Любовь во время затмения

Дверь подпирал засов. Еще ни разу за все время никто не вламывался в комнату Марса — удивительное благоразумие для витр, — но сегодня одиночество было особенно важным. Марс еще раз проверил ручку и груду подушек у косяка. Глубокий сумрак за окнами должен был скрыть его от посягательств на личное пространство. Он выдохнул и отошел от двери. Свет он не включал, и так зная, куда идти. Сел на кровать и потер шею. Мурашки побежали по пальцам и вверх. Он, собственно, так и не придумал благородной отмазки, зачем делает это на самом деле, но и запретить себе не смог. Он понятия не имел, как будет оправдываться потом, но только с условием, что это «потом» настанет. Пластиковая бутылка осветила пространство. На две трети ее нутро занимала невесомая, похожая на туман субстанция, которую Марс добыл ценой нервов. Разобраться с системами сбыта энергии оказалось не так-то просто, часть вообще растеклась по полу, но ему все-таки удалось. Он, едва не застигнутый врасплох, обзавелся «волей». Марс убеждал себя, что ищет в ней подсказку для мира, и даже себе не признавался, почему так надеется, что забрал «трагедию». Стеклянный стакан уместил содержимое бутылки от края до края. Комнату озарило призрачное сияние, беспокойное и мрачное. Взгляд на дверь, на подушки, и холод стекла у губ. — Ной, перестань. Уже не девушка, но еще не женщина, крупные серо-русые локоны, широкие плечи, идеальный стиль, раздраженно отмахивается. Солнце плавит кожу, на бездонном небе ни облачка. — Я рад, что ты думаешь о будущем, но мне кажется, это паранойя. Он нагоняет ее, зная, что ей нужно его внимание. Она тяжело вздыхает, прикрывает глаза, плечи ее опадают. Он готов слушать или поддерживать, смотря что потребуется. — Да, наверное, — в тоне — смертельная усталость, — всего лишь паранойя, витры безобидны и милы, мы будем им доверять, хоть они и ведут себя странно. Ему не нравится этот разговор, а особенно — то, как чувствует себя в нем спутница. — Эй. Я понимаю, что это пугает, но нет ни одного повода для беспокойства. Белла, правда. И я всегда рядом, что бы ни случилось. Она тяжело вздыхает и утыкается ему в плечо. Все обволакивает аромат жасмина. Ной провожает взглядом иголку и раскатывает рукав рубашки. Его энергия весело бултыхается в стеклянном приемнике и с клокотанием пропадает в недрах пола. — Чертежи хорошие, — Белла рассматривает его макет этажа, — мне нравится. Давай сделаем так. — Кивает и обводит взглядом пункт приема энергии. Ранка от иглы на предплечье ждет солнца, чтобы зажить. — И вообще, ты делаешь успехи, — тон ее голоса понижается, возбуждающе обволакивает перепонки, — мой совращенный ученик. Ной вскидывает бровь и провожает незаинтересованным взглядом накрашенные ногти на своем пиджаке. — Ты так говоришь, как будто у меня не было выбора, — отмахивается он, куда больше заинтересованный конструкцией приемника энергии. Чей-то еще белый туман обволакивает стеклянные стенки. Он не понимает, как можно думать, что витрам не хватает энергии. Кровь приливает к щекам. Дыхание глубокое и бесстыдное, подрагивает от предвкушения потяжелевший член. Глаза Изабеллы сверкают демоническим блеском, волосы разметаны по подушке, блестящие губы приоткрыты, пуговицы шелковой рубашки маняще расстегнуты. Она опирается на кровать, колено точно между ее ног. Момент замирает в неге предвкушения, чтобы оба участника прочувствовали страсть на острие ножа. За окном ярко вспыхивает закат. Взрывается яркой энергией небо и пожирает ночь. Под рукой жесткий матрас вдавливается до самого каркаса кровати. Рыжие сигнальные искры распадаются праздничным салютом. Барабанные перепонки набухают. Виски сдавливает от резкого осознания и абсолютного замирания, только сердце продолжает колотиться о ребра. Он возвращает взгляд вниз. Дыхание короткое и резкое, в комнате воздух отсутствует напрочь, он вдыхает вакуум. Голубые глаза смотрят в его. Грудь Беллы замерла на вдохе, губы приоткрылись в несказанных пошлых словах. Под пальцами, готовыми стащить бретельку лифчика, пульсом отдает кровь, так же быстро, как в ушах. Никто не кричит, или они не слышат. Мир замер. — Ты говорила. Это неважно, но он произносит это, сглатывая пересохшие слюни. Второй рукой он вцепился в барьер, которым дразнил Беллу, и пальцы едва заметно трясутся. Нужно что-то делать, срочно, и эта мысль поглощает сознание, забивается в каждый угол и выкидывает остальное из головы. Мысли теряются, он смотрит Белле в глаза и захлебывается в необходимости действий и абсолютном непонимании, что именно. Он — снова младенец. — Это сигнальный огонь? Это неважно, — раздражается вдруг