Любовь во время затмения

Это — странное чувство. Невесомость, но не такая, как должна быть. Ничего не чувствуется, но ничего и нет. Есть только ощущение, что что-то не так, что о чем-то нужно вспомнить и что-то пережить, это что-то важное и кусает за пятки и почему-то слишком большое и тяжелое, чтобы уместить это что-то в невесомости. Сначала рождается стон. Он такой далекий, что не понятно, кому принадлежит. Потом — усилие. Очень много нужно потратить, чтобы что-то изменилось. Отблеск света. Все, что есть, — небольшой кусочек, серое с черным, острое. Еще один стон. Так тяжелую мебель везут по полу, с сопротивлением и усталостью. Приходит запах. Металл. Металл повсюду. Это он блестит на единственном клочке мира. Металл. Стальная крыша. Холод. Лед в пальцах. Огни города. Мир прячется, тоже с усилием. Тяжелая невесомость. Физическое тело где-то есть, но его пока не достать. Огни города рыжие. Его энергия — фиолетовая. Ной делает вдох и открывает глаза снова. Серый мир с черными осколками никуда не делся, более того, он простирается везде, куда Ной может дотянуться взглядом. Ничего не болит, но, может быть, потому, что болеть нечему. Он удивлен, насколько может назвать этот обрубок чувства какой-то эмоцией. Все очень туманно и далеко, Ной сосредотачивается на моменте, но тот постоянно уплывает и норовит скрыться за горизонтом. Ной прикладывает усилие, непонятно откуда взявшееся, и отдирает себя от приходящих воспоминаний, вытаскивает в «сейчас». Он не чувствует тела, но мир мутно осознает, значит — он жив. Со скрипом воли он моргает — и осознает веки. Под ними будто песок и рытвины, а зрачки никак не фокусируются на предметах. Моргание, сосредоточение и боль — Ной находит шею. Она затекла и поддается только после долгих уговоров, двигается с хрустом каждого позвонка. Он валяется посреди обломков. Они, серые, с металлическим блеском и запахом, кто-то с рыжими ранами и черными разорванными венами, захватили все пространство. Мир теперь — рытвины и котлованы на технопланете, горы искалеченного метала и недостижимое небо за серыми облаками, а вокруг него — обожженный кратер. Он — всего лишь новый рельеф на этой странной планете. Взгляд перемещается выше, исследуя пространство, и находит контраст. Белые пальцы с синюшным оттенком, все в грязи и запекшейся массе, выше — черная дыра размером в полпредплечья. Точно. Ограничители. Они не разбились в отличие от всего остального, даже не треснули, так и обвивали руку. Правда, что-то в них изменилось, Ной не может понять, что, пока скользит взглядом дальше под протесты шеи. Выше ограничителей руке повезло не так — ее опутывает паутина бурой крови и ошметков ткани. Что-то неестественное было в том, как она лежала и как растеклась из плеча кровь. Ной щурится в сложно дающимся мыслительном процессе. Считает. Голова болит от такой деятельности, но напрягается и находит несоответствие. «Сломал», — осознает Ной, что сгиб в локте обычно один. Заключение получается странное — глупо было надеяться, что тело не пострадает. Да и то, что он все еще дышит, в принципе — грань фантастики, он не имеет никакого права обижаться на сломанную конечность. Ощущается холод. Не всем телом, только какими-то его отдельными частями, Ной не скажет, какими именно. Промозгло, и серое море снизу подмораживает. Светло, но не солнечно, возможно, сумерки. Ной пробует перекатиться на спину и тут же понимает, что лучше не двигаться: его тошнит кровью. Сухой кашель скребет по горлу, организм ищет влагу взамен лужи, что разлил на металл, и не находит. Резко становится хуже, мысли совсем путаются, тело подвывает, но Ной все еще не определяет, где болит и