Глава 4
1 июля 2024 г., 01:06
1986
—Фабрис, сегодня после работы поедешь на склад, заберёшь там заказ и отвезёшь его одной клиентке. Посылки перепутали, и по ошибке ей доставили другую.
Фабрис перестал есть, отложил приборы и посмотрел на отца, который сидел за столом напротив и ел суп. В обеденный перерыв для сотрудников дома моды работала столовая, и Поль всегда ел только там. В этом проступала маленькая, но существенная разница между ними, на которую уже невозможно было закрывать глаза – ведь Пьер всё чаще брал Фабриса с собой на обед в ресторан. Поль Томас же никогда не удостаивался такой привилегии.
—А что, больше некому это сделать?
—Это твоя работа.
—Сам езжай. Я занят, — невозмутимо бросил парень. Отец поднял на него взгляд, в котором было сначала искреннее недоумение, а потом возмущение.
—Занят?! Это чем же ты, твою мать, занят? Тебя никто не спрашивает, надо ехать – значит надо.
—После работы – моё личное время. Если надо – сам езжай.
Поль открыл было рот, чтобы что-то сказать, но вокруг было слишком много народу, чтобы начинать скандал. Он подался вперёд и произнёс угрожающе тихо:
—Ты обнаглел, Фабрис. Распоряжения начальства мы не обсуждаем.
—А кто мне начальник? Ты? – тот усмехнулся. — Я не на тебя работаю. Так что никаких приказов ТЫ мне отдавать права не имеешь.
Поль некоторое время смотрел на сына, словно ждал, что тот придёт в себя и заодно в ужас от собственных слов. Но Фабрис продолжал есть, как ни в чём не бывало. Отец взял свой поднос и пересел за другой стол. Несколько человек посмотрели в их сторону. Фабрису было плевать. Он понимал, что происходит на самом деле. Отец видит, что Пьер уделяет ему всё больше времени, и его это бесит. Бесит, что он больше не может помыкать им, как раньше, потому что теперь тот может запросто пожаловаться на это шефу. Фабрис сам случайно услышал, как Пьер сказал Полю: «Оставь своего сына в покое! Ты и так сделал для него всё, что мог».
«Чего же ты ждал, папа, отправляя меня работать на Пьера? Или ты даже вообразить себе не мог, что я могу его заинтересовать больше тебя?»
Фабрис улыбался своим мыслям. Вчера он пил с другими ребятами в баре после работы и услышал много интересного.
«Что-то давно не видно нашу Мадонну...»
Фабрис уже знал, что речь идет о Мэдисоне Коксе, постоянном любовнике Пьера, практически «второй жене», как за глаза называли его сотрудники и некоторые из знакомых. Сам Фабрис пересекался с молодым человеком всего пару-тройку раз. Специально или нет, но Пьер избегал этих встреч. И в этом Фабрис также видел особенный смысл.
Кто-то упорно распускал слухи, что у Мэдисона появился любовник в Америке, вот Кокс и мотался теперь туда постоянно.
Фабрис нарочно не вступал в эти разговоры, больше слушал. Он думал о Мэдисоне. Об этом «мистере Совершенство». Пьер никогда не упоминал Кокса. Ни с ним, ни с кем бы то ни было ещё из их группы. Мэдисона как будто вообще не существовало в поле зрения, не считая того факта, что он, конечно же, был и занимал совершенно особое положение. Мэдисона любили. Были те, кто не любил Ива Сен-Лорана, и те, кто не любил Пьера (таких было намного больше). Но Мэдисону симпатизировали все. Спокойный, вежливый, интеллигентный и доброжелательный, он казался полной противоположностью вспыльчивому, резкому до грубости и нетерпеливому Пьеру. Учитывая разницу в возрасте почти в 28 лет, было непонятно, что общего может быть у них, как у пары. Очевидно, что Пьер покровительствует Коксу. После эксцентричного и истеричного Ива тот, наверное, представляет собой приятный контраст. Он молод, привлекателен и удобен. Мэдисон, понятное дело, имеет свой интерес. Достаточно того, что Пьер, судя по разговорам, купил ему бизнес-центр в Париже, квартиру, машину, и обеспечивал с ног до головы. Они появлялись вместе на публике и, главное, Мэдисон был вхож к Иву — обстоятельство само по себе придавашее ему исключительность.
«Чего Коксу не занимать, так это терпения! — смеялся один из ребят. – Восемь лет с Пьером... за это дорого должны платить!»
Фабрис думал об этом разговоре весь день. Думал о Мэдисоне. А ведь у него есть привилегия перед этим благонравным американцем с лицом святого. Пьер не может быть с этим парнем самим собой, он никогда не позволит себе с Мэдисоном то, что позволяет с ним. Мэди скучный, с ним приходится играть в добропорядочность.
Вчера мама так странно спросила его:
«Фабрис, господин Берже тебя не обижает?»
В её глазах была тоска. О чём она может подозревать?
«Папа, каково это – стать ненужным? Он отбросил тебя. Того ты и заслуживаешь. Теперь я глава семьи!»
Эта мысль приводила Фабриса в восторг.
Он и Мэдисона подвинет, если захочет.
14 ноября Пьер праздновал свой день рождения в шато Габриэль – их с Ивом поместье в Нормандии. Фабрис поехал туда, естественно, не в качестве приглашенного гостя, а как личный водитель шефа – в его обязанности так же входило иногда развозить гостей. Забавно, в каком состоянии те иногда находились, невзирая на статус и положение в обществе. Он давно уже сделал вывод – чем богаче человек, тем большим дерьмом он может позволить себе быть в частной жизни.