Белла. Она с силой выдыхает и упирается ему в грудь, такая элегантная обычно, сейчас без церемоний отпихивает его от себя, и он тряпичной куклой бьется о край кровати. Глаза напротив горят яростью, и щеки поднимающейся Беллы пылают. «Да, это неважно» — вдруг понимает он. Мысль стрелой пронзает сознание. Он смотрит ей в глаза, расширенные и бешеные, и на секунды они вдвоем замирают. Переводит взгляд на ее полурасстегнутую блузку, но возбуждение испарилось, и осознание происходящего медленно доходит до мозга. Они осознают ситуацию почти одновременно, выныривают из транса. За окном тихого района разражаются звуки никогда не слышимой сирены, а небо освещается какими-то отсветами. Кто-то кричит, совершенно не понятно, о чем. — Идем! Ной вскакивает с кровати, Белла, наугад застегивая пуговицы, бегло кивает. Дверь отлетает к косяку, кровь забирается в уши, дыхание разражается громом. Пока они мчат по лестнице, топот их ног подобен грому. Гостиная пуста. За большими окнами улица клубится рейнами, а в комнате только мигает оставленная лампа. Ной хватает Беллу за руку и оглядывается. Оставленный в спешке ужин играет красками. Пищит старый магнитофон. «Где родители?» — колотится в ушах мысль, здесь их очевидно нет. Через рану двери просачивается в дом топот и мельтешение. Они с Беллой кивают друг другу, покрепче цепляются пальцами и спешат к двери. Куда и зачем бежать, они не понимают, но мешаются с толпой. Рейны в домашнем, в костюмах, вечерних платьях, кто-то босиком, мигрируют в броуновском движении. Дыхание сбивает, Ной пытается отделить его от себя и сосредоточиться. В экстренной ситуации нужно… — Ближайший пункт сбора у школы! Белла смотрит на него мутными глазами, ее задевают плечом, она дергается как кукла. Хмурится. Не ожидавший заминки Ной по наитию тянет ее налево, к школе, но она стоит. Сейчас не время для проволочек, в мозгу бьется необходимость найти родителей и Гелу. Потом смотрит ему в глаза. — Это нападение витр. Она озвучивает приговор и не двигается с места. Руки ее холодны, но голос не дрожит. Ной обрабатывает слова и пропускает через себя, мозг не протестует, не желает в чем-то переубеждать. — Возможно. — Не «возможно», Ной! — она срывается на крик. — Точно! Нам нужно что-то делать! Ной здесь не для того, чтобы спорить. Он вжимает свои пальцы еще крепче в ее ладонь. В голове мелькаю рабочие картинки, на горизонте небо отсвечивает белым. — Наша защита справится, — он тянет ее, но она будто прилипла к тротуару. — А если нет? — Белла, мы не… Небо озаряет яркая вспышка. Серебро облаком расползается по звездам и тьме, и мир на секунду замирает. — Видишь! Белла смотрит на мерцающий щит, на колышущуюся энергию, моргает осознаннее, смотрит в глаза. Она готова сопротивляться дальше, непонятно зачем и чему, и Ной мычит от безвыходности. Время утекает сквозь пальцы. — Давай дойдем до укрытия… — в бок прилетает чей-то локоть, земля пошатывается, но вновь обретает равновесие, — и там решим, что делать? Момент катастрофически не подходит, чтобы начинать партнерские споры. Руки начинают трястись. Он не знает, что сказать ей, понимает только, что они — два архитектора, обученные разве что базовым навыкам, и что глупо верить, что они чем-то кому-то помогут, если даже себе не могут. Белла закусывает губу, смотрит в глаза. Лицо исказилось страданием. — Хорошо, — давит она из себя. Ной тянет ее, протестующую, по направлению к школе. Толпа рейн поредела, они едва успели в последнюю волну. Ее рука лежит в его крепко, а он шарит взглядом по сторонам. Родные Беллы остались на другом конце города, их жизнь зависит только от них, а вот за своих родителей он еще поборется. Город тонет во вспышках. Небо озаряется белым и разноцветным, щит бликует от энергии. Топот ног сбивает с толку. Ной вцепился в Беллу и тащит ее за собой, сквозь толпу и натыканные повсюду фонари. Мысли мешаются в сознании — что происходит и как им жить дальше? По темным улицам полыхает свет. Мозг работает на повышенных оборотах. Как он пришел к тому, что сжимает ледяные пальцы Беллы и мчится сквозь дикую энергию? Три поворота направо подряд, они отстают от основной массы, которая успела понять все намного раньше, но и сзади слышится топот. Улица ведет прямиком к школе, метров триста, и грохот откуда-то из центра города вибрирует под ногами. Они совсем близко, мелькают зажжённые светом окна, когда сзади раздается вопль. Ной прирастает к земле, но Белла в него не врезается, движимая тем же порывом. Они оборачиваются вместе, чтобы увидеть, как огромная, светящаяся неестественным белым фигура кидает второй энергетический шар. Девушка с краю толпы с