Love is so intuitive

Минхо просыпается раньше Джисона. Теорема, доказанная практикой. Солнце не проникает через плотные шторы, но внутренние часы считают, что уже семь утра. Надо бы сходить в душ, пойти на пробежку, потом позавтракать... Но мягкое сопение под боком убеждает остаться. Одеяло, совершенно измятое и уничтоженное в неравной борьбе, наполовину свесилось с края кровати. Темно, но очертания комнаты и тем более Хана видны хорошо даже сонному взгляду. В общежитии всё ещё тихо, все блаженно спят и вряд ли скоро проснутся. Минхо закрывает глаза и нагло пользуется своим положением, почти забираясь на Хана. У того даже ресницы не дрогнули, поэтому танцор устраивается поудобнее и снова проваливается в сон. Да, голова потом будет болеть от пересыпа, только вот ничто не могло остановить его от того, чтобы провести с Джисоном ещё немного времени вот так, в спокойствии и тепле. С их расписанием такие моменты выдаются не так часто. Минхо улыбается.

***

— Кофе? — Мгм, — едва отвечает совершенно непроснувшийся Хёнджин. Чанбин улыбается и заливает воду в кофемашину. Наверное, надо было бы спросить кого-то из этой общаги, но Минхо спит на Джисоне, а Феликс, Сынмин и Чонин уснули прямо в гостиной, в своём подушечно-одеяловом царстве, поскольку допоздна играли в приставку. Чан уехал с утра пораньше на расписание, поэтому сейчас на кухне были только двое. Чанбин заваривает эспрессо, разбавляет холодной водой чуть больше, чем один к одному, достаёт из холодильника крошёный лёд и засыпает в большой стакан. Прошло много времени, и он совершил много ошибок, но недавно Хёнджин сказал, что у него наконец получилось приготовить хороший кофе, и с тех пор Со не упускает ни единой возможности приготовить ему его любимый айс-американо. Чанбин ставит перед Хваном напиток и уходит снова к столу, дабы нарезать сыр или приготовить себе яичницу. Позади слышится довольное мычание пробуждающегося Хёнджина, и рэппер улыбается так, что скулы слегка сводит. Нарезает сыр, помидоры, разбивает два яйца, а улыбка всё не спадает. Кладёт готовое блюдо на тарелку, а сзади раздаётся: — Я так люблю тебя. Сердце пропускает удар, но потом снова бьётся в том же темпе, потому что это на самом деле ничего не значит. Для Хёнджина нормально выражать так свою благодарность за заботу, да и просто так он говорил это всем им. — Не за что, — миленько отвечает Чанбин и смеётся. Но смеётся он внезапно один. Со озадаченно поворачивается. — Хёнджин? Ты чего? — Не за что? — Хван хмурится и поджимает губы. — Я говорю, что люблю тебя, а ты мне — не за что? Чанбин совершенно теряется от такой реакции, из-за чего отвечает вопросительно: — Я тоже люблю тебя? — Не знаю, любишь или нет, хотя очень на это надеюсь, — Хёнджин скрещивает руки на груди, всё ещё выжидающе выжигая взглядом чужие зрачки. — Люблю, конечно, я просто не понимаю... что ты имеешь в виду, когда говоришь это? Если спасибо за еду, то пожалуйста, если ты просто внезапно решил выразить привязанность, то хорошо, но если ты... — Если я?.. — Хван приподнимает брови и нависает, опираясь руками на столешницу, блокируя любой путь к отступлению. У Чанбина снизу пересыхает в горле. — Если я что?.. Да, теперь они точно оба проснулись. — Не знаю, — необычайно тихо для себя самого выдаёт Со, опуская взгляд на свои пальцы ног. Такие интересные, похожи на грибы... грибы на стопе... чёрт, даже аппетит пропал... — Знаешь, — почти отчаянно отрезает Хёнджин. — Чанбин, посмотри на меня. Чанбин не отвечает и отказывается понимать сейчас человеческий язык. Этого не может быть, он же не глупый, Хёнджин не мог сейчас говорить об этом, ведь так? Это же бред, совершенно внезапно, Хёнджин так бы не стал... — Чанбин, — звучит требовательно, на грани приказа. — Ты просто не выспался... Хван всплёскивает руками и истерично ржёт. Нет, он виноват сам, конечно, просто хрен когда выпадет такая возможность, он наконец смелости набрался, всё идеально совпало... и что, что с утра, когда они с Чанбином полуголые? Он разве виноват? Он художник, он так видит их признание! Вполне романтично, почти завтрак в постель, да и сколько можно? Он сам спорит на чужие отношения, а свои, которые практически на тарелочке с голубой каёмочкой, всё бесконечно откладывает! Что ему вообще оставалось? Как можно ещё больше ждать, когда из груди уже стаей птиц, цветами с шипами рвётся это чувство наружу, которое он растил в себе столько лет? Он тяжело вздыхает. — Я выспался. Я вменяемый. И я люблю тебя, — звучит твёрдо, почти с вызовом, с лёгкой горечью из-за досадного недопонимания. — И если ты не понимаешь, я могу объяснить иначе, — сердце в груди колотится, в горле колотится, в висках, пальцы холодеют от грёбаного волнения. Губы сближаются, и Хёнджин в последний момент меняет направление и целует в щёку. Но Чанбину было достаточно. Он встаёт слегка на носочки и утягивает Хвана в уже давно желанный, тысячу раз представленный в мечтах и снах поцелуй. Дыхание перехватывает, но они не хотят отстраняться, не после того, как столько ждали непонятно чего. Это не столько страсть, сколько исполнившееся желание. Губы приоткрываются, сплетаются языки, мягко кружатся во ртах, Хёнджин держит Со за талию, чтобы тот не упал на столешницу. Когда они отрываются, всё, на что остаётся эмоционально сил, — объятия, крепкие и почти горячие. Слышится топот ног. Но им, честно говоря, плевать.

