Глава 4
4 июля 2024 г., 20:26
Шёл третий год с того момента, как Фабрис подписал договор. Время от времени он думал о том, чтобы уволиться, но эта мысль не шла дальше абстрактных рассуждений. Неожиданно для себя он привык к окружавшей его роскоши, привык ездить на дорогих машинах, одеваться в люксовых магазинах, обедать деликатесами. То, что раньше было лишь предметом мечтаний, стало обыденностью. Богатство больше не будоражило его воображение, оно стало нормой, но нормой, от которой он не мог взять и отказаться, вернувшись к прошлой жизни, где у него из вещей были лишь кроссовки и пара футболок.
Иногда Пьер брал его с собой «на выход», как называл это Фабрис. Он ничего не смыслил в театре, опере и балете, но помнил свой восторг после того, как впервые, с подачи Пьера, посетил «Лебединое озеро» и «Мадам Баттерфляй». Он, никогда особо не любивший чтение, начал интересоваться книгами. У Пьера была феноменальная библиотека, и он разрешал ему брать оттуда любые издания. Иногда советовал что-то, но всегда ненавязчиво. Фабрис читал, поймав себя на том, что хочет произвести впечатление. Хочет нравиться ему. Не только физически. Он хочет понимать ход его мыслей, хочет понимать его язык. Учил ли Пьер его намеренно? Он не знал. Фабрис совсем не рвался стать частью этого сборища богатых интеллектуалов, которые все как один имели рыльце в пушку. Он воспринимал культуру искренне, непосредственно, признавая, что ровным счётом ничего в ней не понимает. Кажется, Пьера это даже трогало.
— Я плакал, когда впервые услышал Травиату в исполнении Мариетты Пиколломини в 1956-м… для того, чтобы понимать искусство сердцем, необходимо забыть всё, что ты знал до этого.
Они гуляли по саду в Довилле, и Пьер остановился возле яблони, обняв ствол и прислонившись к нему.
Чего Фабрис никак не мог понять, так это подобной сентиментальности. Пьер оставался безжалостным в делах, деспотичным и жестоким (хотя у него бывали моменты нежности), и при этом мог прослезиться, слушая хорошую музыку или смотря драматичный спектакль. Как такое может быть? Или отвлечённое, абстрактное страдание трогает его больше, чем боль тех, кто рядом?
«Он не бесчувственный, это точно. Но чувства у него какие-то ненормальные, извращённые. Может быть, они стали такими от всей этой интеллектуальной мишуры?»
— Пьер… — он собрался с духом, решив задать вопрос, который его волновал. — Можно мне взять два выходных с завтрашнего дня? Я хочу съездить за город.
— Встреча с друзьями? — тот мечтательно смотрел куда-то в небо, и Фабрис решил, что момент самый подходящий для признания.
— Нет, свидание… — он почувствовал, что краснеет. Скрывать смысла нет. Пьер всё равно узнает. — С девушкой.
Пьер повернулся и посмотрел на него. По его лицу было непонятно, как он отнёсся к этой новости. Фабрис начал нервничать. Он не боялся, что тот будет ревновать или что-то такое, но… кто его разберёт?
— С кем?
«Ну вот, пошёл допрос…»
—С Мари Детшери… — честно признался он.
Мари была одной из манекенщиц Сен-Лоран. Они познакомились после очередного банкета, где он сопровождал Пьера. Девушка сама подошла познакомиться с ним.
— С Мари? — Пьер как будто пытался подавить улыбку. — Да, она красотка. Езжай, конечно…
Он думал, что будет сложнее…
— Но я должен тебя предупредить… — Пьер положил руку ему на плечо. — Она та ещё стерва. Будь готов к сюрпризам.
— Да я всегда к ним готов… А стерва — это хорошо… — Фабрис осмелел. — Меня это не пугает. И вот ещё… тогда уж сразу… можно я…
— Бери любую машину, какую хочешь, — опередил его Пьер. — Развлекайся. Но не забывайся. Мари одна из ведущих моделей. Если она забеременеет… или ещё что-то выбьет её из графика… А у нас такое уже было… Ив сожрёт и тебя, и меня заодно. Он очень трепетно относится к своим девушкам. Мне уже за такое не раз попадало.