Среди гостей, конечно же, был и Мэдисон. Фабрис ещё издалека заметил его долговязую, тонкую фигуру в чёрном костюме.
Ты не замечал меня. Я был для тебя пустым местом, просто водителем. А я наблюдал за тобой. Твоё появление всегда означало, что Пьер отправит меня куда-то подальше, отменит встречу, изменит свои планы. Он мог проводить в моём обществе целые дни, а потом возникал ты, и всё отходило на второй план. Меня бесило это, сказать по правде. Я прекрасно понимал разницу между нами. Ты – такой чистенький, такой безукоризненный, некоронованный принц. Нет, даже не любовник. Это слово недостаточно возвышенно для такого, как ты. Возлюбленный, милый друг! Дорогой и утончённый, в сравнении со мной ты был как брендовая сумка из крокодиловой кожи рядом с дешёвой, крашеной китайской подделкой из кожзаменителя. Да, я мог сколько угодно утешать себя тем, что Пьера моя компания больше веселит, что ему легче со мной, но я же прекрасно понимал, что никогда не буду стоять рядом с ним по правую руку где-нибудь у входа в замок и встречать короля. Я кучер, обслуга, которой он пользовался.
Это как бумажная и льняная салфетка. Первой воспользоваться легче, в неё можно сморкнуться, скомкать и выбросить, вторую достают только по праздникам и стараются лишний раз не запачкать.
С таким как ты занимаются любовью. С такими как я — только трахаются. Ну, я думаю, ты понял, о чём я.
В тот вечер Фабрис ужинал с прислугой на кухне. Они ели ту же еду, что и гости, но почему-то именно в этот момент он ощутил особенно остро, что вот он - здесь, а Мэдисон Кокс — там. Пьёт Дом Периньон и жрёт марципаны с перепелами, сидя на бархатных табуретках. И его это бесило.
Внезапно на кухне появился Ив. До этого Фабрис видел Сен-Лорана всего несколько раз и то издалека. Он никогда не говорил с ним, и образ модельера казался ему чем-то мифическим, особенно с учётом ходивших вокруг него слухов.
Ива почти никто не видел. Время от времени, очень редко, тот появлялся на собственных показах, как на похоронах. Он выглядел плохо и, как мне казалось, был чем-то болен. На самом деле никто бы не удивился, если бы Ив умер в тот период. Мне кажется, усилиями Пьера это бы даже не сразу заметили. Но всё же он был легендой, и вот теперь эта легенда зашла на кухню как ни в чем не бывало. Я посмотрел на него, а он посмотрел на меня. Он был одет в халат поверх рубашки и брюк, меня тогда, помню, это удивило. Вид у него был абсолютно ко всему безразличный. Он сел за кухонный стол и стал пить виски. Вся эта болтовня Пьера о том, что Ив боролся с наркотиками и алкоголем — брехня. Как и половина всего, что Пьер вообще говорил. Ив пил, он пил открыто, в чудовищных количествах. За всю жизнь я больше не встречал человека, способного влить в себя такие дозы алкоголя. Он пил, как несколько здоровых мужиков. Он буквально топил себя в спиртном. Это было ужасающее и одновременно завораживающее зрелище.
—Ив, а что вы здесь делаете? Вроде бы гости ещё не разошлись? – больше из вежливости обратился к нему Филипп, их повар.
—Виновник торжества не слишком рад меня видеть... так что мне дали понять, что я не подхожу уже под общество приличных друзей господина Берже. - На лице его при этом появилась какая-то дикая улыбка.
Он сидел, как сомнамбула, прикрыв глаза. А потом неожиданно почти вскочил с криком – «Мэдисон!» - словно вспомнил что-то важное и вышел их кухни.
Появившейся на кухне Поль устало сел за стол.
—Ив сорвался. Они начали скандалить прямо за столом. Знаете, что произошло? Ив начал доставать Мэдисона. И знаете что? – Поль сделал паузу. – Кажется, на этот раз достал!
Все засмеялись. Где-то вдалеке раздался раскат грома.
—Будет гроза, – задумчиво сказал Филипп.
—Да, я тоже так думаю.
Повисла продолжительная пауза. Каждый словно думал о чём-то своем. Потом отец встал и ушёл. Фабрис с тоской смотрел на часы – он ждал, когда за последним гостем закроется дверь, и тогда он сможет расслабиться и выпить.
Поль вернулся через некоторое время. Он посмотрел на Фабриса.
—Надо отвезти Мэдисона на вокзал. Бери мою машину и поезжай.
Внутри что-то дрогнуло. Как? Мистер Совершенство не останется на ночь в своих покоях?
Слуги тоже подозрительно переглянулись. Для Мэдисона уже подготовлена его комната, никто не сомневался, что тот проведёт ночь в Довилле. Это могло означать лишь одно...
—Что, наша Мадонна впала в немилость? — усмехнулся Фабрис.
—Не твоё дело! – грубо ответил отец. – Отвезешь Кокса и вернёшься обратно.
—А Пьер где?
Отец как-то странно отвёл взгляд в сторону.
—Он отдыхает. Ты всё ещё здесь? Нужно отвезти его на вокзал, пока всю дорогу не залило!