что, чувствует только ломоту и судороги. И понимает, что то, что он каким-то чудом пережил падение с вертолета, еще ничего не значит. На лицо падает капля кислоты. Раздражает плоть и стекает по носу вниз. Обессиленный, Ной приоткрывает глаз и тут же получает еще одну мучительную крупинку. Стонет непонятно для чего и не видит, кто хочет добить его таким жалким способом. По руке и, возможно, боку, скатываются такие же капли. Они добивают и так покалеченные рецепторы. Мир сереет окончательно, отчего-то нарастает звон и холод. «Дождь». Ной хвалит себя за осознание и, со стонами и подающими сигналы бедствия мышцами, заставляет себя перекатиться на спину. Вкус собственной крови на языке чуть бледнеет, разбавленный лекарственной влагой. Он лежит на спине. За два солнечных цикла дождя он нашел руки и ноги — все конечности благородно остались при нем, разодранные до мяса ребра и вечно пульсирующую голову, вспомнил, что привело к этому и как он понял, что совсем не знает себя. Разгадал, что смутило его в ограничителях. Он первый раз в жизни видел, чтобы два ограничителя не притягивались друг к другу, а его руки больше не магнитились. Наверное, удача, вот только обращаться с ней он никак не сможет. Тело настолько пострадало от падения, что передвигаться отказывалось наотрез. Так Ной и лежал, полудохло, глядя на горы металлолома, снедаемый мыслями. Пожалуй, казнь получилась даже лучше, чем витры задумывали. Что-то едва заметно скрежечет рядом, но Ной не обращает внимания. Он все равно не сможет ничего с этим сделать. Звук не походит на что-то тяжелое, вряд ли это витры пришли его проверять, скорее всего, какой-то фен свалился, в полутьме сумерек это осталось загадкой. Ной тяжело вздыхает и в очередной раз отгоняет от себя мысли о родителях. А когда он встретится с Беллой — вопрос еще нескольких дней без еды и энергии, наверное. Это что-то шелестит совсем рядом, над головой. Ной бы с удовольствием посмотрел, но своим относительно устойчивым положением решает не рисковать. Только сглатывает и смотрит вверх, на затянутое тучами небо, и включает фантазию. Он оказался далек и слишком грустен для реальности. К нему, проваливаясь лапами меж металла, крадется перепачканный грязью котенок. Носик его возится по самой поверхности, а серый хвост подергивается, как локатор. Животное беззастенчиво шарит рядом, пока Ной расплывается в улыбке. — Привет… — хрипит он чуть слышно. Хвост тут же трубится, котенок напрягается и замирает. Усы его подрагивают, готовые к действию. У Ноя в душе распускаются цветы. Живое существо рядом. Да какое живое существо! Напрягшись, он дергает пальцем. Котенок отшатывается, испуганно крутит головой и оскаливает клычки. — Красавец… — пытается оправдаться Ной. Но котенок уже и сам решает, что полумертвая рейна — не страшнейший соперник. Настороженно подходит и нюхает палец. Пахнет почти наверняка кровью, но кот, похоже, запах не понимает, потому что ведет носом по ладони и дальше вверх, по руке. В воздухе повисает сырая шерсть. Чувства выливаются за край, улыбка застывает на лице несмотря на боль. По крайней мере, он не умрет в одиночестве. Ной не ожидает, что на грудь свалится гора камней. Сдавленно охает и напрягается, и тут же хвост котенка дыбится восклицательным знаком. Ной бы возмутился, что на него запрыгивает незнакомая кошка, но сейчас не дышит, лишь бы это чудо не ушло. И зверек, обнюхав территорию, остается. Мнет лапами то, где раньше был живот, Ной пытается не стонать и не дышать слишком глубоко, чтобы не спугнуть, и котенок ложится на пламенеющую рану. Они — идеальная пара, два жителя мусорки, нашедшие друг друга. Ночное небо мигает звездами. Белые точки