— Ты встречался с моделями? — удивился Фабрис.
Пьер фыркнул. На его лице появилось брезгливое выражение.
— Никогда. Они хороши только снаружи. За редким исключением, это качественный пластик, обтянутый кожей. Но твоё личное дело, с кем ты спишь в нерабочее время. Но Мари работает на меня. Поэтому я должен был быть в курсе.
— Ив разозлится? — Фабрис хмыкнул.
Пьер странно посмотрел на него.
— Ты плохо знаешь его, Фабрис. Но я не стану развеивать твои представления. Я согласен на роль злого полицейского, раз уж она мне так к лицу.
Солнце клонилось к закату. Пьер подобрал с земли несколько упавших яблок и кинул одно из них Фабрису. Тот поймал и поднёс к лицу — фрукт источал удивительный аромат. Сладкий, свежий, какой-то живой. Фабрис почувствовал непреодолимое желание впиться зубами в мякоть, ощутить кисло-сладкий вкус. Вместо этого он сунул яблоко в карман. Они прошли вглубь сада и сели на скамейку под пушистой елью. Ботаника была одним из увлечений Пьера, а после разрыва с Мэдисоном тот с особым рвением вдруг занялся благоустройством садов и оранжерей. В свободное время сам с удовольствием брался за лопату и сажал деревья, кустарники, пересаживал цветы. В такие моменты никто не решался его отвлекать или даже заговаривать с ним.
Фабрис любовался почти кровавыми брызгами закатных лучей на темнеющем небе. Они стрелами пробивались между ветвей деревьев и вонзались в землю, рассеиваясь по траве. Никогда ещё он не видел столько оттенков зелёного — каждый кустарник, каждый лист и травинка играли особенным цветом. Воздух был наполнен благоуханием вечерних цветов. В этот момент Фабрис понял, что однажды хотел бы связать свою жизнь с природой. Он бы хотел иметь такой же сад, где каждая схема подчинена мудрой геометрии природы, где всё стремится к гармонии.
В эту минуту, сидя рядом на скамье и любуясь закатом, он вновь поймал себя на том, что чувствует к Пьеру привязанность. Он не забыл пережитого унижения, но впечатления о нём как-то стёрлись.
Наступили выходные и долгожданное свидание, и Фабрис очень быстро, намного быстрее, чем мог ожидать, вспомнил оценку, которую Пьер дал Мари.
У него не было опыта общения с девушками, подобными ей — красивыми, знаменитыми и успешными. Мари был двадцать один год, и она уже была ведущей манекенщицей, её фото красовались на обложках модных журналов. Когда-то он только мечтал о такой подружке и не ожидал, что его постигнет такое разочарование.
С самого начала Мари завела разговоры о Ив Сен-Лоране и Пьере, и дальше интересовалась их персонами явно больше, чем им. Ей были интересны все подробности их жизни, и в начале Фабрис честно рассказывал то, что считал возможным.
— Пьера Берже я побаиваюсь, но, наверное, очень престижно быть вблизи от такого человека, как он… Я всегда подозревала, что он не такой, каким хочет казаться. Хотелось бы узнать его и Ива поближе… — вздыхала она.
Очень скоро у Фабриса закралось подозрение, что Мари вовсе не так заинтересована в нём самом, как в возможности укрепить своё положение через знакомство с его патроном. Судя по всему, она не пользовалась у Пьера особой любовью, и теперь хотела поправить своё положение через него, через Фабриса.
Все эти догадки испортили ему настроение, он начал нервничать, чувствовать себя глупым, и уже не мог отделаться от чувства, что его используют ради своих интересов. Поэтому, когда Мари предложила ему вечером зайти к ней в номер в их отеле, Фабрис неожиданно для себя ответил отказом.
— Я тебе не нравлюсь? — слегка обескураженная, спросила она.
— Очень нравишься, но тебя, по-моему, больше интересует мой шеф, чем я. Но с ним ты переспать не можешь, потому что женщины его не интересуют… — не выдержал он.
В лицо девушке ударила краска.