Отвезти Мэдисона? Такое сокровище ему ещё не доверяли. Даже странно. Пьеру не нравится, когда с Коксом даже заговаривают без его ведома. Интересно, под словом «отдыхает» отец имел в виду, что Пьер напился и спит у себя, а осквернённая дважды за вечер Мадонна решила обидеться и уехать? А Пьер, может, и не знает даже... Что ж, он с удовольствием отвезёт Мэдисона. С удовольствием.
Мэдисон уже ждал его на улице. В машине он сел рядом с Фабрисом на переднем сиденье. Это было занятно, учитывая, что обычно гости устраивались сзади, подчёркивая, что являются пассажирами, а он остаётся водителем. Едва они выехали на дорогу, ведущую к городу, хлынул дождь и стало совсем темно. Фабрис вёл машину, время от времени поглядывая в сторону Кокса. Молодой человек сидел молча, глядя в окно, на дождь, а потом и вовсе как будто задремал, давая возможность рассмотреть себя.
«А он привлекательный… — Фабрис скользил взглядом по склонённой фигуре. - Интересно, какой Пьер с ним?»
Он сглотнул, видя, как молодой человек слегка развернул голову, прислоняясь к боковому стеклу, открывая взгляду красивую шею в вырезе расстёгнутого воротничка рубашки, где едва заметно пульсировала тонкая синяя жилка. Фабрису вдруг захотелось остановить машину и прижаться к этой жилке губами, почувствовать тепло кожи. Что должен был чувствовать Ив, когда они все втроём пили вино за ужином, в шато Габриэль, а потом Пьер уходил в комнату с Мэдисоном? Наверное, он ненавидел Кокса... Если только Мэдисон не ублажал их обоих… а почему бы, собственно говоря, и нет? Взгляд скользил ниже, по скрытым под тонкой белой рубашкой очертаниям стройного тела, вниз, к обтянутым брючиной длинным ногам. Мэдисон скорее женственен. В его внешности есть что-то томное, невротичное... должно быть, Пьеру нелегко удерживать его рядом с собой столько времени. Желающих поиграть с этим телом наверняка немало. А Мэдисону можно и посочувствовать. Разве не мечтает он о сексе с парнем молодым и красивым? Пьер, конечно, разбирается в мужской анатомии, но ведь Мэдисон молод. Его должно физически тянуть к таким же молодым. Наверняка у него есть любовники...
Фабрис вдруг понял, что они сейчас совершенно одни, почти посреди леса. На дороге, где практически нет машин. Его бросило в жар при мысли, что бы он мог сделать с Коксом, если бы они сделали небольшую остановку. Он так явно представил себе его реакцию. Изумление, потом короткое (больше для виду) сопротивление. А потом тот уступит, ведь Фабрис знает, и уже неплохо, как нужно обращаться с такими рафинированными домашними мальчиками. Они любят строить из себя недотрог, а потом давать тому, кто проявит настойчивость… И они любят, чтобы с ними вели себя по-жёсткому…
«Что Пьер вытворяет с тобой, а, мистер Совершенство? Ставит тебя на колени? Шлёпает по белоснежной заднице? Облизывает с ног до головы? А ты стонешь, как похотливая школьница…»
Фабрис невольно даже сбросил скорость и поёрзал на сиденье. От решительного поступка его удерживал только страх, что Мэдисон решит рассказать обо всём Пьеру. А тот вряд ли обрадуется.
Кокс проснулся и, словно уловив его мысли, подозрительно посмотрел в его сторону, поправив очки. Фабрис слегка встряхнулся, сбрасывая наваждение, и сосредоточился на дороге.
Нет, так рисковать он не станет. Не в этот раз, по крайней мере.
—Кстати, а почему Мэдисон не принимает участие в наших играх? – Фабрис курил на балконе рядом с Жаном, дворецким. Тот тоже был на «контракте». Жан посмотрел на него со страхом.
—Черт, Фабрис, ты же ничего такого Коксу не говорил? Не делился своими идеями?
Фабрис фыркнул.
—Да мы даже толком не разговаривали! О чём ты... и что тут такого..?
—Следи за языком. Пьер бы оторвал тебе башку, если бы ты ему что-то подобное ляпнул! Я вообще не понимаю, как ты мог взять и решиться отвезти Мэдисона? Пьер будет зол. Очень зол.
Фабрис молча сбросил пепел в темноту. Выходит, Мадонна не в курсе. Ничего не знает об этих развлечениях? Или делает вид, что не знает. А он ещё не знает, что ждёт его завтра.
Утром Пьер позвал его рано, около десяти часов. Фабрис нервничал. Выглянув в окно, он увидел, как его отец расчищает подъездную дорожку от опавших листьев. Подняв голову, он посмотрел на Фабриса и улыбнувшись, махнул рукой. Только вот улыбка вышла какая-то странная.
Пьер полулежал на широком кожаном диване, одетый в футболку и джинсы – его обыкновенную одежду дома. Рядом на журнальном столике стояла бутылка минералки и стакан с виски.
«Ничего себе... и это в десять утра! — подумал Фабрис. — Он явно не в лучшем настроении».
—Садись.
Фабрис присел было рядом с ним на краешек дивана, но Пьер указал жестом на кресло напротив.
—Нет, туда!
У него был тяжёлый взгляд. И тут явно дело было не только в похмелье. Его лицо, обычно готовое к дежурной улыбке, выглядело застывшим и злым. Фабрис молчал, испуганный этим лицом и этим взглядом, который однозначно не предвещал ему ничего хорошего. Он видел Пьера, конечно, в плохом настроении раньше, но не до такой степени.
—Вчера ты отвозил Мэдисона на вокзал. Я хочу знать, в какой момент ты решил, что можешь это делать, не предупредив меня?