задушенным вскриком падает. Волосы ее разметываются по асфальту. Толпа прихлынывает, пытаясь помочь, и новый шар летит в эпицентр. Пахнет жаром, гудроном и паленой плотью. В ушах резонируют крики. Картинки плывут и в раскадровке уезжают дальше. Кажется, Ной не дышит. Все погружается в благостную тишину, мир теряет реальные очертания; пальцы не чувствуют чужого тепла, только трехмерные фигуры. Кровь растекается по темному асфальту, кишащая рейновская масса заполняет пространство. Реальность превращается в картину, запечатленный в мозгу кадр. Рейны, витры, размножающиеся с каждым морганием, беззвучные крики и переливы салютов и энергии, бесконечный праздник. Два щита вырастают одновременно. Его — фиолетовый, и ее — рыжий с желтым отливом. Они пересекаются, его, возникший из инстинкта самосохранения, и ее, выверенный, круги на воде. Энергетический шар витры рикошетит от обоих и белыми искрами освещает улицу. Адреналин прыгает в венах. Ной проверяет Беллу, она, растрепанная, смотрит вперед. Над пальцами наливается энергетический шар. Мига хватает, чтобы осознать опасность, и он тоже инициирует снаряд. Прицел, неуместный флешбек про волейбол, и он заряжает шаром по огромной фигуре. Его энергия долетает раньше рыжего шара, витра, качнувшись, падает оземь. Звук удара и животного крика приходит с опозданием, когда пальцы уже холодеют от осознания. Он только что швырнул энергию в живое существо. Эта мысль перебивается новой. Белла с заглушенным стоном кидается шарами левее, отсвет озаряет небо, но витра остается на ногах. В нее, серую и светящуюся, летят еще залпы рейн, а Ной чувствует, как покалывает пальцы. — Белла! Она разворачивается, огромные глаза сверкают безумием. Рыжина ее радужек освещает пространство. Напряженные скулы готовы сопротивляться. — Они убьют нас. Он не успевает ответить. — Они убьют нас! Всех! Я говорила! Витры ненавидят нас, а ты мне не верил! Никто мне не верил! Слова ее трясутся. — Белла! — Что?! — Белла! — Что? Что ты мне скажешь? Что мы с ними поговорим? Огненный шар приземляется рядом, чудом не потопив их под собой. Ной распахивает глаза и понимает, что они стоят посреди улицы, голые, неопытные, идеальная мишень. Инициирует еще один щит, чувствует, впервые в жизни, что сданной сегодня энергии не хватает. Два заряда врезаются в щит. Все вокруг если не горит, то сверкает убийственными вспышками. Мешанина голосов мешает сколько-то сосредоточиться, месиво картинок дробит сознание. Вибрация сбивает с ног, Ной снова цепляется за Беллу, чтобы не упасть, и щит трещит от натуги. — Нам не хватит на двоих, — перекрикивает крошево голосов Ной. Белла смотрит бешено, потом чуть осознаннее. — Что? — Нам не хватит энергии на двоих, если мы будем так разбрасываться! — слова прорываются сквозь ошметки взрывов. Пока девушка осознает, а витры оправляются от стычки, он снимает щит и тащит ее вперед. Рейны бегут и мешаются друг с другом, фонари мигают. — Ты прав, — приходит в себя Белла. Ной не смотрит на нее, но чувствует, что ее пальцы крепче обхватывают его ладонь. — Но мы все умрем. Ной тяжело вздыхает. Дыхание от полубега сбивается, лавировать в толпе он никогда не умел, а уж в убегающей от озверевших витр — тем более. Но умирать он не хочет. — Белла, нет! Мы не умрем. Мы справимся, все будет в порядке, — он и сам поражается, как спокойно говорит это. — Но нам нужно добраться до школы. Она не верит ему. По молчанию, сопению, по тому, как она разворачивается и наугад кидает энергетический шар, он чувствует, что она уже сдалась. Его Белла, вечно боевая, абсолютный достигатор, готова разменять свою жизнь у первой встречной витры. Страх мешается с чем-то липким и обжигающем. Он ее не отпустит. Пусть она не доверяет ему сейчас, пусть, он все равно ее защитит. Витра возникает из неоткуда. Рейны вокруг разбегаются в стороны, как рассыпанный горох, и теперь Белла тянет Ноя. Они оба не успевают, утопают в ненависти от взгляда витры, широкоплечей и пышущей энергией, улыбающейся от уха до уха. Еще фиолетовый шар, он летит на перегонки с рыжим, едва задевают витру, и снова два щита подряд. В ушах звенит. Ной зажмуривается от ослепительного света, и мышцы рук сводит от натуги. Им кто-то помогает, кинув в витру стрелу из энергии. Ной так не умеет. Он оглядывается и почти тут же видит блондина-рейну в форме защитника. Они ловят взгляды и тут же кивают друг другу, безмолвное взаимопонимание, и Ной кричит Белле бежать. Пока новая витра не настигла их, рвется вперед к убежищу. Сердце вырывается из груди. Оно выколачивает, что это еще не конец. Предчувствие ли это или воспаленный страх, но Ной понимает, что это далеко