— Ты просто хам! — она злобно его оттолкнула. — И ещё смеешь меня упрекать? Карманная подстилка Пьера Берже будет мне читать мораль! Даже педики лучше таких, как ты! Уж по крайней мере честнее…
Он развернулся и ушёл. Собрал вещи и выселился из гостиницы, ночью вернувшись в Париж. Внутри была звенящая пустота. В тупом отчаянии он решил заехать к родителям и застал дома отвратительную сцену. Отец, пьяный, орал на мать, осыпая её ругательствами, и вся копившаяся за долгие годы ненависть волной захлестнула Фабриса.
«Вот он, виновник всех бед! Мучитель, тиран… он продал его, своего сына, Пьеру Берже, как барана, он измучил его мать, он жалкий неудачник…»
Фабрис схватил отца за воротник рубашки и, подивившись собственной силе, швырнул Поля через всю комнату. Он был готов убить его, порвать на куски, и только крик испуганной матери подействовал отрезвляюще. Его тошнило от собственной семьи, которая не смогла дать ему ничего, кроме унижения и боли, тошнило от себя, от собственной ничтожности. Мари права… кто он? Он подстилка… обслуга… с ним обращаются, как с дерьмом. Единственный человек, который худо-бедно заботится о нём — это его мучитель, его враг, его хозяин. Нет у него никого на всём свете, ни любви, ни друзей. Его семья — разве это семья? Слабые, жалкие люди, которые не знают другой жизни, кроме как прислуживать тем, кто сильнее их.
Лучше уж быть подстилкой для такого как Берже, раз ничего другого ему жизнь не предложила. Раз никому он не нужен.
Он собрал вещи, те, что ещё оставались в родительском доме, взял такси и поехал в гостиницу. Ноги его больше не будет у отца с матерью. Даже к маме он больше не испытывал сострадания. Почему она до сих пор не развелась с этим ублюдком?
Фабрис взял в магазине две бутылки виски. Он пил весь остаток ночи, всё следующее утро и весь день. Он не помнил, как взял телефон и набрал номер Пьера. Он был так пьян, что ему было всё равно, как это выглядит.
—Я покончу с собой! Я больше не могу так жить! — заорал он в трубку. — Приди и убей меня!
Он орал что-то ещё и удивлялся, что Пьер не вешал трубку и не посылал его ко всем чертям.
— Где ты? — только спросил он, когда бессвязный поток иссяк.
Фабрис назвал адрес и отрубился, чтобы потом быть разбуженным стуком в номер. На часах было два ночи. Завтра ему выходить на работу. Он всё ещё был пьян, ему было плохо и он с трудом открыл дверь.
— Боже, Фабрис, я ведь предупреждал тебя насчёт Мари… но неужели всё прошло настолько плохо?
Пьер стоял в дверях, одетый в джинсы и замшевую куртку, и Фабрису показалось, что он никогда ещё не выглядел таким обыкновенным и близким. В интонациях его голоса, выражении лица не было и тени злорадства, надменности, триумфа, злости или раздражения. Только едва уловимая грусть.
Фабрис был потрясён.
— Что ты тут делаешь?
— Я понял по твоему голосу, что завтра ты на работу не выйдешь… — он шагнул в комнату.
Что-то надломилось внутри. Фабрис понимал, что все ещё пьян, очень пьян… его это оправдывало. Он опустился на колени, он плакал, как ребёнок, вцепившись в стоявшего перед ним мужчину, словно ища спасения или, может быть, избавления. Пьер присел на кровать и положил его голову себе на колени. Он жалел его… его никто никогда не жалел.
— Я не могу больше… не могу так жить… ты можешь меня убить, да? — шептал он сдавленно, обхватив его руками за талию. — Убей меня… у меня нет сил…
— Смерть — это не выход, Фабрис. Ты в любой момент можешь выйти из игры, но пока ты жив, ты не проиграешь.
Его голос в темноте звучал непривычно мягко и ласково. Фабрису подумалось, что так тот, возможно, говорил с теми, кого любил. С Ивом, с Мэдисоном… ведь любил же он кого-то? Может быть, он и его любит? По-своему…
Пьер постоянно говорил о любви, а Фабрис не понимал, о чём он. Он никого не любил, не бывал влюблён, ему случалось испытывать только физическое влечение. Даже Мари интересовала его прежде всего с точки зрения тщеславия. Встречаться с моделью казалось престижным.