собираются в узоры, их странные танцы завораживают. Ной смотрит на небо и видит переплетение историй, настоящую жизнь там, в далеком космосе. Устроившись совсем удобно, котенок чуть заметно подрагивает. Первой засыпает мурчащая субстанция, потом — довольный жизнью Ной. Просыпается он далеко не один. На такое количество он не рассчитывал, он в целом такой исход не предугадал, но прогонять никого не будет. На улице холодно, а он здесь — единственный источник хоть какого-то тепла. Шерстяные комочки за прошедшие солнечные циклы расплодились в геометрической прогрессии, теперь всем едва ли хватает места возле него. С тяжелым вздохом и болью в груди он давит едва слышное «К-ш-ш-ш», и котята, кошки и коты делают вид, что послушались. Отходят на метр, не больше, только самые активные разбегаются на поиски пищи. Пусть используют, пока могут, потому что осталось ему явно не долго. Какая-то энергия пробивается в обход поврежденных блокаторов, но браслеты еще хорошо работают, и телу отчаянно не хватает ресурсов на восстановление. Лязг действует куда лучше. Самого Ноя пробирают мурашки, а коты разбегаются по щелчку. Кто-то или что-то приближается, распинывая железяки. Ной слышит далекие звуки, и напоминают они речь. Глаза распахиваются. Да, он почти уверен — это кто-то, кто умеет говорить. Он думает собрать остатки сил и позвать на помощь, и тут же пасмурное небо озаряется яркой вспышкой. Она рассекает железный запах полигона и роняет горы мусора, а еще вызывает раскатистый смех. Витры. Ной чувствует это нутром, знает на уровне ощущения. Задыхается в тут же подступившей панике. Он понятия не имеет, что делать, да и на собственное тело, его осколки, не рассчитывает. Звуки приближаются, разрезая мерных ход событий, Ной надеется, что витры пришли проверить его смерть, отталкивается плохо слушающейся рукой и перекатывается на бок. Серый день прячется под грудами металла. Сердце колотится и гонит кровь по телу, резонирует с лязгом мусора, Ной просит себя дышать глубже. Как бы глупо ни было, даже в таком состоянии, не понимая, за что цепляется, он не хочет умирать. — То? Его находят куда быстрее, чем он рассчитывал. Холод врастает в сосуды. Голос надменный и прямой, Ной не ошибся в своих чувствах. Он заставляет себя остаться здесь вопреки страху, вынуждает дышать глубоко и медленно, не дергаясь. Треск растет, поверхность под мышцами ходит ходуном. Самообладание — тяжелейший спорт. Ной смотрит вниз, но чувствует, как его лапают взглядом, как смерть дышит над ухом. — То. Этот голос, куда взрослее, ликует. Личная победа. Даже сквозь ржавчину металла продирается запах тухлого мяса. Последние краски мира меркнут, их заслоняет. Ной не дышит, смотрит пустыми глазами вниз. Ребра больно щекочет, удушающий жар поджигает раны. Слюни. Блевотный запах опутывает, дыхание зверя зовет смерть. На щеке вспыхивает ожег. Тонкая кожа прогибается под жирным пальцем до самых костей. Не дышать. — Эй, мясо. Палец утыкается в скулу, голова вдавливается глубже в металлолом, щека задевает за острое и саднит кровью. Дыхание смерти так близко, что оставляет испарину. — Нет. Сдохло. Давление прекращается, откуда-то слабой струйкой течет свежий воздух. Витра отталкивается от него, еще раз впечатав в серую массу. И только сейчас Ной осознает, что из него пытались вытащить энергию. Сердце заходится в истерике. Тело вдавливает в мусор, ребра взвывают. Витра стоит на нем ногой, над трупом заваленного животного, и называет блядью. Сломанная кость трещит, Ной кусает себя за щеку, чтобы не застонать. Второй из охотников пинает его руку еще раз. — С этим? Ступня вязко опускается на предплечье, кость и пластик