не конец. Блузка Беллы извозилась в грязи, а на щеке ее красно-черная царапина. Она сжала губы, будто обиделась на него, но уверенно бежит вперед. — Давай поделим энергию, — едва не задохнувшись, все-таки давит он из себя. Белла разворачивается вполоборота, поднимает бровь, но быстро возвращает взгляд на дорогу. — У меня не много. У тебя тоже? Кивок. — Если мы будем бить вдвоем, нам не хватит. Предлагаю тебе атаковать, а мне защищать. Недолгое молчание, полное поверхностных вдохов, выдохов и дерганой ходьбы, и Белла кивает. Полкилометра до пункта сбора тянутся бесконечно. Рейны смешиваются в бесконечный поток, лица, локти, колени стремительно меняются, топот ног и вскрики страха заглушают сообщения по городской сети. Глаза Беллы горят рыжим и не тухнут почти никогда, они пытаются, но витры явно сильнее. Они, белые тотемные фигуры с чужой энергией в венах, охотятся и получают от этого удовольствие. Часть рейн так и не перешагнула через себя, они даже не сопротивляются, и то Белла, то Ной, два беспринципных злодея, наугад швыряются энергией и ставят широкие щиты. К моменту, как за поворотом вырастает здание школы, подсвеченное белым и укутанное в защитный купол, воздух уже выжигает легкие. Правая икра у Ноя ноет от прилетевшей туда энергии. От кофты Беллы осталось одно название, но сейчас это не имеет никакого значения. Они вдвоем, сплетя пальцы намертво, не разговаривая за ненадобностью, останавливаются у столба. Их не преследуют, разве что вопли из-за спины и обломки асфальта, и этому есть причина. Их загнали в угол. Охота удалась. По всему периметру школы, даже не пытаясь лезть внутрь, стоят витры. Их зеленые, для сокрытия в лесу, костюмы контрастируют на фоне переливающейся энергии. Их ладони горят рейновской энергией. Взгляд прожигает насквозь. Руки холодеют, живот скручивает от осознания. Они не убегут назад, а вперед не прорвутся. Голова пульсирует, кровь выбивает себя за границы вен и артерий. Легкие распирает дыханием, и пальцы Беллы в ладони тяжелеют, тянут вниз. Что-то ломается внутри. Вероятно, опора, и потому ноги подкашиваются, приходится схватиться за столб. Они не одни, но всех их ждет одна и та же судьба. Витр слишком много, а те защитники, что мелькают изредка и с отчаянными воплями кидаются в атаку, ни разу в жизни не охотились. — Я же сказала, мы все умрем. Нет, хуже, — слова ее холодны и расчетливы, — мы станем их рабами. Я не согласна, я отказываюсь. Белла — заведенная кукла, взгляд пустует, губы едва открываются. Она не смотрит на Ноя, только на щит и витр вокруг. Кажется, ее самой даже нет в теле. В мире холодает и трясет, воздух кто-то забрал, его не хватает, Ной за него борется, но проигрывает. Память мешает картинки прошлого с настоящим, запах дыма, крови и пота, и сладкий запах ее духов, мыла для душа и массажного геля. Мурашки шипами впиваются в кожу, туда, где и так не осталось энергии… Ной впивается зубами в губу. Он куда-то идет, пока улицу скрывает дым от взрыва. Воняет сгоревшей кожей. Он понятия не имеет, что нужно витрам, а Белла потеряла последнее самообладание. Прошлое затянуло ее, и она провалилась в момент, когда возвращалась от людей и увидела, как витры убивают потерявшегося человека. Ной боролся с этой ее травмой отчаянно, думал, что сгладил ее впечатления, но очевидно проиграл. Сил остается все меньше, он уже слабо понимает сам себя, знает только, что энергия на критическом исходе. — Белла! — он орет на нее, держит за щеки и заставляет смотреть в глаза. Они подобрались ближе, укрытые остатками битвы. Ной верит в единственную надежду — прорваться за защиту, пока витры отвлеклись на сопротивление рейн. — Нам нужно туда. Все как обычно. Ты атакуешь, я защищаю. Ясно? Ее взгляд расфокусирован и уходит выше его головы, следит за облаками пыли. Крики заглушают даже взрывы и стрекот энергетического щита. Он трясет ее, холодную, зовет по имени и заставляет сосредоточиться на себе. Пульс клокочет в глотке, пальцы оставляют синяки на плечах. Наконец, взгляд ее яснится. Белла сосредотачивается на Ное, потом осматривается. Без слов смотрит рыжими глазами на руку, потом на его. Ной кивает. Она кивает в ответ. Вместе они оценивают пятьдесят метров красной зоны, разрозненные и вспученные, дышащие смертью. Ветер сбивает с ног. Ной отпустил Беллу, и они бегут рядом, вместе с десятком других рейн, бисеринки на канве. Нога задевает за обломок асфальта раз, другой, мелькают чужие шары и сияет заветный щит. Белла разворачивается и кидает свой шар в огромный силуэт, чья тень падает оземь. Новая витра возникает прямо впереди, бежать некуда, чужая энергия пролетает мимо. Щит. Фиолетовые