К чёрту отца… к чёрту Мари… к чёрту всех, кто издевался над ним и ни во что не ставил. Если уж и жить, то на полную. Если и умирать, то во дворце. Если он всё равно никому не нужен, то пусть Пьер заберёт его себе. Пусть сделает ему больно… он этого хочет. Да, хочет! У него будет своя семья…
— Я готов… я хочу… — пробормотал он, давая уложить себя в кровать и заботливо укрыть одеялом. — Только не уходи…
Он хотел, чтобы его пожалели, он сам себя жалел в эту минуту. А Пьер… неужели он может быть так добр? Так чуток, так деликатен, так великодушен? И совсем он не жестокий… как он мог так вообще думать о нём? Он строг, но это из-за его неравнодушия. И Мэдисона больше нет… нет препятствия.
Внезапно Фабрис понял это. Он любит. Любит его. Как это случилось? Наверное, тогда, во время стачки на закрытии клуба. Он защищал, он загораживал его собой не потому, что это было его работой. Он делал это потому, что боялся… боялся потерять. На самом деле боялся. Пьер единственный, кто занимал его мысли, кто вызывал в душе бурю, заставлял метаться, что-то чувствовать. Пусть даже ненависть.
— Спи и завтра отлежись. Я тебе позвоню утром, — Пьер встал и надел куртку, взял ключи и погасил свет.
— Эй… Знаешь, когда это случилось? — Фабрис был уже в полузабытьи. — Когда ты дал мне апельсин… а я его уронил… я не хотел…
— Какой апельсин? Не пойму, о чём ты…
Конечно, он не помнит.
Добрый и злой человек в сером костюме, с бородой. Он подарил ему не просто апельсин. Он подарил ему целый мир.
Я любил его. Я не признался в этом на страницах книги, но я признаюсь в этом тебе, как человеку, который меня понимает. Мне понадобилось три года метаний, ненависти, непонимания и одиночества, чтобы понять это. Когда я пришёл на эту работу, я ненавидел его, он заставил меня узнать меня самого, и я его полюбил. Я не хотел этого. Я знал наверняка, что никогда уже не испытаю такого — я был на дне, и только ненавидя себя, я мог полюбить такого как он. Я желал его власти, желал унижения, этого экстатического чувства страдания. Мы многое можем позволить тем, кто нас понимает. Я не знал себя сам, он узнал обо мне больше и позволил узнать самого себя. Я отдавал себя в руки безумцу. Что мне было терять? Никто меня не любил, а Пьер принял меня. Он выбрал меня, приручил. Я знал, что он будет мучить меня. Но я осознал, что желаю этих мучений. Ведь я и раньше терпел их, но никто за это мне не платил. Он казался мне человеком, подчиниться которому не стыдно — сильным, умным, опытным и гениальным. Да, он был гением. И я знал, что никогда больше не встречу человека, подобного ему. И если был готов умереть, то умереть от его руки. Целовать эту руку, которая бьёт меня, за каждый удар. Он либо уничтожит меня, либо сделает сильнее.
1971
Любовь предполагает, что мы будем разделять с любимым человеком не только радости, но и печали. Но сколько печали может быть в радости Ива! Её безликий оттенок, как прозрачное покрывало окутывает триумф. Никто не видит этой печали, все видят только оглушительный успех модельера, красоту и блеск нарядов, славу и связанные с ней богатства.
Пьер стоял на своём обычном месте — за сценой подиума, за занавесом, выглядывая в зал, где Ив собирал овации. Короткие мгновенья счастья.
Они успешны. Они знамениты. Они богаты и молоды. Говорят, за всё это надо платить.
Иногда Пьеру кажется (хоть он и гонит от себя эти мысли), что с каждой новой коллекцией Ив как будто теряет частичку души. Это удел гениев?
«Или он просто безумен, и я связал свою жизнь с сумасшедшим?» — горький вопрос, который он никому не задаст вслух.
После показа вечеринка для «своих» на специально арендованным теплоходе.