хрустят, вдавленные друг в друга. Еще пинок, хруст и, Ной едва не распахивает глаза от ощущения, червоточина по предплечью. Он еще не понимает до конца, и чувство, как браслет исчезает из-под руки, бьет откровением. Мышцы всколыхиваются оптимизмом. — Берем? — вопрос с мыслительным процессом. Долгая пауза, победитель слазит с заваленного трупа, откидывает ногой вторую руку. Встает, ломая ограничитель вместе с костью, сипит поверхностно и тяжело. Кусок пластика впивается в кожу, и второе запястье холодеет от воздуха. Судя по треску, они вертят ограничители в руках. Ноя едва не тошнит, хотя тошнить ему явно не чем, и энергия больно растекается по израненному телу. — Пусть так, — командует старший из витр. Прощальным словом Ной получает еще тычок носком ботинка в искалеченные ребра, грузное дыхание у лица и довольное хрюканье. Осмотр длится вечность, и Ной уже не верит, что слышит удаляющиеся грохотание. Кажется, он думал о себе лучше, чем есть на самом деле — не зря же витры даже не перепроверили. Тело скулит, исцарапанное о металл и истоптанное витрами. Но это не главное. Ной заставляет себя поднять голову и открыть глаза, чтобы встретиться с реальностью. И облегченно скулит — ему не показалось. Запястье, что он видит, оплетает только кровь и грязный след подошвы. Теперь он понимает значение слова «странно». Так его тело действительно не функционировало никогда, он не понимает пока, может ли контролировать процессы внутри себя и, если может, как. Он знает, что рейны способны существовать в автотрофном режиме, но никогда сам не пробовал. Энергия от редкого солнца поддерживает и даже понемногу восстанавливает клетки, что, вроде как, подходит под определение жизни, но Ной четко ощущает недостаток питательных веществ. Все процессы организма будто бы замерли, имеющие энергию от солнца, но оставшиеся без строительных материалов. Рядом хрустит, фырчит и мяукает. Ной приподнимается на локтях — да, он освоил это крутое действие и поставил следующую амбициозную цель — встать на ноги. Он чувствует периодически, как едва заметно срастаются кости и потому тешет себя надеждами. Крутит головой и обнаруживает серого кота с рыжим пятном на шее, довольно тащащего в зубах какую-то окровавленную дичь. Серая шерсть свалялась и висит сосульками, пушистик отряхивается, пока топает к своей печке. В отличие от кота, Ной недавнему дождю обрадовался. Организм снова получил воду, а с тела планомерно сошел еще слой крови так, что уже проглядывали ободранные коленки и торчащие поверх кожи ребра. Кот вышагивает по мусору, садится напротив Ноя и выплевывает добычу, оказавшуюся воробьем. Вид — абсолютного победителя жизни. — Круто, — не кривит душой Ной и улыбается ободряюще. Кошак вздергивает нос. — Приятного аппетита. Кот размышляет недолго, смотрит в упор, подталкивает носом мертвечину и довольно отходит. Они остаются вдвоем — Ной и воробей, а кот садится неподалеку и задирает лапу для гигиенических процедур. — О, — умиляется Ной, — ты решил, что я — твой хозяин? Или ты так подкармливаешь больных и убогих? Что из этого лучше, Ной не решает. Сначала отбрасывает это мысль и с умилением наблюдает за чисткой, но тот отдел мозга, что отвечает за выживание, сигнализирует о неоднозначном решении. Циклы отрицания спустя, Ной смотрит на воробья. Маленькое тело все в разодранных перьях. Отводит взгляд в небо. Вряд ли он наестся, разве что его стошнит своими же внутренними органами, и изголодавшийся организм соглашается. Кот и Ной смотрят на воробья вдвоем. Первый — с ожиданием, второй — с внутренним принятием. Казалось бы, о каком достоинстве можно рассуждать посреди заброшенного полигона, когда тебя в