***

— Чонин? — едва разлепивший глаза Джисон приподнимается на локте, озадаченно смотря на ворвавшегося оголтелой бурей и хлопнувшего дверью об стену макнэ. Недовольный Минхо с сожалением скатился с нагретого места (живота Хана). — Они. Начали. Встречаться, — драматично делит слова Ян. Звучало так, будто кто-то умер, хотя новости, вроде как, были хорошими. — Кто? — Хан садится, аж вперёд подаётся от интриги. Минхо притворяется, что ему совершенно плевать, но держал уши на макушке. Любопытно. — Хёнджин и Чанбин! — возмущённо отвечает Чонин, будто это нечто само собой разумеющееся, чего даже объяснять не надо. — Я видел, как они целовались! — Да? — Джисон распахивает свои и без того большие глаза от удивления. Минхо анализирует полученную информацию, чуть хмурясь, пытаясь понять, почему это произошло именно сейчас. — Да! Прямо в трусах! — Чонин почти задыхался от злости на такую наглость. Представьте: идёте вы выпить утренний кофе, а там сосутся ваши лучшие друзья! Почти голые! — Фу... — лицо Хана кривится, когда он представляет себе эту картину. — Вот и я о том же! — А что ж ты тогда смотрел? — спрашивает Минхо, наконец открыв полностью глаза и приняв сидячее положение, дабы принять участие в диалоге — Да я!.. Есть хотел... а они! — пытается пояснить Чонин, но это больше похоже на оправдание. Старший хмыкает: — Скажи спасибо, что они тебя не заметили. Перестали целоваться или к другим действиям перешли? — интересуется как бы невзначай И, но отлично понимает, какую бурную реакцию вызовет этим у мелкого. Так сказать, небольшая мстя за то, что тот так нагло прервал их с Джисоном прекрасное времяпрепровождение. — Что? Хён!!! — Джисону кажется, он ещё никогда не видел таких больших глаз у Чонина. Рядом снова раздаётся голос, и Хан, словно на матче по теннису, снова взглянул на Минхо. — Если они закончили, пошлите есть, домашние джентльмены, ходящие по дому исключительно в смокинге, — снова подначивает тот и указывает Яну на его растянутую футболку и старые шорты, которые тот носит, кажется, ещё с дебюта. — Ну не в трусах целоваться! — защищается Чонин, взмахивая руками, пытаясь донести свою очевидно правильную позицию. Джисон тихо смеётся. — А какая разница? Если всё серьёзно, могут и без трусов целоваться, — совершенно спокойно отвечает Минхо, с неохотой слезая на холодный пол. —Предупреждать надо, когда заходишь, или уходить сразу, — он подходит к макнэ с видом родителя, чей ребёнок нашкодил. — Но это наш дом, хён! — уже как-то больше с грустью, чем с возмущением, отвечает Чонин, из-за чего даже брови сложились домиком. — Они гости, — спокойно объясняет Минхо. — Вот именно?! — растерянно спрашивает Ян, снова повышая тон. — Чонин. Ты уже большой вроде мальчик. Оставь их в покое, они нам четыре года всем по очереди мозги компосировали, а ты хочешь, чтобы я отчитывал их, как подростков? — спрашивает слегка раздражённо И, порядком уставший от этого бессмысленного спора. — Ну если они так себя ведут! — почувствовав, что Чонин снова заводится, а Минхо перестал забавляться всей этой беседой, наконец вмешивается Джисон: — Нет, правда, Йена, успокойся. Мы уже уйдём скоро в свою общагу, я скажу им быть осторожнее... — Дабы не травмировать любовью твои нежные холостяцкие глаза, — поддевает старший, начиная вовсю улыбаться, и Хан укоряюще хмурит брови, говорит: — Минхо, — на что тот сразу примирительно поднимает руки и отвечает: — Молчу-молчу. Чонин, поняв, что разговор окончен, тяжело вздыхает, качает головой и уходит будить Сынмина и Феликса, дабы и им всё рассказать. — Охренеть, конечно, — выдыхает Джисон, почёсывая макушку. — Это действительно произошло. — Давно пора, — Минхо улыбается, а сам думает, что давно пора не только Хёнджину с Чанбином. Порой ради любимого человека нужно стать сильнее своих страхов. Но сердце всё говорит: "Не сейчас, потом...". Когда все собираются на кухне, становится неожиданно тихо и торжественно. Все то и дело поглядывают на парочку, которая словно собирается с духом, чтобы выдать секрет (хотя никаким секретом это уже не было). Наконец, Хван встаёт, прочищает горло и громко и быстро, пулемётной очередью выдаёт заветные слова: — Мы с Чанбином начали встречаться. Улыбки показываются на лицах остальных, и что-то тяжёлое, едва заметное до этого, падает с души, разбивается вдребезги. Феликс подходит первым, крепко обнимает Хёнджина и потом Чанбина, его глаза искрятся радостью, светлой и неподдельной, и он своим басом поздравляет их, слегка подкалывая за долгое ожидание. Следующим выступает Сынмин: — Вы начали встречаться? Я думал, вы уже виделись, — Чанбин выкручивает ему запястье за шутку, но оба громко смеются, увлекая за собой и всех остальных. Джисон невольно думает, а какой будет их реакция, когда он признается Минхо? Он смотрит на Ли Ноу, и тот словно чувствует на себе его взгляд, поворачивается, и Хан видит в его глазах будто бы тот же вопрос. Но каким бы ни был ответ, Джисон уже не повернёт назад. Это финишная прямая, и он дойдёт до конца.