Пьер пробрался сквозь толпу и поймал за руку Саган, которая на ходу надевала своё пальто, направляясь к выходу.
Ив пригласил её, как близкого друга, посадив в первый ряд. А что выкинула эта безумная женщина? Цирковое представление! Мало того, что опоздала, так ещё и устроила личную феерию, поднявшись и прошагав до своего места по подиуму, наравне с оторопевшими моделями.
Ив был в восторге. А Пьер уже видел заголовки газет «Феноменальная Франсуаза Саган вышла на подиум для Ив Сен Лоран».
Ага, вышла, прошла и пошла к выходу. И ни черта не понимая в происходящем. Она даже модой не интересуется.
«Я прихожу посмотреть на красивых девушек, а не на их платья!»
— Кики, подожди!
Франсуаза повернулась к нему. Он едва мог узнать её сегодня. Маленькая писательница спряталась за безупречной укладкой, помадой и тёмными очками от Диор, придававшими ей гламурный и даже какой-то величественный вид. А самое главное — перчатки! Это уже полнейшее безумие. Если бы она надела вместо шарфа крокодила, он бы удивился меньше.
— А, это ты… — она равнодушно окинула его взглядом и выдернула свой локоть.
— Я тебя не узнал сегодня… особенно в свете рампы. Подумал: откуда вышла эта девушка и как прошла на подиум мимо меня? — он улыбнулся. — Уже уходишь?
— Да, я зашла поздравить Ива.
Она хотела снова рвануть к выходу, но Пьер её удержал. Они не виделись наедине с той злополучной поездки в Марокко. Позже он узнал от общих знакомых о её окончательном разрыве с Бобом Уэстхоффом и больнице, где она пролежала несколько недель. Он посылал ей цветы и письмо с извинениями. Да, он погорячился тогда. Был груб. Но год прошёл. Неужели она не простила?
— Подожди… не уходи… ты что, всё ещё злишься? — он понизил голос и по-дружески потрепал её по щеке.
Франсуаза медленно сняла очки и убрала их в футляр, который достала из сумочки. Она была какая-то другая. Он не мог понять… от неё веяло холодом. И этот вид… с каких пор респектабельность стала определением её стиля?
— Пьер, я не злюсь. Я просто не хочу с тобой разговаривать. А так всё хорошо…
— Я же попросил прощение за…
— За то, что назвал меня плесенью? Да, и твои извинения приняты, — ровным голосом ответила она. — Желаю вам всяческих успехов. Ив как всегда бесподобен, а ты грандиозен. Вы прекрасный тандем художника и бизнесмена.
Она вышла на улицу, а он, оторопев на мгновение, выбежал следом. На них сразу же обрушился шум — гудки машин, какая-то музыка, гомон толпы, покидающей помещение.
— Что на тебя нашло? — он развернул её к себе и сжал её плечи, даже немного встряхнул. — Я не хочу ссориться! Ты мне дорога!
Он был растерян, потому что даже не сомневался, что она всё забыла. Кики не злопамятна. Он был не прав в том, что нахамил ей, но ведь она должна понимать ситуацию… И он действительно ценит. Её чувства к нему. Всегда ценил.
— Пьер, мы не ссоримся. Все хорошо. Я правда не злюсь… — она коснулась его плеча рукой, обтянутой лайкрой, и он неожиданно для себя в испуге сжал эту руку, которую захотелось поднести к губам.
— Я думал, ты поедешь с нами на теплоход… поужинать…
— Я на диете. Проводи меня до машины…
Он машинально последовал за ней, к ее мазератти. Возле самой машины их неожиданно подрезал какой-то паппарацци. Выхватив откуда-то подобие диктофона, он сунул его Франсуазе прямо в лицо и заорал на пол-улицы:
— Франсуаза Саган! Скажите, это правда что у вас роман с Бриджит Бардо? Вы попираете традиционные семейные ценности?
Франсуаза отшатнулась в испуге и едва не потеряла равновесие, упав на капот машины. Пьер грубо отпихнул журналиста локтем и обматерил. Тот испарился так же стремительно, как и появился.
— Ты не ушиблась? — он бережно подержал её за локоть.
— Нет… Боже… откуда он взялся?