качестве батареи используют кошки. Но Ной почему-то рассуждает. С полным принятия выдохом он ложится и подтягивает к себе тушку. Тельце насквозь прокусано мощными клыками. Думает о том, что бактерии в организме полумертвой рейны вряд ли найдут питательные вещества, а потом смотрит на пальцы. Они из бурых стали темно-серыми, но это не главное. Ной не знает, что будет, страх сжимает сознание. А вдруг он теперь не может?.. Он методично ощипывает воробья, насколько позволяет ловкость израненных конечностей. Есть там и правда нечего, без оперенья и так не королевская добыча ссыхается до размера трети ладони. Но это перестает волновать Ноя. Он выдыхает. Закрывает глаза. Сосредотачивается на ощущениях. Рука чуть заметно теплеет, по ней струятся легкие ручейки. Почувствовав, Ной открывает глаза, чтобы увидеть рыхлый комок на пальцах. Едва доходящий два сантиметра в диаметре, он упорно светится фиолетовым, таким же, как Ной его всегда знал. Окрыленный этим таким обычным раньше действием, а сейчас доказательством, что он — все еще рейна, Ной превращает энергию в малюсенькое пламя. Костра хватает, чтобы поджарить птичку. Скусывая крохи мяса с костей, Ной слабо чувствует вкус. Он думает о Белле. Вспышка режет небо. Грохочет и звенит на всю планету, кромсает барабанные перепонки. Среди рушащегося мира, зияющей черноты и бьющихся гор Ноя засыпает осколками. Он замер. И мир замер вместе с ним. Они — картинка. Ной сглатывает, прежде чем вдохнуть. Мир сереет и размывается, моргание, и обретает контрастную четкость. Он упирается в острый металл, ладони кровоточат, но железом пахнет не поэтому. Он жалеет, что возомнил, что может что-то сделать. Что собрался с силами и откопал себя из-под обломков. Что взял себя в руки и впервые встал на ноги. Что преодолел этот путь длиной метров в сто. Да, он — трус. Он предпочел бы не знать и теперь плавит себя изнутри за это признание. Эмоции бьются в барабанные перепонки. — Не смотри так… Глаза Летиции совсем потухшие. Они не светятся ни энергией, ни даже осколками жизни. Кровь повсюду, глава города, то, что от нее осталось, венчает собой сожжённый кратер, и нависший над ней Ной отчетливо чувствует запах смерти. Эти несколько десятков метров по обломкам металла принесли боль в мышцах и едва сросшихся костях, но она даже не ощущалась. Ной смотрит в остывающие глаза, связывая ночной гром и утреннюю находку, и жизнь плющит его представления о мире. Едва заметно блестят влажные дорожки на висках, веки Летиции опустились. Грудь ее мерно, но едва заметно вздымается, и Ной отшвыривает второй из снятых с нее ограничителей. — Нет-нет-нет, — шепчет он и наклоняется совсем близко, нависает в надежде, что часть его энергии спасет Летицию, как спасла его самого. — Держись… Стон и взгляд, острый и уверенный, останавливают его от передачи. — Нет. — Но… — Города больше нет, — слова сильнее, чем тело Летиции, — некуда возвращаться. Дорожка орошается новой порцией живительной влаги. Торчащие кости, ошметки одежды и прошивший голень прут выглядят не так жутко, как выражение лица Летиции. Ной представляет, как она до последнего верила, что что-то сможет исправить, как договаривалась с витрами. Пока он переживал смерть родной рейны, она видела смерть всех остальных. Его не так цепляют слова, которые только подтверждают его мысли, как сломленный взгляд. Он берет ее за руку, пальцы тонут в крови, Летиция через боль улыбается. — Подумаем о рейнах потом. Ты не виновата, — стискивает зубы Ной, — сейчас главное — энергия. Он делает еще попытку наклониться, но фраза бьет его наотмашь. — Забирай мою. Он распахивает глаза и вгрызается взглядом в Летицию. Он никогда не общался