***

— Вы серьёзно?! — Да, хён. — Почему я всегда узнаю последний о таком? — голос в трубке звучит обиженно, и это не удивляет: Чан любил знать всё, что мог и не мог знать, любил секреты и сплетни, поэтому когда он оказался последним человеком, кто узнал о произошедшем, ему стало грустно. — Но... но это всё равно здорово. Надо отметить потом, как думаете? — Мы с Бинни только за, — Хёнджин улыбается, переглядываясь с парнем. Наконец-то своим парнем. — Ладно, тогда потом уточню расписание и решим, — повеселее отвечает Крис, а затем понижает голос почти до шёпота. — А как там Минхо и Джисон? — В студию пошли что-то записывать, а что? — В студию? — Да. — Записывать? — Да? — Одни? — Да что такое? — не выдерживает Хёнджин и спрашивает так громко, что Чанбин аж дёргается. — Да, одни пошли записывать в студию! — Ага... — Хён? Что происходит? — голос Хвана необычайно напряжён, и Со подходит ближе, чуть приподнимая подбородок и опуская, мол, что случилось. Хёнджин пожимает плечами. — Пока не знаю, но может быть что-то будет... — отвечает загадочно Крис, — скоро приеду. — Бан Чан! Эй! — но тот уже положил трубку. — Вот же ж... — Что такое? — Понятия не имею, — недовольно бурчит Хван и цыкает, — ну и чёрт с ними.