Она выглядела растерянной и слегка испуганной. Весь этот бутафорский наряд перестал спасать её, величественные чары рассеялись. Перед ним снова стояла беззащитная и одинокая девочка, которая бежала из машины незадачливого кавалера, распустившего руки, бежала от толпы озверевших писак, карауливших её возле отеля, бежала от первого мужа, и всякого, кто пытался ограничить её свободу. Бежала от жизни, думая что бежит вдогонку за ней.
— Поедем… поедем с нами! — он обнял её за плечи.
Она колебалась ещё какое-то время. Пьер сам не понимал, почему ему так важно её присутствие. Так важно знать, что она простила. Потерять её дружбу, её расположение, её привязанность, в конце концов… нет, это ужасно!
—Я отвезу тебя домой потом, и мы поговорим, хорошо? — он взял её за руку, и Франсуаза последовала за ним.
Мир неизбежно меняется.
Эта короткая мысль может выразить больше, чем целое философское сочинение.
Ив смотрит на друзей: они смеются и плачут. Они влюбляются, женятся и расстаются. Сегодня у них есть деньги, а завтра может не быть. Они толкуют о моде, политике, религии и искусстве, но по-настоящему всё это только попытки заполнить внутреннюю пустоту.
Брызги шампанского. Играет музыка, искрятся и переливаются в свете ламп драгоценности.
Его считают дизайнером для богатых буржуа, а он ненавидит богачей. Он ненавидит групповое движение, а его именем называют уже целый клан. Он пытается понять женщину, а не раздеть и выставить напоказ.
Он? Кто он?
Ив с удивлением ловит своё отражение в зеркале. Оно как-то выпукло выделяется там на фоне скользящих силуэтов людей. Высокий, стройный блондин с белом костюме и очках. Почему он себя не узнает?
«Я сам у себя украл славу… я ничего не создавал. Это всё она. Женщина».
Повернув голову, он заметил Пьера, который стоял у стены с бокалом шампанского и разговаривал с Франсуазой. И почему Пьер крутится вокруг неё, как пчела вокруг цветка, целый вечер?
Между ними что-то есть. Он всегда это знал.
Саган поднимает взгляд и неожиданно в упор смотрит на Ива. Он отворачивается.
Он создает идеальную женщину… идеальную, не значит счастливую.
Женщину, с которой он хотел бы быть…?
Франсуаза мягко отстраняет Пьера и отходит в сторону.
…Или женщину, которой он хотел бы быть?
—Не налегай на шампанское, Кику… — тихо произносит Пьер, мимоходом коснувшись его плеча. — Тебя укачает.
Лулу ответила ему улыбкой. У неё нет проблем с морской болезнью, как у бедного Ива. Жаль, что они больше не разговаривают друг с другом. Но это и хорошо. Она так устала слушать его мрачные стенания и чувствовать, как в этой слабой груди бьётся страдание. Он всё ещё верит в какие-то идеалы? Вот эти люди вокруг… его друзья-дегенераты. Развращённые дети. С ними так весело. Они так слабы, они ничего не могут изменить, им страшно и они прикрываются своей свободой и независимостью, как органзой на голое тело.
А вот и её любимый император. Некоронованный Наполеон. Пьер Берже — это имя должно быть высечено на камне! Этот человек хотел быть рождён для великих дел, а живёт лишь ради любви.
«Ах, как же ты не любишь себя… моё чудовище. Но ты единственный из всего этого сброда не потерпишь к себе снисхождения. Твоя гордость однажды превратит твоё сердце в камень. Ты думаешь, что можешь управлять людьми, но ведь ты сам над собой не властен. Ты — идеальное оружие. Как превратить человека в оружие? Нужно найти в душе гордого человека самый потаённый, самый тёмный уголок. Его маленького зверька, испуганного ребёнка. Дать ему заботу, дать ему любовь, дождаться, когда он доверится тебе. А потом отобрать у него всё. И делать ему больно, пока он не озвереет от этой боли настолько, что перестанет соображать. И начнёт думать одними только инстинктами. Его ещё надо подкармливать. Надо бросать ему кость, которую можно глодать… ему будет уже всё равно, кто кормит его. Он уже будет слишком безумен, чтобы искать какую-то истину».