разводы проминаются под ударами. Ной не подозревал, что глаза могут гореть от натуги. Рука трясется, но он держит. Витра прямо перед ними, всматривается хищными глазами зверя, ждет и примеряется, куда бы ударить. Кажется, под его щитом кто-то еще, кроме них двоих, но этот кто-то не ставит свой. Еще удар витровской энергии, кровь вскипает. Только не сейчас! Ной не чувствует своей энергии, и это признание останавливает сердце. Оно камнем ухает вниз. — Белла, в нее! Щит исчезает. Ной зажмуривается, а когда приоткрывает глаз, два оранжевых шара летят в витру, протяни руку — и поймаешь. Взрыв атакует перепонки. Дым летит в глаза, подхватывает все тела рядом. Только паленая плоть, темнота, резкие звуки падения, и боль по локтям и бокам. Что-то лязгает и хлещет, а кожа остается на асфальте. Боль приходит запоздало и тут же уходит, когда он открывает глаза. Он валяется на земле, а вокруг куски металла и пластика, клочки одежды, чья-то рука и дальше окровавленное тело, и волосы Беллы. Они разметались по асфальту, но она старательно тянет их за собой вверх. Ее окровавленные локти опираются на землю, она почти встала на колени. Ной понимает, что валяется тоже, что рядом с ним не меньше пяти таких же рейн, и что удар Беллы не мог быть смертельным. Нужно подняться. Тем более, что Белла повернула голову, и они встретились взглядами. Дикими, но уверенными. Да, они не умрут здесь. Зрачки Беллы расширяются. Ной поспешно приподнимается, хоть тело и сопротивляется, но ужас не сходит с ее лица. Тут распрямляться становится значительно легче, мышцы не воют и будто бы разгибаются сами, вот он уже почти встал, и только тут видит, что огромная лапа хватает Беллу за волосы. И понимает, что и его тащат вверх, видимо, за остатки футболки. Но сделать ничего не может. Лицо Беллы становится диким. Она смотрит на Ноя. И понимает. Зрачки ее расширяются в бездонную черноту, но она молчит. Они оба молчат, пока витры волокут их подальше от центра, подбитые витры. По лицу Ноя катится кровь, слишком густая и темная, чтобы быть его, а Беллу тащит подобие зверя с одним глазом. Ной пытается сопротивляться, и это заканчивается ударом куда-то и бесконечным кашлем. — Что вы с нами сделаете? — загробным голосом спрашивает Белла. И эта фраза звучит громче, чем все сражение вокруг. Горло спазмирует, Ной смотрит ей в глаза и истошно вырывается. Абсолютно бесполезно, витра даже не дергается. Он пытается, делает все возможное, чтобы найти остатки энергии в пустом теле, но пальцы предательски не теплеют. Белла висит тряпичной куклой и смотрит вверх, ждет ответа. Ее слышат. Одноглазая витра оскаливает желтые клыки и смотрит поверх Ноя, на соучастника. Волосы Беллы натягиваются так, что белеет лоб. — Уважать, — хохочет витра. Вторая надрывается следом, тряся израненное тело Ноя, но это неважно. Она смотрит в глаза. Мутно, но осознанно. Говорит «я же говорила». Она смотрит с ненавистью. — Белла! Он орет и ставит невидимый, с нулевой энергией, щит. Витра трясет его, чтобы не рыпался, а он видит только ее рыжеющие пальцы. Совсем маленький шар, она тоже все растратила, глаза в глаза, никакой боли не существует, только ее малышка-энергия. Он орет на нее, что звенит в ушах, и тянет руки, зная, что не дотянется. Он — само желание во плоти. Она поднимает руку и легким движением двух пальцев отправляет шар себе в шею. Маленькое солнце проходит насквозь. От уха до уха идеальный луч, краснеющий с двух сторон. Глаза ее тухнут вместе с рыжим шаром. Одноглазая витра что-то орет и трясет тело, кровь хлыщет на лапы и одежду. Витает дым и ругань, их куда-то тащат, земля кружится, разит кровью, взрываются салюты. Мир абсолютно нереален. Ной — груда осколков. *** День пульсирует в голове. Глаза закрываются, но за опущенными веками проступают картинки. Он не хочет их видеть, потому старается не моргать. Тело чуть трясет от усталости. За закрытыми окнами — глубокая ночь. Конечно, витры все предусмотрели, и до рассвета мятеж закончится. Он смотрит на свои руки, грязные и в подтеках крови, и к горлу подступает тошнота. Здесь, среди пойманных витрами рейн, которые пытаются подбодрить и успокоить друг друга, он впервые чувствует себя не с ними. Мышцы ноют, клетки просят солнечного света, но Ной уверен, что больше его не увидит. Белла была права. Он вспоминает о ней и о двух ручьях крови. Подсобка хлебопекарного завода, в которую скинули всех пойманных в этом районе калек, кишит рейнами, но все они бесконечно далеко. Ной закрывает глаза и опирается головой о холодную стену. Ноет свезенная по всему левому боку кожа, а еще наливающаяся синяками шея. Он не знает, что