Фабрис ждал этого вопроса, поэтому спокойно ответил:
—Я ничего не решал... пришёл отец и велел мне отвезти его. И я отвёз.
—Твой отец утверждает, что никаких распоряжений тебе не давал. А даже если он это и сделал, ты работаешь на меня. Как минимум, ты должен был сказать мне об этом!
—Ты уже спал и начиналась гроза... я думал, ты знаешь и попросил отца передать мне... — Фабрис чувствовал, что оправдывается сам того не хотя. Никакой вины за собой он не чувствовал.
«Решил меня подставить? — со злостью подумал он об отце. — Ну и сволочь... Ты знал, что Пьер разозлится».
—Меня не интересует, что ты там думал, — оборвал он его.— Надо было спросить У МЕНЯ!
—Прости, Пьер, я не думал, что Мэдисон должен спрашивать у тебя разрешения чтобы уехать... — ляпнул он, тут же осознав, что сморозил глупость.
Пьер резко сел.
—Не он. ТЫ! Ты на меня работаешь и должен отчитываться за свои действия! — рявкнул он.
Фабрис застыл, поражённый этой неожиданно грубостью. Что-то происходило, но он не мог понять что... от чего Пьер пришёл в такую ярость?
—На тебя жалуются. — Пьер встал и заходил по комнате. — Другие работники. Что ты хамишь. Отказываешь в помощи, когда тебя о ней просят. Что ты зазнался, потому что считаешь, что у тебя... — он сделал упор на слово «тебя», — привилегированное положение!
Фабрис и правда считал, что его положение особенное, хотя бы потому, что он спит с ним. Ах да, так ведь это же его работа... часть контракта... как он забыл?
—Это несправедливо... — Фабрис посмотрел на Пьера. Наверное, это прозвучало смешно и по-детски, но ничего другого на ум не пришло.
—Что несправедливо?
—Все это. — Фабрис встал. - Кто я для тебя? Только не надо говорить про контракт! Какого хрена вообще! Я и так делаю всё, что ты хочешь! Всё уже давно не по контракту! Думаешь, мне нравится торчать на кухне, как прислуга, когда ты устраиваешь ужин для друзей? Я что, собака тебе, чтобы отдавать мне команды?
Сейчас я понимаю, какой глупостью с моей стороны было говорить ему это. Как смешно я выглядел в его глазах. Ведь всё именно так и было. Только я был для него хуже собаки.
Пьер остановился возле него, сунув руки в карманы джинсов и посмотрел на Фабриса сверху вниз. На его лице появилась презрительная усмешка.
—Давай-ка я внесу ясность. И сбавь-ка свой тон. Я не твой дружок, Фабрис. И ничего я тебе не должен помимо того, что я плачу тебе зарплату. Если ты в какой-то момент решил, что между нами есть ещё что-то, то это твои проблемы. Тебя никто не заставлял на это соглашаться. Я никуда тебя не тащил. Ты забываешь, что получаешь деньги за то, что ты делаешь. И свои обязательства я выполняю. Не нравится - можешь проваливать!! – неожиданно заорал он так, так что Фабрис вздрогнул.
Как бы наивно это ни прозвучало, но, соглашаясь на всё это, я как будто не думал всерьёз, что мне будут делать больно. В тот момент я не понимал сам себя. Я просто не мог воспринять всё это... то, как он говорил со мной. Потому что такого не было раньше. Это был совсем другой Пьер. Да, я слышал о нём, но видел впервые. Я вспомнил слова Франсуа о том, что Пьеру плевать на нас. Я помнил, но не понимал. Ведь это была ложь. Он делал всё для того, чтобы я привязался к нему. Видит Бог, я этого не хотел. Я не хотел стоять перед ним и сдерживать слезы. Каждое слово, как выпущенная стрела, попадало в цель. Я думал, что доспехи ненависти к нему могут меня защитить, но это были ядовитые стрелы. Они всё равно проникали вглубь меня, и я ничего не мог с этим сделать. Вот что происходило. Он хотел меня уничтожить, а я не понимал за что. Ведь я ничего плохого ему не сделал. А тут он стоял и орал на меня, и это наверняка слышали все в доме. Что я чувствовал? Что меня размазывают по стене. И я знал, что это из-за тебя. Из-за твоего отъезда ему было плохо, и единственное, что он всегда умел делать для облегчения своей боли – причинять её другим. Всеми возможными способами. И тогда я сказал то, что не должен был говорить.
«А сколько ты платишь Мэдисону Коксу?»
Тогда он впервые ударил меня. Не больно, но унизительно, залепив пощечину. Вся суть была в том, что я не мог ударить в ответ. Вернее, я мог бы, но мы оба знали, что я этого не сделаю.