***

— Вот текст, я подчеркнул твои партии, — Хан кладёт перед Минхо лист бумаги и садится рядом. Нервы выдаёт только дёргающаяся нога. Минхо смотрит на него подозрительно и кладёт руку на колено, заставляя её прижаться к полу и не трястись. Ещё пару секунд смотрит, словно пытается что-то выяснить, но, не получив никакого результата, переводит взгляд на текст. Моргает. Берёт листок, пробегается глазами по подчёркнутым словам, проводит рукой по каждой строчке. Снова моргает. — У меня слишком много слов, — озадаченно выдаёт и глядит на Джисона почти осуждающе. Тот лишь качает головой: — Нет, в самый раз, — а сам смотрит внимательно за каждым микродвижением лица. Он единственный, кому Джисон даёт этот текст в руки. Нравится? Или нет? — Мы будем петь вдвоём? — А-гааааа, — и Хан снова задерживает дыхание. По лицу Минхо можно понять лишь то, что он растерян. — Как тебе? — Хорошо... это хорошо, — отвечает он высоким тоном, и Джисон облегчённо выдыхает. Нравится. Действительно нравится, а не просто отмазки ради. — Послушаем? — Да, конечно, — он подключает наушники, отдаёт один Ли Ноу и снова задерживает дыхание. Когда мелодия начинается, уголки губ Минхо непроизвольно дёргаются вверх. Он чуть качает головой в такт, вслушиваясь в голос Джисона. Улыбка становится шире по ходу песни, особенно на части с рэпом. Когда трек заканчивается, он хмыкает и встаёт. Пританцовывает, под нос напевает и словно сияет всё больше. — Мне нравится! Наш первый дуэт похож на заставку к аниме или дораме, — он поворачивается на пятках к Хану, но выражение лица Джисона странное. Он порой замечал такое за ним: глаза блестят, зрачки большие, улыбка ласковая и словно бы все черты лица становятся мягче в такие моменты. — Ханни? — Знаешь, это первая песня про счастливую любовь, которую я написал. — Знаю. Это здорово, — Минхо улыбается, но начинает что-то подозревать. Изнутри словно ощущается движение крови по венам, и собственное дыхание становится острее. — Я писал это с мыслями о тебе, — Хан произносит каждое слово осмысленно, взвешенно. Этот момент пришёл, и он не собирался убегать. Больше нет. — И не смог в итоге отдать это группе. Оставил... для нас, — это "нас" звучит весомо, но при этом искренне, почти интимно. Минхо внимательно слушает и даже не пытается перебить или что-то сказать. Словно тоже всё понимает. — Я не могу быть уверен до конца, но порой нужно рисковать ради своей мечты и довериться. И я доверяю тебе, поэтому готов рискнуть, — он вздыхает, собирается с духом, сжимает и разжимает пальцы, разгоняя кровь. — Мы соулмейты, и оба давно это знаем. Ты единственный, с кем я не пытался ссориться и драться, ты был рядом со мной в мои тёмные дни, и мы вместе шли к лучшим дням. Ты не пытался исправить меня, и я благодарен тебе за это, — слова даются тяжело, но ещё тяжелее было держать их в себе. — Я с самого предебюта знал, что есть человек, которому на меня не плевать и который понимает меня. Это придавало мне сил. Ты ценишь моё творчество, и за это я тоже хочу сказать спасибо. Но... Это не всё, — он встаёт, смотрит в глаза как никогда серьёзно и твёрдо. Минхо встречает этот взгляд и кивает, пытаясь поддержать и показать, что слушает и понимает. — Ты привнёс весну в мой мир. Как бы мы ни ссорились, какие бы тяжёлые моменты не переживали, мы всё равно всегда находим друг друга и идём