делать. Он не нашел ни Гелу, ни маму или папу, даже коллегу ни одного не увидел. Потерял Беллу, навсегда. Мог ли он что-то сказать ей, он не знал. Очевидно, они все сделали неправильно, ошибка за ошибкой, все ближе к фатальной. Единственное, чего хотелось Ною, — закрыть глаза и провалиться в сон без снов. Кто-то спросил его о самочувствии, он открывает глаза и слабо улыбается немолодой женщине. Она выглядит куда лучше него, он вообще заметил, что потрепало его чуть ли не больше всех. Видимо, большинство не сопротивлялось, либо же потерпело быстрое поражение. Он не знает, как говорят о том, что рейна, с которой ты собирался дышать в унисон, пробила себе горло насквозь, и просто мотает головой на предложение перевязать раны. Ни один пластырь не сделает ему лучше. Луч электрического света режет полутьму. Рейны затихают, и только это заставляет Ноя открыть глаза снова. Проход, загораживая его почти целиком, перегородил витра. Разъедающее изнутри чувство бежит по рукам. Он бы запустил в него энергетический шар. Мысль пугает. Ной отводит взгляд от что-то орущего витры на пол в разводах. Усталость и новая эмоция пульсируют в висках, забирая остатки сил. Пальцы в крови и грязи, кожа слиплась и неприятно тянется. Он только что подумал о том, что мог бы причинить витре боль за то, что произошло с Изабеллой. Ной не успевает осмыслить — мозг слишком перегрузился, чтобы следить за всеми событиями и чувствами. Рейны толпятся в коридоре, витры подгоняют и спереди, и сзади, пахнет страхом и энергией. Ночь темна, топот шагов по опустевшей площади эхом отлетает от замерших домов города. Они куда-то идут, куда-то, где больше света, и Ной тут же думает про родителей. Он не понимает, что должен испытывать и во что верить, среди мыслей наглухо засели слова Беллы. Надеется, что его родные как-то избежали этого кошмара, но на самом деле не верит. Их кучка забитых рейн становится больше, перемешавшись с еще одной, и то слева, то справа, новые ручейки рейн впадают в подконвойную реку. Они волочатся к площади Созвездий. Рейны не сопротивляются, слишком уставшие, обескураженные, а, может, не такие неправильные, как он, и даже не думают проявить агрессию. Ной бы бросился на первую попавшуюся витру, хоть и знает, чем это закончится, но в теле — ни капли энергии. Потому он просто шагает, схватив себя за запястья, и говорит слова поддержки рядом идущей девочке, лживые и бессмысленные. Площадь бурлит — все рейны здесь. Если кто-то и остался, их найдут, потому что никто не сбежал, Ной даже сам подумал об этом варианте уже сейчас, и то вскользь, а затаившихся найдут — столько витр здесь неспроста, и навряд ли они совершают ошибка за ошибкой. — Встретились снова! Голос грохочет по площади и дальше, кажется, по всему городу. Надменность сочится из звуков, феерия из пауз. Они не станут брать пленных или слушать чьи-то доводы. Ной не видит фигуру, замешанный среди тысяч рейн, но прожекторы для подсветки зданий бьют в глаза, а ноги затаптывают газон. Витры не боятся, стоят открыто в толпе и смотрят сверху вниз. — …Справедливое разделение… Ноя начинает тошнить. Он пропустил часть фразы, пока спугивал вставшую перед глазами картинку — они с Беллой сдают энергию и фантазируют, как доберутся до озера. Что-то ломается внутри, он чувствует почти физически вместе с подкашивающимися ногами. Он никогда, никогда, не знал, что в нем есть это. — …Нет выбора… Голос мужской, он полнится превосходством. Толпа волнуется, долетает скомканное «Летиция?..» и «Димитрий?», имена, понятные всем рейнам. Поток отхлынывает, замороженный ужасом, и не успевший сосредоточится Ной остается чуть ли не в первых рядах. Между зазорами спин он может теперь разглядеть побледневшую главу города, с гордо поднятой головой, но закованную в ограничители, глав по финансам и благоустройству, оказывается, Ной жил с ними в одном районе. Огромный витра, напичканный энергией так, что даже кожа его светится, смотрит на них, как на трофеи, и изрыгает слова о правильности и нововведениях. — Два выбора — подчиниться или умереть. Последнее слово снова отбрасывает на несколько часов назад. Два красных ручья и полный ненависти взгляд до. Она знала, а он не верил. — …Открыть щит, — декламирует чудовище, — сдать энергию… Рейны притихли, принявшие поражение, а, может, надеющиеся на то, что совет даст им знак. Витра изрыгает должествования и ждет протеста от несопротивляющейся публики, триумфально смотрит на тех, кто вряд ли даже подумает ударить в ответ. — Начинаем! Команда направлена к замершим от ужаса рейнам, а еще к витрам, нужным только для того, чтобы их подгонять. План четок и понятен — успеть поработить самих себя до рассвета. — Нет! Ной не осознает, как оказался впереди толпы и как вообще сказал это. Но он смотрит в звериные глазенки витры, снизу вверх, без страха. Его разрывает изнутри. Он — клокочущая субстанция, разодранная и обнищавшая, и эмоции пожирают его изнутри, единственный способ спастись — вывалить их наружу. В данный момент он не даст заставить рейн развести самим для себя ритуальный костер. «Нет» действует пощечиной, причем на всех. Витра услышал и прожигает теперь взглядом. Рейны притихли, возможно, от ужаса, что подобное происходит. Ной не чувствует даже страха. — Рейна против? Витра на площади разбухает, и со всех сторон сразу разгораются шары вражеской энергии, но ничто не летит в Ноя. Он смотрит точно в насмехающиеся глаза, готовый биться до последнего. Витра скалится, с удовольствием наблюдает за сценой и трясет головой, не давая шарам испепелить глупую рейну. — Это бессмысленно! — кричит Ной, воспользовавшись «благословением». Тело трясет от эмоций. Разворачивается к замороженной толпе. — Они все равно убьют нас, давайте хотя бы не будем помогать им в этом! Горло уже саднит, и Ной набирает побольше воздуха, чтобы сказать еще что-то, что рвется из него вместе с ужасом, но не успевает. — О. — Витра смотрит холодным взглядом, пораженным и полным превосходства. Следующее, что Ной видит — шершавый асфальт и кровь. Он валяется у края площади с воющей головой, боль режет левый бок, ребра нестерпимо горят. Кровь из ноздрей и капает на землю. Все силы уходят на то, чтобы не закрывать глаза и не стонать от боли. Нерейновских размеров ступни оказываются возле его тела, но сил, чтобы поднять взгляд, не остается. — Еще? Вопрос адресован толпе, и та, притихшая, не отвечает. Когда Ною последний раз прилетало энергией, он не помнит. Как не знает и того, чего он вообще хотел этим добиться и хотел ли чего-то, или же только поддался эмоциям. Витра отчетливо хрюкает возле уха, и грубое движение ведет теряющего сознание Ноя куда-то от асфальта. Он проснулся от ноющей боли. Ныло все и везде одновременно. Ной лежал на софе в комнате с серыми стенами, а сквозь зарешеченное окно пробивался поглощённый облаками солнечный свет. Странно, но Ной не чувствовал, что ему становится лучше от солнца, как это всегда бывало. Он отдаленно вспомнил произошедшее, расплывчатые картинки одна за другой перемешались в сознании. Не до конца осознавая, правда это или вымысел, перевел взгляд с окна на руки. Во-первых, он весь в крови. Черная масса застыла на коже и под ногтями, впиталась в разодранную майку и налипла на волосы вместе с уличной грязью. Значит, он действительно пережил то, что вспомнил. Во-вторых, его руки скрепляли два широких, от запястий до середины предплечья, черных браслета. Вздох. Он не чувствовал энергии, потому что она не поступает. Рейны ориентировались на человеческий опыт, когда проектировали тюрьму и все с ней связанное, потому Ной понял, где он. Что ж, хотя бы не зря столько времени провел в людском мире. Если тут и жили заключенные, в чем он сомневался ввиду редких желаний рейн сделать что-то неправильное, сейчас он явно предоставлен только себе. Чтобы встать, понадобилось время. Сил не прибавилось, а опустошение в душе тянуло вниз, к поверхности. Ной помнил, что должен был остаться на площади, посмевшая высказать свое мнение рейна. Он не думал, что доживет до утра. Но — тяжелые три шага к окну — сейчас он видел подернутый дымкой город рейн. Никто его не искал, он не чувствовал чьего-то присутствия, хоть и верил себе сейчас очень слабо. Хотелось есть и одновременно тошнило, но эти чувства Ной отбросил. Он понятия не имел, что с ним произошло, как он позволил себе все то, что сделал, что щелкнуло в голове, что он решился выступить против витры. Смерть Беллы тут же шарахнула по голове. Она была права. Ной не сомневался, что не останется здесь навсегда. Нет, он представлял логику витр, и понял даже, что время сейчас — начало его расплаты за дерзость. Но сдаваться не собирался — он и так потерял слишком много — и потому начал с криков. Он слабо надеялся, что здесь есть кто-то еще, и не удивился, когда никто не отозвался. Солнце успело подняться в зенит к моменту, как Ной признал, что сделать ничего не может. Энергия в теле колыхалась еле-еле, как капля в высоком стакане, и каждое действие вело к разочарованию. Выход отсутствовал, не зря же это место называлось тюрьмой. В конец обессилив, он лег обратно на софу. — Прости меня. Скрипели слова, обращенные к той, кто уже не услышит. Он не знал, как, но знал точно, что должен был спасти ее. Теперь это все бесполезно, и Ной даже