***
Около одиннадцати вечера в окнах всё ещё горит свет. Пьер слышит музыку - значит родители ещё не спят. Он думает проскользнуть незаметно в свою комнату и отдать маме подарок утром, но музыка, звучащая из гостиной, манит его, заставляя подойти к приоткрытой двери и заглянуть в комнату. Он увидел её. Мама сидела за их стареньким фортепиано — её единственной роскошью, доставшейся в приданое. На ней строгое чёрное платье с открытыми плечами. Этот наряд удивителен — подходит одновременно для похорон и для торжества. На гладкой чёрной поверхности стоит одинокий бокал с шампанским. Распущенные волосы тёмной волной падают на обнажённые плечи, которые слегка вздрагивают в такт музыке, — она играет. Пьер остановился и прислонился к косяку — он и хочет зайти в комнату, и боится спугнуть что-то неуловимое. Он так любит, когда она играет... Мелодия обрывается. Мама оборачивается и видит его. На её щеках румянец, а на губах рассеянная улыбка. Она пьяна. Не сильно, но достаточно для того, чтобы забыться. Это бывает с ней редко.. —Пьер! Иди сюда! — она улыбается и протягивает к нему руки. Ни одного упрёка в том, что он пришёл домой так поздно! Он делает шаг навстречу, недоверчиво озираясь. Она улыбается ему, как улыбается только когда алкоголь затуманивает ей сознание, заставляя сбросить оковы строгости и сдержанности. Каждый раз, когда он видит её такой (так редко это бывает!), ему кажется, будто он видит перед собой другого человека. —Гости ушли? —А они и не приходили... — мама берёт свой бокал и допивает его залпом. — Никого не было. К ним никто не пришёл. Почему? Раньше он думал, что мамины подруги боятся отца. Но недавно он стал догадываться о другом. Никто не приходит, потому что мама никого к ним не приглашает. Потому что стыдится того, как убого и бедно они живут. Потому что у неё нет подруг. —Садись, давай сыграем! — она пододвигается и почти силой усаживает его рядом на стул. — Вот так... положи руки... ты помнишь как правильно надо их класть? Давай сыграем «К Элизе...» Пьер ничего не хочет играть. Ему никогда не перенять её мастерство в музыке. Он играет лишь самые простые мотивы, а это Бетховен. Он только нарушит всю композицию... Мама играет. Её глаза прикрыты, щёки просто пылают жаром. Ему кажется, в мыслях она где-то совсем далеко от него. Как много вопросов он хочет задать ей. Но сейчас это не имеет смысла. Тонкие пальцы легко касаются чёрно-белых клавиш — она словно ласкает их прикосновением, и с такой любовью, словно оно предназначено живому человеку. Неожиданно она перестаёт играть и музыка обрывается, а вместе с ней и всё волшебство. Мама встаёт и идёт к серванту, чтобы достать оттуда ещё один бокал. Неужели всё же ждёт кого-то? Она наливает шампанского и протягивает ему. —Давай, выпей со мной! Ему пятнадцать и, конечно, он уже пробовал алкоголь. Если бы она только знала, как часто он это делал, то была бы очень удивлена. Пьер берёт из рук матери бокал. Она стоит у граммофона — второй по счёту дорогой вещи в их квартире. (Подарок коллег по работе). Он пьёт шампанское. Если бы отец это увидел, он был бы очень недоволен. Может быть, он боится, что его сын падёт рабом этой слабости, которая превращает человека в дьявола? Но Пьеру нравится пить. В алкоголе он видит скорее союзника, а не врага. —Давай потанцуем! —Мам, я не хочу танцевать... я хочу спать. Он действительно устал. И всё это так странно... и она такая странная. Глаза горят лихорадочным блеском, а в распущенных волосах есть что-то смущающее и непристойное. —Пьер, ну что же ты, не потанцуешь со своей мамой в её день рождения? — она обиженно хмурится. И он танцует. Кладёт руку на талию, касаясь одними кончиками пальцев, стараясь не подходить слишком близко. Мама пытается заставить его танцевать вальс. Это смешно, в этой маленькой комнате, среди грубой мебели. Шампанское уже ударило в голову. Пьер спотыкается и ударяется об угол стола. Он слышит её смех. —Глупый, как ты собираешься танцевать с дамами? Разве так танцуют? Надо обнимать деликатно, но твёрдо! Даже если танцевать ты не умеешь, ты должен вести! У мамы очень меняется голос, когда она выпивает. Становится чужим и высоким, словно искусственным. Она выливает себе остатки шампанского и Пьер осознаёт, что она выпила в одиночку почти целую бутылку. —С днём рождения... — он достаёт из кармана коробочку и кладёт на стол. В глазах матери удивление. Она берёт подарок и открывает его. Её лицо вытягивается от изумления, волнения. Она даже прикрывает рот рукой. —Пьер! Что это такое? Откуда ты... да ты с ума сошёл! Это часы. Не серебряные, а настоящие, золотые. С тонким ремешком и маленьким циферблатом, который хорошо будет смотреться на узком запястье. Он боится только одного — что она не захочет брать их и попросит вернуть в магазин. Но мама только спрашивает: —Где взял деньги? —Накопил, — он пожимает плечами. Она протягивает к нему руки и порывисто обнимает, прижав к себе. Он стоит, как деревянный, он радуется, но ведь он знает: сейчас она сама не своя... но может быть сейчас - настоящая? —Я спать пойду... — когда он уходит из гостиной, то за спиной вновь слышит звуки музыки. И тихое, немного надрывное пение. Мишель не спит. Он взволнованно садится в кровати, когда Пьер заходит в их