дальше вместе, и я правда не знаю, но для меня... мне дорого это. Это много значит для меня. Я могу совершать ошибку сейчас, но я больше так не могу, — он замолкает, берёт вспотевшие ладони любимого человека и замирает. Всё. Сейчас. Вот оно. — Я люблю тебя, Минхо. Как парня. Как человека, с которым я хотел бы быть рядом всю жизнь. И я не знаю, кажется мне или нет, но я просто очень хочу верить, что это взаимно. Что ты тоже это чувствуешь. Эта песня... она про нас с тобой. Про то, как вижу нас я. Но если ты не... — поджимает губы, впервые опускает глаза вниз за всё это время, что говорил, даже дыхание сбивается, — то мы можем забыть об этом, и... — Подожди, ты со мной даже встречаться не начал, а уже расстаёшься? — Минхо смеётся между словом и в конце разражается громким хохотом, отчего Хан зависает и непонимающе выдаёт: — А? — Ты... какой же ты... — И не может перестать смеяться, почти задыхается от этого и держится за живот. Джисон думает, что ему бы в пору и обидеться. — Кто? — Дурашка. Не нужно никаких если, — Минхо кладёт руки на плечи и улыбается так счастливо, что дух перехватывает уже у Хана. — Это значит... — Да. Я тоже люблю тебя, — эти слова сладостью отдают на языке, но на удивление не приторной, как И того ожидал. — Уже давно. — Давно? Сколько? — Хан удивлённо хлопает ресницами, широко распахнув глаза. — С того момента, когда ты взял меня за руку. Но я тоже в пабо-раче, так что даже не осознавал до недавнего времени, — Минхо чешет рукой нос. — Я в первый раз вот так... это очень странно, — он на секунду отводит взгляд от смущения. — Но я рад. Рад, что это ты. — Можно я?.. — Джисон открывает руки для объятий, и танцор кивает. — Всегда. Когда руки смыкаются за спиной, а голова кладётся на плечо, Хан чувствует, как всё встаёт на свои места. Судьба действительно свела их вместе, связала нитью. Это его человек, один из миллиардов, единственный пазл, подходящий к его на 100%. Его дом. Его дыхание. Его бог. — Я так люблю тебя... — отчего-то в носу щиплет, а зрение размывается. Он так долго искал это чувство, и теперь обрёл в И Минхо. Это ли не счастье? — Ты теперь это постоянно будешь говорить? — Ли Ноу хихикает. — Тебе не нравится? — Нравится, — и прижимает ещё крепче, носом в волосы зарывается, чуть бодает головой, ластясь по-кошачьи нежно. Минхо думает, что это чудо. Как много всего должно было совпасть, чтобы они встретились. Как много они преодолели, чтобы быть рядом. Это не любовь с первого взгляда, но тем не менее они словно сразу были полюсами магнита и неизбежно тянулись к друг другу. Такие похожие. И всё же такие разные. И если бы они могли жить вечно, Минхо провёл бы вечность именно с Джисоном. — Пойдём, запишем песню? — Угу. Следующие два часа проходят легко и весело. То и дело Хан направляет Минхо, пытаясь донести всё, что хотел выразить этой песней. То и дело студия наполняется смехом, что наполняет атмосферу непринуждённой радостью, которая передаётся и стаффу, который помогает с работой. Часть с "А-а а-а а-а" записывается особенно долго из-за нескончаемого потока шуток, которыми они перекидываются. Когда запись заканчивается, все остаются довольными и счастливо расходятся. Минхо и Джисон стоят у задней двери здания JYPE, ожидая водителя. Но только вот приезжает вовсе не он. Чан. — Садитесь, дети. Я думаю, нам есть о чём поболтать.