подумал, что Белла сделала правильный выбор, который ему теперь не доступен. Снова посмотрел на блокаторы. Они работали бесперебойно, не давая его телу впитывать энергию и не давая выплескивать. Временно превращали в человека, как поговаривали те, кто с блокаторами когда-то встречался. Их черный корпус из полимерного материала ровно обхватывал кожу, разве что, бугрился возле кости. Ной приподнял голову — странно, что такой немногочисленный предмет как блокаторы имеет изъян. Пододвинул ближе, оставил неровность на уровне глаз. Там один слой материала находил на другой, удваиваясь, и бугор образовывался в перепаде высот. Ной застыл. В голове формировалась возможность, слишком обнадеживающая, чтобы быть правдой. Ной не стал затягивать — он и так на грани смерти. Притянул к себе руки, извернулся и вцепился зубами в полимерный край блокатора. Понятия не имел, как они работают, выдохнул и с силой потянул руки от себя, а солоноватый край браслета к себе. Кажется, щелкнул сустав, от натуги заскрипели мышцы. Открывать глаза было страшно. Но Ной понял, что мир к нему благосклонен, потому что пальцы едва заметно потеплели. Заставит себя не жмурится, он посмотрел на руки. Ничего не изменилось, и только при повороте рук вверху левого браслета обнаружится малышка-трещина, едва ли сантиметровая. Но, судя по тому, что Ной ощутил себя не таким призрачным, сейчас этот изъян спасал его жизнь. Операция повторилась. На правой руке такая большая трещина не получилась, там Ной едва ли порвал верхний слой. Он не тешился надеждами, что вернет себе нужное количество энергии, но надеялся хотя бы на процент. Ничего другого не оставалось, потому он подошел ближе к окну и протянул руки трещинами вверх. Так он и застыл до самого вечера, бесконечный день воспоминаний, пока дверь камеры не открыла витра. Это называется «показательная казнь». Улюлюкают витры, согнанных в назидание рейн стало меньше, и они отводят глаза, чтобы не смотреть на происходящее. Оказывается, Ной проспал целых полтора дня и пропустил несколько первых выступлений. Сердце колотится и стучится в грудь, чтобы ему открыли. Щеки втягивают сами себя, дыхание невозможно поймать. Ной стоит на первой ступени лестницы вертолета, лопасти крошат воздух и выкрики. Слова витр тошнотворны на вкус, картинки расплываются. Руки под блокаторами трясутся, но Ной помнит о Летиции и ее высоко поднятой голове, и не смотрит вниз. — Прочие повторят! Тирада заканчивается, его впихивают в вертолет. Не тот, на котором рейны в экстренных случаях летали к людям, а пологий и голодный, гулкий от пустоты. Трое витр в оборванных, напичканных кровью одеждах смотрят на него триумфально, Ноя тошнит. Он понимает, что происходит. Он не слушал, старался, витр, но два блокатора, улетающий от города вертолет и камеры, направленные на выход, достраивают картину за него. — Туда дорога! — хрюкает жирный витра, перекрикивая треск рассекаемого воздуха. Холодный пот намертво въелся в кожу. Ной — статуя, бесплотно надеющаяся, что с ней не случится того, что непременно должно. Кровь давно отлила от мозга к ногам, но бежать некуда. Мир сократился до ломанных ногтей витр, запаха крови, пота и страха, неустойчивых толчков и грохота вертолета. Энергия осталась где-то позади, планы не имеют значения. Сердце Ноя едва не останавливается досрочно. Он угадывает. Вертолет замирает и молотит воздух в холостую, мигают красным камеры, витра ревет угрозы. Со скрипом выдвигается дверь, ледяной ветер влетает в кабину, хлещет по лицу, рукам и ранам. Ревет лавина воздуха, витры хватаются за свои привязные ремни, но камеры не выпускают. Мигают вдали огоньки, и Ноя бы-таки стошнило, если бы было, чем. Легким не хватает воздуха, голова пульсирует. Как он оказался у края, Ной не помнит, но один взгляд вниз, и мышцы спазмирует, витры улыбаются. Те крохи энергии, что Ной успел собрать за день, разлетелись по телу. Губы плотно сжаты, потому что другого выхода все равно нет. Бешеный пульс и хочется проснуться, лед покрывает горящую кожу, все это — дурной сон, и легкий пинок по колену. Нога соскальзывает и теряет опору, ветер пожирает ее и все тело следом. Безумный взгляд на металл потолка, и мир синеет. Пальцы цепляются за несуществующий борт. Воздух сворачивает Ноя в рулон. Цвета мельтешат далеко, свистит в мозгу. Мозг отрицает, тело сворачивается в клубок, и среди ужаса Ной разрывает мысль об энергии. Скорость страшная, земля приближается стремительно, щит. Он не думает –наугад. Наперекор ускоряющемуся миру и холоду, отрицанию и облакам. Фиолетовый отблеск. Дыхание смерти. Вспышки света. Отдаленный взрыв звона по перепонкам. И — пустота.