Love is so intuitive

— Чанбини-хён, а можно и мне курицу? — Нельзя, сам себе готовь, — бурчит под нос Чанбин, всё равно засовывая кусочек грудки в открытый, как у птенца, рот Хана. Тот довольно улыбается и уходит собирать вещи дальше. — Не выспался, м? — Хёнджин с мокрыми после душа волосами в утреннем свете смотрится так красиво, что Чанбин невольно зависает. Хван поджимает свои влажные губы и даже не особо обращает на это внимания, выискивая в холодильнике йогурт. Полуголый изящный торс перетягивает внимание, такой прекрасный, что даже... — Чанбин? — А? — Не выспался, спрашиваю? — Да, кажется... — Ну ничего, сейчас нас быстро Ли Ноу-хён взбодрит, — Хёнджин смеётся так задорно, кажется Чанбину, что он тоже начинает смеяться, хотя первоначально настроение было такое паршивое, что не хотелось даже улыбаться. Утро не бывает добрым, как говорится. Но Хван Хёнджин-- — Он не только взбодрит вас, но и накормит, — угрожающе произносит Чан на пороге, — если вы опоздаете на тренировку. Знаете чем? — Салфетками! — очень уж радостно подсказывает Джисон, уже полностью одетый и собранный. Хёнджин бросает на него осуждающий косой взгляд и, к большому сожалению Чанбина, уходит одеваться. Со провожает его опечаленным взглядом и еле проглатывает курицу, которая пересохла во рту за то время, пока он любовался "принцем на белом коне"... — М-да, хён, ты совсем поплыл, —умозаключает Джисон, с важным и мудрым видом качая головой. — Как будто сам лучше, — кидает в ответ Чанбин и тоже уходит в свою комнату. — Он про что вообще? — недоумённо спрашивает Хан у сидящего в телефоне Чана, на что тот лишь пространно пожимает плечами. — Может, он про тебя и Минхо? — Да ну, скажешь тоже, — Хан неловко смеётся, утыкаясь взглядом в ботинки. . . . — Я ЧТО, ПРАВДА ТАК НА НЕГО ЗАЛИПАЮ? Чан снова пожимает плечами, изо всех сил пытаясь сдержать улыбку. Хан ведь не знает ещё, что всё взаимнее некуда и что Минхо "залипает" на нём ничуть не меньше, если не больше. А Чан всё знает. "В такие моменты быть лидером особенно приятно," — довольно про себя думает он, мысленно потирает ручки в ожидании мелодрамы столетия, в которой его дети будут в главных ролях. А он самый преданный зритель, который будет тихо наблюдать и даже не давать им подсказок, не будет кричать в экран "ДА ОН ЛЮБИТ ТЕБЯ!!!". Нет, так будет интереснее, если его помощи не будет. *** — На колени. — Но, Ли Ноу-- — Я сказал, на колени, — Минхо смотрит своим фирменным убийственным взглядом, и мальчики с горьким вздохом садятся. — Ну, доволен? — Хёнджин взмахивает драматично руками, показывая, что наказание исполнено. — Нет, чего-то не хватает, — Ли Ноу хитро улыбается и поворачивается к младшим с торжественным видом. — Итак, дорогие дети, что мы делаем с опаздывающими наглецами? — Может, просто начнём тренировку? — осторожно предлагает Феликс, умоляющими глазами смотря на Минхо. Честно говоря, это запрещённый приём, и он мог бы поддаться, но, к счастью Ли Ноу и к сожалению 3рачи и Хёнджина, Чонин протягивает разочарованное "Нееееееет", а Сынмин предлагает наказание пострашнее: — Мы с Ёнбоком собирались печь вафли, вот пусть они будут первоиспытателями! — А потом ещё уберутся за вами! — Чонин радостно захлопал в ладоши. Минхо с выражением величайшей гордости на лице вытирает несуществующую слезу с лица и провозглашает: — Даже я не сказал бы лучше... Да будет так! — со стороны "общаги качков" раздаются побеждённые стоны. — А теперь быстро разминайтесь, салаги! После всяческих растяжек, разогревов и раскручиваний, они, наконец, начинают прогонять хореографии. Ли Ноу зорко следит за каждым движением, каждая ошибка последовательно им рассматривается и исправляется. Хан любит наблюдать за ним в его стихии. Он как рыба в воде, воин на поле сражения, птица в полёте — всё под его контролем, его движения точны и легки. В такие моменты, кажется Джисону, Минхо особенно прекрасен. Танцующий Минхо — это правильно, это надёжно, это бушующая страсть во внешнем спокойствии. Восхитительно. Завораживающе. Хан же пытается не забываться, смотря на него. Следит за движениями в зеркале максимально усердно, периодически ловит на себе серьёзный взгляд Минхо и лезет из кожи вон, чтобы тот в нём не сомневался. И дело вовсе не в понтах, как шутит иногда над ним Чан. Даже если Джисон не любит танцы так сильно, ему нравится выступать с ними, а ещё больше нравится выступать вместе с Минхо, тянуться к нему изо всех сил по навыкам и не отставать. Они вместе так смотрятся гармоничнее. Вот зачем он так старается. Хотя понты, конечно, тоже дороже денег. Мышцы словно забиваются тяжёлой ватой от перенапряжения, и во время одной из связок это, к несчастью, даёт о себе знать: Хан не успевает встать в такт и вместо этого падает обратно на пол, комедийно охая. Комната наполняется хохотом, музыка прерывается. Хан раскинулся на полу в звёздочке, тяжело дыша после напряжённой хореографии. Голова гудит, волосы прилипают ко лбу, в горле уже давно пересохло. И смешно, и обидно: так сильно стараться, чтобы потом так глупо