комнату. Он всегда так ждёт его и радуется, когда тот приходит. Пьер смотрит на брата. Он знает, что они думают об одном и том же: в каком состоянии сегодня вернётся домой отец? Он много работает. И мама работает. Пьер не понимает только, почему у них всегда всё равно ни на что нет денег? Хочется лечь в кровать и уснуть поскорее, но он не может заснуть. Он лежит и слышит, как хлопает входная дверь и в гостиной раздаются голоса. Отец вернулся. Рука невольно сжимает подушку. Он слышат, как говорят на повышенных тонах. «Если она сама пьяна, то не сможет его остановить...» Шаги в коридоре, какой-то странный смех и в родительской спальне хлопает дверь. Пьер переворачивается на другой бок и закрывает глаза. Он почти засыпает, когда кто-то открывает дверь и заходит к ним в комнату. Сон как рукой снимает. В темноте он видит стоящую на пороге мать. На ней всё то же платье, только как будто слегка помятое. В изумлении он наблюдает, как она закрывает дверь и придвигает тумбочку. —Тс... тихо! — мать присаживается, а потом ложится рядом с ним на кровать, поверх одеяла. От её лица и волос пахнет духами и алкоголем. Она обнимает его одной рукой, целует и гладит по волосам. Ему чудится, что она плачет, потому что на его щеках, там где она прижимается своими губами остаются влажные следы. Она редко так нежна с ним, и он давно уже себе не позволяет даже по-настоящему обнять её. То что позволено ребёнку пяти лет, недопустимо для подростка. Отец считает, что детей нельзя баловать этими женскими «штучками». Сам он касается Пьера чаще лишь для того, чтобы отвесить очередную оплеуху. Как странно всё же действует на людей алкоголь. В отце он пробуждает злобу и ненависть, а маму делает нежной. —Пьер... я так люблю тебя... ты ведь это знаешь, правда? Я люблю тебя больше всего на свете! Его охватывает странная смесь радости и легкой брезгливости. Он хочет её поцелуев, но одновременно они неприятны ему, потому что она пьяна, и неужели только так и может любить его? Он не отталкивает её, но даже помыслить не может, чтобы обнять в ответ. Ведь в этом есть что-то неправильное, что-то странное. Она так целует его, что Пьера охватывает пугающие и отвратительные сомнения: отдаёт ли она себе отчёт, кто сейчас рядом с ней? Не ошиблась ли дверью, кроватью и комнатой? В коридоре раздаётся грохот, а за ним следует стук в дверь. Пьер вздрагивает. —Кристина, открой! Я знаю, что ты там! —Не бойся... он сюда не войдёт... — тихий шёпот и смешок. — Пусть стучит. Не бойся. Он хочет от неё отодвинуться. Если отец ворвётся в комнату, он его снова побьёт. За что? Он и сам не знает, но уверен, что так и будет. —Мама, открой... Мишель проснётся! — умоляет он, но слышит лишь тихое дыхание в ответ. Она заснула. —Иди. Он тебя ждёт. Взгляд отца не скрывает злорадства. Фабрис не думал, что можно испытывать такую ненависть к близкому человеку. Он ничего не отвечает и идёт, куда велено. Пьер в оранжерее. Небольшая площадка-пристройка к дому, созданная специально для Мэдисона. Тут он ставил свои опыты с растениями, а Пьер, как он скоро выяснит – с людьми. Фабрис обошёл лестницу и вышел в противоположное крыло. Ещё не доходя до оранжереи, он услышал музыку. Он узнал мелодию. Это был Бетховен. «К Элизе». Пьер сидел за черным роялем, расположенным прямо по центру. Влажный, пахнувший землей воздух казался густым и тяжёлым. От буйства цветочных ароматов кружилась голова. Он выглядел, как безумная карикатура. Весь в белом, за чёрным роялем, посреди искусственных тропиков, где под стеклянным потолком висели клетки с птицами. Что еще мне казалось странным, так это его любовь к орнитологии. Ив никогда не заходил в оранжерею именно из–за этого. Птиц он боялся. Мне тоже виделось что-то жуткое в этих клетках, где сидели, словно маленькие монстры взаперти, эти существа со злыми глазами. Иногда Пьер доставал некоторых из них и кормил с рук. Он испытывал к ним странную нежность. Ему нравилось проводить эксперименты и скрещивать виды. И он всегда так расстраивался, когда новое потомство не выживало… Когда он был в плохом настроении, то уходил в оранжерею, сидел там среди своих птиц и выращенных тобою кустов и играл на рояле. Довольно посредственно, кстати, играл. Но ему было плевать. Он утверждал, что играет не для людей. Увидев Фабриса, Пьер перестал играть. Он повернулся к стоящему в стеклянных дверях молодому человеку и улыбнулся. —Моя мама частенько заставляла меня играть эту мелодию. Получалось плохо. У меня не было ни слуха, ни голоса... но, тем не менее, она учила меня музыке. Сейчас я благодарен ей за это. Так ты ещё не видел мою самую главную коллекцию? – он показал рукой на растения. – Удивительно. Эти птицы, цветы, кустарники погибнут со временем. В отличие от статуй и картин. Но ведь они тоже произведения искусства. Только художник – природа. Мы прошлись по оранжерее. Я молчал, а он говорил. После того раза, как он наорал на меня из-за тебя, я вообще не мог и не хотел говорить с ним. Да ему и не нужны были мои слова. Ему просто нужен был слушатель. И хотя в тот момент он был спокоен и в хорошем настроении, мне было неприятно находиться рядом с ним. Они остановились возле высокого растения, напоминающего гигантский подорожник. Фабрис машинально достал пачку