Франсуаза смотрела на пенящиеся волны, облокотившись на парапет лодки. Теплоход шёл стремительно, рассекая воды Сены. Холодный ветер бросал брызги в лицо. И кому вообще могло прийти в голову устраивать речную прогулку в марте? Вода в Сене чёрная, как чернила. И пахнет холодом и сыростью. По этой причине Франсуаза не любит городские реки. Они мрачные и несчастные, как и жители городов, которые они омывают. Заточённые в камень, как и люди, заточённые в маленький мирок их квартиры, в которую вынуждены возвращаться.
Она любит море именно поэтому. Оно дальше от людей.
Франсуаза закуталась в шерстяную шаль, подумав мимолётом, что чёрный цвет её старит, и она это знает, но всё равно носит его. Иногда бывают такие минуты, когда тебе безразлично, как ты выглядишь, и поэтому ты выглядишь хорошо.
Пьер ведёт себя сегодня, как последний дурак. Пытается загладить вину? Он никогда не умел это делать. Эти неловкие попытки за ней ухаживать сегодня весь вечер… от них просто зубы сводит. Когда он стал таким? Суетливым, фальшивым, крикливым, циничным? Жак бы сказал, что он всегда был таким. Но это неправда. У него было сердце. И это было самое большое и чудесное сердце, какое она знала. За это она его и полюбила. Если человек может измельчать, то, может, потому, что у него измельчало сердце? Или стало биться в другом ритме.
Пьер как будто играет какую-то пьесу и никак не может определиться с жанром — драма или комедия? И пытается найти что-то среднее, не уходить в крайности. В итоге получается просто плохая игра. Только вот перед ней зачем всё это разыгрывать? Изображать участие, проявлять внимание.
Он её не любит, нет. Он и не может её любить. Но никак не может определиться с собственным отношением к этому факту. То он бравирует этим, то как будто чувствует вину. Достаточно вспомнить их тройственный союз с Бернаром. Он упорно держался за факт существования их пары. Бывает такое… пары уже, может быть, даже нет, любви нет, а факт её прошлого существования остаётся. И ты держишься за этот факт. С Ивом будет то же самое. Нельзя столько вложить и ни на что не рассчитывать.
— Вы играете в карты? — женский голос сзади заставил Франсуазу вздрогнуть.
— Что, простите?
Пегги Рош. Высокая брюнетка в ярко-красном жакете, с крупной ниткой бус на шее, с улыбкой протягивала ей руку. Бывшая модель и ныне модный критик и даже дизайнер. Франсуаза в недоумении смотрела на эту руку, пока не сообразила, что это приветствие, и пожала её.
— Не помешаю?
— Нет, я всё равно собиралась уходить… — Франсуаза почему-то смутилась. Она вспомнила этот пристальный взгляд, которым Пегги смотрела на неё сегодня весь вечер.
— Ох, нет, останьтесь! Я давно хотела с вами познакомиться! — воскликнула брюнетка. — Вы сегодня на показе произвели фурор.
— Я надеюсь, что всё же не такой, как Ив, — улыбнулась Саган.
Она вытащила из сумочки пачку сигарет и не успела достать одну из них, как Пегги уже щёлкнула зажигалкой. Огонёк слегка коснулся жаром лица, и она отодвинулась. Пегги чуть не подпалила ей челку.
— Я давно за вами наблюдаю… —продолжила та, спокойно опираясь на парапет спиной и скрестив ноги.
— Неужели?
— Быть писателем… хотела бы я иметь такой талант!
— Да, я бы тоже не отказалась. — Неожиданно для себя выпалила Франсуаза и поймала изумлённый взгляд, который через секунду продолжил смех.