ошибиться. Но над ним появляется рука и красивое лицо Минхо, и все мысли теряются на фоне теплоты, которую вызывает в нём этот человек и его жест. Джисон хватается за руку и поднимается, чувствуя лёгкое головокружение. — Перерыв! — громко объявляет Ли Ноу, и все радостно выдыхают, устремляясь на пол или к бутылкам воды. Хан уже поворачивается, чтобы взять свою, но Минхо разворачивает его за руку и отдаёт бутылку ему в руки. Джисон поднимает на него удивлённый взгляд и неловко опускает, видя, как изучающе на него смотрят глаза напротив. К обиде добавляется смущение. Конечно, он и раньше ошибался, но он же сегодня ещё и опоздал, как-то неудобно получается, и вообще-- — Ханни, ты сегодня сам не свой, — говорит тихо Ли Ноу, почёсывая ему шею. — Что-то случилось? — А? Не, всё нормально, — отвечает Хан и чуть ли не прикрывает глаза от удовольствия. — С чего ты взял? — Думаешь много. Движения тяжёлые, а ещё, — рука плавно перемещается вниз, к плечу, а голос становится тише, почти превращаясь в шёпот, от которого мурашки бегут по коже, — ты постоянно смотришь на меня. Боишься своего наказания или меня, милый? Честно, Джисон уже почти забыл про своё опоздание и суровую кару за него, но раз уж Минхо так удачно про него напомнил, то почему бы не подыграть? Вряд ли он станет его так мучить, они же вроде как соулмейты... не станет же? — Наказание слишком жестокое, хён, — жалобно стонет Хан, склоняя голову к руке и по-кошачьи ластясь (запрещённый приём). Ли Ноу смотрит нечитаемым взглядом долгие пять секунд, пока, наконец, не объявляет на всю комнату: — Наказание Хана изменено: он останется и будет репетировать со мной, пока я не скажу, что это идеально или пока он не упадёт от тотального изнеможения! Хан тут же отпрянул от, как ему прежде казалось, тёплой и ласковой руки и в шоке уставился на объект своего, видимо, уже предсмертного воздыхания. Со стороны команды послышались восторженные и сочувственные улюлюканья. У Сынмина аж челюсть упала от такого внезапного и жестокого предательства. — Я был рад быть твоим другом, — драматично произносит Хёнджин и хлопает его по спине, и этот жест повторяют все, как бы провожая его в последний путь. Минхо закатывает глаза, врубает вновь музыку и кричит всем вставать на позиции, пока он не сдал их на корм Суни, Дуни и Дори, поэтому смех и издевательства над бедным ошарашенным Джисоном быстро прекращаются и уже через пару секунд все стоят на своих позициях. Проходит ещё два часа, когда наконец Чан и Минхо решают, что с них на сегодня довольно и отправляют по домам. Хан, прячась за Хёнджином и Феликсом, пытается сбежать, но, увы (или нет), ему это не удаётся, поскольку Ли Ноу зорко наблюдал за ним всё это время, и в момент, когда, казалось, рубеж пройден, схватил его за руки и пригвоздил к стене у самой двери. — Куда пошёл? Я с тобой не закончил! Где-то рядом сильно поперхнулся айс-американо Хёнджин, из-за чего бедный Феликс чуть не применил Геймлиха; сзади на абсолютном похуизме к происходящему стоят Сынмин и Чанбин, поскольку первому взбрело в голову в очередной раз приколоться над любимой жертвой; Чан заинтересованно поглядывает как единственный зритель, который всё знал. Единственный, кто не смог терпеть это непотребство, наконец подаёт голос: — Хёны, ну можно хоть не при нас? У меня сейчас аппетит пропадёт! — жалуется Чонин и протискивается между тяжело дышащим Хёнджином и чересчур обеспокоенным Феликсом, надеясь больше не лицезреть сей разврат. — Да ну, разве наш Ханни не аппетитный? — кричит вдогонку Минхо, отстраняясь от Джисона и наконец давая ему немного подышать. В ответ доносится удаляющееся "Бееее" несчастного макнэ и громкое "фу" остальных детей, кроме Чана и Феликса. Чан вполне наслаждался этим сериалом цирком, а Феликс просто был слишком мил, чтобы комментировать. После таких выходок ни у кого не остаётся сомнений, что отсюда надо поскорее убираться. Хан наоборот понимает, что сбежать не выйдет, легко выкручивается из хватки и покорно присаживается на диван, пытаясь ухватить утекающие моменты отдыха перед адом, который, видимо, собирается ему устроить Минхо за сегодняшние косяки. А Минхо... а что Минхо? А Минхо агрессивно думает. И это даже не преувеличение, потому что у него, кажется, сейчас пойдёт пар изо рта, носа и ушей. Он обычно не заморачивается, не думает, но тут дело в любви, а над подобным стоит поразмышлять. Они будут наедине порядка двух часов, если не больше, разве это не возможность поговорить? Выяснить всё. Или оставить всё, как есть, надеясь, что всё решится само? Нет, это глупо. А Минхо не глупый. Как сказать? Что сказать? "Слышь, Хан Джисон, я тебя люблю и уже давно, я просто только сейчас допёр"? "Ханни, я тебя люблю. Как парня люблю, не как друга/соулмэйта и т.п."? "Бро, ты мне не бро, ты мне любовь"? Это всё звучит бредово настолько, что даже не смешно. Минхо агрессивно думает, хмурится, часто моргает, и, честно говоря, Хан на заднем плане уже потихоньку откидывает лапки от паники. Если Минхо так зол на него, то что вообще сейчас будет?..