сигарет, но Пьер мягко остановил его рукой. —Нет, здесь нельзя курить. Табачный дым – яд для них. – Он повернулся к нему лицом и произнёс неожиданно с грустью в голосе: — Ты сердишься на меня, да? —Да нет. – Фабрис пожал плечами, сунув руки поглубже в карманы. – Вы всё правильно сказали. Вы мой начальник, я наёмный работник. Я буду соблюдать субординацию. Он намеренно обращался к нему «на вы». Пьер некоторое время изучал его взглядом, потом жестом предложил присесть на небольшую белую скамейку в тени зарослей. —Фабрис, я бываю груб и несдержан. Что поделаешь, у меня с детства такой характер, — он вздохнул. – Но по-настоящему я злюсь только на тех, кто мне небезразличен. «Он что, издевается? – недоверчиво подумал мужчина. – Сначала говорит о том, что между нами нет ничего, кроме контракта, а теперь это?» —Я упомянул, что мама научила меня играть на рояле. Она много чему меня научила. Она была образованной, порядочной, умной, но… ммм... — он задумался. — Как бы это сказать... холодной женщиной. В ней было много ума и мало чувства. Как-то раз на день рождения я подарил ей золотые часы. Мне было пятнадцать. Я сам заработал на них деньги, скопил и купил ей в подарок. Чтоб ты понимал: стоимость этих часов равнялась зарплате моей матери за месяц работы. Вечером она приняла их и была счастлива… а наутро... Она пошла и продала их. Потому что нам нужны были деньги. Я тогда был страшно, страшно на неё обижен! Как она могла продать мой подарок? Позже она мне объяснила: она оценила мой поступок, принимая его. Но ведь ей не нужны были золотые часы. Они красивые, но ведь ей даже некуда было их надеть. И потом их могли бы украсть. А на эти деньги мы будем спокойно жить ещё месяц, может быть, купим что-то домой. Я сказал ей, что если бы знал, то просто дал ей эти деньги и ничего не покупал. А она ответила мне: «Важен поступок, Пьер. Отдать заработанные деньги – это не поступок. Это услуга. А вот купить мне на них подарок – это поступок. Это и есть выражение любви». Вообще говоря, она очень много могла рассуждать о любви. О счастье. О деньгах. О мире. О справедливости. Говорила правильные вещи. Их мог говорить только тот человек, который никогда ничего этого не имел. Свою любовь ко мне и к брату она позволяла себе проявлять только в самом детстве и потом, когда отец нас наказывал. И то, это было скорее сострадание. «Так ты поэтому такой, да? Хочешь убедить меня, что это твоя мать тебя так воспитала? Давишь на жалость?» Я молчал. Я решил, что это будет моя месть, и я буду вести себя с ним так же холодно, как, вероятно, вела его мамочка. Я заметил, что равнодушие ранит его. Он был готов принимать ненависть, но когда его игнорировали, он сходил с ума. Когда Ив хотел сильнее обидеть его, он начинал его игнорировать, и Пьер выходил из себя. Есть люди, которые замыкаются в себе или плачут, когда им больно. Но Пьер впадал в ярость и нападал. —А вот еще одна история... — Пьер встал, обошёл скамейку и встал за его спиной, положив руки ему на плечи, очень мягко, успокаивающе. – У меня была собака в детстве. Обычная дворняга. Её звали Жюли. Я очень её любил. И вот как-то раз Жюли перебегала дорогу и попала под машину. Она тяжело пострадала. В районе, где я жил, не было ветеринаров. Там вообще ничего не было, потому что до войны мы жили в деревне. Хотя это даже деревней назвать было нельзя… нищий посёлок, где до ближайшей больницы нужно было ехать на машине или идти пешком семь километров. Не было ни горячей воды, ни отопления. Мне было семь лет. Я принёс раненую собаку в сарай рядом с домом и сделал то, что делает обычный ребёнок — побежал за отцом. Я сказал, что она сорвалась с поводка, потому что я не смог удержать её. Отец выслушал меня, потом взял молоток… и мы пошли в сарай. Я помню, как шёл и думал: зачем ему молоток? Я помнил, как он зашёл в сарай. Помнил его чуть сгорбленную спину и повисшую руку, которую молоток будто оттягивал своим весом. Он велел мне стоять и ждать его и не заходить внутрь. Я был непослушным ребенком, но в тот раз я смирно стоял там и ждал. Через несколько минут отец вышел из сарая. Его лицо блестело от пота, он стёр его тыльной стороной ладони. Я спросил: «Ты её вылечил?» Отец очень внимательно посмотрел на меня и сказал: «Жюли больше не мучается, Пьер. Так что да... в каком-то смысле, я её вылечил». Он пробил ей череп молотком. Она бы всё равно умерла, это правда. И мучилась бы. Отец сказал, что жестокостью было бы вынуждать её жить и страдать. Что я должен учиться жить в реальности. – Пьер стоял у него за спиной, его ладони оглаживали плечи Фабриса, успокаивающе, и мужчина подумал, что вот точно так же возможно отец Пьера успокаивал его, гладя по плечу. Он боялся шелохнуться. - Но я не мог его простить. Мне было семь лет. Как ты думаешь, что я тогда знал о реальности? Отец принёс мне нового щенка через месяц. Чтобы я всё забыл и перестал плакать. Но я не забыл. Я знал, что ни в чём не виноват. Но я себя винил. Ведь это была моя собака, а я за ней не уследил. И позволил проломить ей голову молотком. Хотя кто знает, возможно для неё это было лучшее... — Пьер обошёл и вновь сел рядом с ним. На этот раз его рука расположилась на колене молодого человека. — Но в данной ситуации, Фабрис... мы всегда