с главой города и понятия не имел, что правильно ей сказать, чтобы она перестала сопротивляться, но Летиция только смотрит в упор. Смотрит, и ее мысль не нуждается в словах. — Летиция, не глупи. Здесь бывает солнце… Он сам захлебывается в своих словах, и усталость пульсирует в голове. Он больше не может видеть смерть, говорить о ней, думать, как остальные не понимают?! — Знаю, у меня немного… — она натянуто улыбается. — Нам хватит на двоих! Он и сам понимает, что врет. Ни одно солнце не вытащит Летицию, не поставившую себе щит. То, что она еще жива — чудо, но это чудо само себя не поддержит. Ной и не знал, что рейны такие живучие, ни про себя, ни про Летицию. Но хорошо понимает, что между его состоянием и ее — пропасть. Она, то, что от нее осталось, снисходительна к его инфантильности, но все же пытается возразить. — Тогда забирай. Ной пылает изнутри. Он смотрит ей в глаза, не принимая отказа. Пусть тогда его жизнь послужит на благо, хоть на такое. — Невыгодно, — Летиция улыбается и закрывает глаза. Поддерживать разговор ей становится совсем трудно. — Почему? — пришибленный Ной в ступоре. — Просто, — она приоткрывает глаз, — ты моложе. Эта примитивная истина пробивает навылет. С ней невозможно спорить — возраст Ноя явно выигрывает у немолодой Летиции. Руки окончательно опускаются. Он пробует, но спорить бесполезно. Время утекает песчинками сквозь пальцы, их разговоры замыкаются сами на себе. В ушах барабанит несправедливость. Он снова ничего не может сделать, слишком уставший, чтобы даже вытащить все железо из израненного тела. Летиция непреклонна, глаза ее полны осколков и смотрят на рассветное небо. Ной спорит снова, но партия сыграна. Любое слово и каждая минута добавляют Летиции боли. — Пообещай. Она чувствует, что он принял решение. Ни словом, ни жестом Ной не показал, но Летиция говорит так, будто все знает. — Да? Бесценная влага обжигает щеки. Мир лишается воздуха. — Оставайся рейной. Эти эмоции, новые, крошащие сердце, бесконечны. Передача долгая. Ее шершавые губы отдают неестественным холодом и железом. Носом Ной упирается в засохшую кровь на щеке. Позвоночник болит от новой позы, пульс заходится в темпе, но… миг поцелуя, второй, и сердце успокаивается, кровь впервые за бесконечное время наполняется чужой, ощутимой, энергией. Конечно, он пообещал, и в этой слабой передаче клянется. Энергия Летиции наполняет клетки, тягуче и не полностью. Боль утихает, пока холодеют чужие губы. Последний вдох хрипит, и Ной чувствует молчание. Он целует ее на прощание. Не для энергии и не в благодарность, с надеждой, что через кожу передаст ее освобождающейся душе, что она не виновата. Целует в надежде, что отдает ей покой. Когда он встает, солнце освещает запорошенный снегом пейзаж. Лицо Летиции выглядит спокойным. Ной не знает, сколько так нужной ему влаги потерял, и вздыхает глубже. Пока есть силы, он создает шар энергии. Кости и мышцы подождут. Энергия ширится и летит в котлован огненным шаром. Он говорит благодарности, пока горит ее тело. Он знает, что ее скинули сюда боящиеся хоть какой-то конкуренции витры, но не вспоминает об этом в речи. Впервые он организовывает похороны, и ему кажется, что огонь сжигает часть его собственного «я». Когда он развеивает по ветру прах, солнце уже садится. Среди груды металлолома лучи его подсвечивают пару выкинутых браслетов. Ной наклоняется. На обоих бликуют едва различимые трещины. Рейны всегда были милостивы. Мышцы болят, кричат о том, что им нужен строительный материал, чтобы функционировать нормально. Ной снова смотрит на ограничители, на пустой теперь котлован, вздыхает и впервые видит горизонт, разделяющий металл и лес.