустели под ногами. Поначалу обратный путь освещало зарево костра, но вскоре оно утонуло меж деревьев. Обрушилась беззвездная тьма, зашуршали складки одежды, и над огромной ладонью Анаит засверкала мутная белая луна. — Внемли. Анаит снова говорила четко, рассекая словами тишину сумерек. Вздрогнувший поначалу Марс посмотрел на нее выжидающе, говоря, что слушает. — Если сбудусь я, отдай Стрелу Барсуку. Марса тут же передернуло, но он на автомате повернулся. Поселение уже скрылось за деревьями, но он все равно неопределенно кивнул в ту сторону. — Да. — Подтвердила Анаит. Ответ ее не интересовал, но Марс тут же подумал о «маленькой» витре и ее смешных, еще действительно детских выпадах, о толстых пальцах на клавишах пианино, и о том, что задумала Анаит. — Хорошо. Он не был уверен, что исполнит его, но хотел бы. Если судьба позволит ему, он действительно не бросит малышку Стрелу на произвол судьбы. Дальше шли молча, освещая замершие деревья луной. Кожа покрылась мурашками от антуража, а еще Марс старался не думать, как они будут подниматься наверх. — Они в отчаянии. Анаит опять не спрашивала, утверждала. Она была чертовски умна, как все вместе взятые рейны в городе, и с каждым днем это становилось все страшнее. — Да, — не стал отрицать Марс. — Они все пришли, чтобы подняться? Они ждут, пока спадет щит, так ведь? — Нет. Не все. — Не все пришли? Или не все ждут? — Это часть. Те, кто больше не может ждать. Те, кто верит. — Где остальные? — сформулировал, наконец, Марс, что же его тревожит. — Я не знаю, сколько вас, но в городе значительно больше, чем здесь. А вы говорили, что наоборот. — Разное. Часть — в леса, жить как предки. Часть — в пристанище. Часть погибла друг от друга. Многие. — Они убивали друг друга? — совсем потеряв осторожность, поразился Марс. — Почему?.. — Думали, их не пускают снаружи. Ясно. Вот почему возле города рейн собралось всего полсотни витр. Часть смирилась, и, Святой Создатель, это теперь любимая часть Марса. Многие погибли от чего-то вроде гражданской войны, и, похоже, осталось в живых всего-то полтысячи витр. Это вселяло какую-то горькую, со вкусом железа, надежду. Для Анаит тоже маячила надежда, правда, совсем другая. — Но вы правы, они в отчаянии, — Марс неопределенно кивнул куда-то в сторону, — и это чувствуется. — Пусть так. Сколько? — Сколько?.. — Сколько до бунта? Он ждал. Боялся и ждал одновременно. Пожалуй, можно хвалиться тем, что его мнению так доверяют. Марс шумно выдохнул. Мысли в голове опять зароились в далекую степь, в перебирание тысяч вариантов развития событий, чтобы найти один, который он мог бы хоть как-то использовать. — Если бы это были люди, я бы сказал, накал очень велик, — он вытащил себя из-под лавины мыслей и поспешно сосредоточился на Красном Небе, — возможно, полгода, может, меньше. Но витры — я не уверен… В любом случае, если они окажутся в городе, им нужна будет жертва. Анаит улыбнулась размеренно, мечтательно и умиротворенно. И только по этой улыбке можно было понять весь ее план, который Марс собирал до этого по крупицам. — Месяц. — Выдала она напряжённо. — Полтора. Она опять не спрашивала, но Марс прикинул в голове факты о витрах и легонько кивнул. Кровь прольется, это он понимал однозначно, и вопрос упирался в то, чья это кровь. Всю оставшуюся дорогу Анаит спрашивала, что Марс думает по поводу визита, он старался рассуждать, чтобы действительно как-то помочь. Он понятия не имел, как будет лучше, но подумал вдруг, что в период всеобщего переворота действовать будет легче, а значит, новые витры развяжут ему руки. Осталось только придумать, что же он будет делать, и, желательно, так, чтобы его не сравняли с землей. Деревья расступились, пропуская путников к почти отвесным склонам горы впереди. Она сама выглядела как единственный небоскреб в городе рейн, обособленная и гордая. Он подумал об этой красивой аллюзии и даже почти впечатлился, когда Анаит зашагала вдоль склона, унося с собой свет. Марс засеменил за ней и тут же вспомнил, что им предстоит. Он остался на месте. Да, этот ебаный лифт никуда не делся. Он так и стоял там, у подножья, опутанный проводами, а ночью еще и будто парящий в воздухе. Марс заскулил. Не хотел, но не смог бы сдержать. У него новая фобия — свалиться нахуй из километрового лифта. — А можно как-то по-другому? — пролепетал он совсем по-детски, растеряв все мужество и даже забыв, что витрам он нужен храбрый и деятельный. — Отчего? — развеселилась Анаит. Марс схватил себя ладонями за запястья и сжал, как ребенок, которого застали врасплох. — Ему кучу лет, его никто давно не ремонтировал, а вдруг он рухнет? — затараторил Марс, сам себе поражаясь. Он не верил, что на самом деле это вывалит. Анаит выслушала молча. Потом подошла ближе, звякнуло, и прозрачная кабина засветилась теплым желтым светом. — Рейны умелы. Умеют все связывать. Живы рейны — живы машины. Любые. Страх испарился от жгучей ненависти. Шагая к лифту, Марс думал только о том, что пути назад нет. Сколько еще бесполезной хуйни отапливают витры энергией рейн, он не знал, но резко понял — это рабство во имя ничего. Рабство ради рабства, энергия ради унижения. У витр есть вертолеты, но они спускаются так, только чтобы использовать все, что они поглотили. Они сожрали себя изнутри, теперь жрут рейн. Он больше не станет способствовать потреблядству.