рассуждаем, что лучше для нас. Я не её боль хотел облегчить, а свою... Знаешь, зачем я тебе всё это рассказываю? «Надеюсь, не потому, что хочешь пробить мне голову молотком...» — подумал Фабрис. Он понял, что весь рассказ пребывал, словно в трансе. А теперь какая-то птица заорала, и неожиданно оранжерея ожила, и миллион звуков обрушился на него. Пьер смотрел ему прямо в глаза. —Чтобы у тебя не было иллюзий. Я понимаю, через ЧТО ты прошёл. Я такой же человек, как и ты. Разница в том, что я старше и могу тебе советовать. Порой любовь толкает нас на большую жестокость... пусть ОН будет мучиться, лишь бы МНЕ не страдать так сильно, думаем мы... — голос Пьера понизился до шёпота. Он закрыл глаза, его лицо приблизилось, и в какой-то момент Фабрис подумал, что он его поцелует. Он не целовал его никогда. Это было негласным правилом, которое не обсуждалось. Черта, за которую тот не переступал по каким-то внутренним причинам. Фабрис слышал, что шлюхи не целуют своих клиентов в губы, потому что поцелуй — это всегда выражение чувства. Так они ставят барьер, разделяя личное и работу. Я испугался. Я не знал, что делать, если он меня поцелует. В тот момент эта мысль привела меня в ужас. Я едва не отпрянул, но к счастью, он просто коснулся головой моего плеча, и это было… как-то почти трогательно. Ну, а что я мог чувствовать, сидя на скамейке в огромной оранжерее, в кустах, под пение птиц, с Пьером Берже, который кладёт голову мне на плечо? Это было какое-то безумие. У меня чуть крыша от всего этого не поехала. —Я не чудовище, Фабрис. Я вполне обычный человек. Со своими слабостями... — он вновь посмотрел на него и, улыбнувшись, погладил по руке. – Не сердись. У каждого бывают неудачные дни. Я так ничего и не понял. Там, в воздухе, словно был растворён какой-то наркотик... У меня плыла голова. Я одновременно испытывал страшную неприязнь к нему, почти отвращение, и одновременно мне хотелось, чтобы ОН любил меня. Чтобы он относился ко мне так же, как относился к тебе. Чтобы делился со мной чем-то сокровенным. Хотел быть близким ему. Я чувствовал, что он меня понимает. Мне казалось, он единственный, кто меня принимает. Со всем моим дерьмом. Пьер встал и снова очутился у него за спиной. Положив руки ему на плечи, он наклонился и Фабрис услышал шёпот на ухо: —Не волнуйся ни о чём… В тот же миг его глаз коснулась повязка, погрузив в темноту. От неожиданности Фабрис вздрогнул, его сердце забилось как бешеное. Он хотел встать, но руки Пьера удерживали его плечи. —Не бойся. Всё будет хорошо. Я тебе обещаю. Разве я делал тебе плохо? Молодой человек позволил уложить себя на скамейку. Всё ощущалось острее – шуршание листьев, пение птиц, прикосновение тёплых рук, расстёгивающих рубашку. Фабрис чувствовал его дыхание совсем рядом с лицом, и как кожи касаются, аккуратно целуя, губы. Он мог только осязать, дышать и, хотя руки его не были связаны, он чувствовал страшную слабость в конечностях, словно тело погружается в зыбучий песок. В какой-то момент ему почудились звуки шагов, и Пьер как будто отошёл в сторону. Рука Фабриса инстинктивно дёрнулась к повязке, но её тут же опустили обратно. —Нет… я не разрешал тебе её снимать. Он позволил расстегнуть себе брюки, уже зная, что за этим последует. Сердце стучало от безотчётного страха и возбуждения. Он думал, что кто-то может войти и увидеть... хотя кого здесь это удивит? Он только удивился немного, что Пьер был так нежен. Тело человека тоже было для него объектом исследования. В сексе для него не было чувства, но определённо была чувственность. Он никогда не нравился мне и не привлекал меня, но это не мешало мне понимать, что он был хорошим любовником. Я многому научился у него, многое узнал о себе самом. Я узнал, что когда тебе завязывают глаза, ты становишься уязвимым, но все твои ощущения обостряются в десятки раз. Все ощущения. Фабрис чувствовал как всё в нём – злость, обида на Пьера, боль и неожиданное осознание ревности, — всё это словно обрело физическую сущность. Словно молекулы этих чувств теперь бежали у него в кровотоке. Они рвались наружу. Нежность, с которой сейчас эти руки и губы ласкали его тело, пробуждала в нём то, в чём он не мог признаться себе столько времени. То единственное, ради чего он пошёл на всё это. Надежда. Надежда на любовь. Любовь, о которой он так много слышал, но которой никогда не чувствовал. Судорога удовольствия и опустошение. Тело покидало напряжение, а вместе с ним, взорвавшись внутри, и все чувства. Фабрис тяжело дышал, лежа на скамейке, открытым ртом, как выброшенная на берег рыба. Он не знал, сколько так пролежал, пока тишина не дала ему право снять повязку. Он был в оранжерее один. Уже ночью он долго ворочался и не мог уснуть, мучаясь смутным чувством тревоги. Что-то было не так. С Пьером. Он никак не мог понять, что его смутило, пока внезапно не осознал. Запах! Он прекрасно знал марку его одеколона. Человек в оранжерее пах иначе. Вот оно что... не мог Пьер успеть где-то надушиться другими духами. Да и аромат этот был совершенно иным – тяжёлым, пряным, даже чуть сладковатым. Пьер же предпочитал древесные, «сухие», чуть резкие запахи. Эти два аромата были непохожи так же как… Фабрис резко сел в кровати. Неужели в оранжерее с ним была женщина?