—Вы давно знаете Пьера? Невыносимый человек! И пяти минут не могу находиться в его обществе. Неискренний… непорядочный, гневливый! А знаете, чем он занимается сейчас? Я чуть не умерла со смеху… играет в армрестлинг с Лагерфельдом! Надо было видеть их лица! — Пегги смеялась легко, заразительно, и Франсуаза моментально увидела этот смех в виде десятков переливающихся перламутровых бусинок. — Карл такой говорит «осторожнее, Пьер, я качаюсь!» А Пьер ему в ответ «спасибо, что предупредил… ну я-то пока вполне твердо стою на ногах!» О Боже… они оба уже выпили океан! — она неожиданно перестала смеяться и посмотрела на Франсуазу. — У вас такой взгляд… ну и ну…
— При первой встрече Пьер рукой потушил галстук Карла, который поджёг нечаянно Бернар Бюффе…
— Серьёзно? Это очень интересно! — Пегги подалась вперёд, ближе к ней, и Франсуаза неожиданно поняла, что та пьяна.
Господи, она, кажется, умудрилась одна остаться трезвой на лодке с пьяными людьми! Такое с ней впервые.
— Вы знаете… эти вечеринки на яхтах… у них есть недостаток… с них нельзя взять и уйти.
— Ну что вы… вы могли бы пуститься вплавь, если бы захотели, я уверена!
— Рада была познакомиться, Пегги, — Франсуаза выбросила окурок за борт.
— А потом её стошнило за борт. — Франсуаза сполоснула руки и выключила воду. — Мы сошлись на том, что морская болезнь — это ужасно.
Стоявший за её спиной в отражении Пьер, подошёл и обнял её за плечи, положив подбородок на плечо. Они причаливали и лодку качнуло.
«Я могла бы этим воспользоваться… но кажется, это тебе нужно сегодня чьё-то плечо…»
Пьер смотрел ей в глаза. Было странно видеть этот немного расфокусированный взгляд напротив. Сегодня все смотрели такими глазами. А она будто гляделась в кривое зеркало.
— Было бы намного хуже, если бы Пегги стошнило на тебя, — он поправил бретельку её платья и как бы невзначай погладил пальцем кожу на плече. — Но, по крайней мере, тебе не было скучно.
Неожиданно она поняла как-то особенно ясно, что ему уже сорок. А ей тридцать шесть. И вроде бы, многое уже сделано, а кажется, что не сделано ничего. Она всегда старалась жить так, как хотелось ей. В гармонии, в любви. Пьер как будто имеет те же идеалы, но у них всё выходит по-разному. Наверное, это потому, что он мужчина, а она женщина. И они не созданы понимать друг друга.
«Всё-таки хорошо, что мы не поженились. А если бы я родила от него? Страшно представить… он бы наверняка мог отобрать у меня ребенка… он бы мог…»
На палубе было шумно — опьяневшие и укачанные гости сходили на берег. А Франсуаза просто подумала, что вот сейчас, в этот момент они прощаются. Давно пора проститься. Почти двадцать лет прошло. Сколько можно таскать за собой эту неподъёмную глыбу юношеской безответной любви? Какой ужас, что прошло столько лет, а она и не заметила. Она дважды почти умерла за это время. И каждый раз возвращалась в жизнь с надеждой, что всё можно начать сначала.
Но ей пора отпустить… саму себя. Признать своё отчаянное положение. Она столько времени его не признавала.
«Неискренний… непорядочный…»—звучат в ушах слова Пегги Рош. Ей неприятно слышать о нём такое. Хоть ей доводилось слышать о друзьях нечто и похуже…
—Я посажу тебя на такси.
Франсуаза обняла его. Пьер как-то застыл на мгновение, будто заснул, а потом, очнувшись, обнял её в ответ. Ей сразу стало как-то теплее, спокойнее, но это было мгновение. Она вспомнила опять, как поцеловала его в шутку, в Ницце… а он подумал, что всерьёз.
«Я притворилась мёртвой, чтобы ты меня оживил… Не надо было так шутить. Не надо было играть в эти игры и ставить тебя в такое положение. И возлагать на тебя такую ответственность — быть первым мужчиной. Ведь для кого угодно другого — это ерунда. А для тебя это навсегда останется ещё одним существующим фактом. Ты пытаешься быть честным и одновременно ответственным. Так не получится».
Франсуаза немного отодвинулась и аккуратно поцеловала его в щёку. Он улыбнулся. Наверное, боялся, что она поцелует в губы и придется же ему отвечать. Но целоваться в туалете даже очень старым друзьям — как-то пошло.
— Не надо меня провожать… до могилы… — пробормотала она, отпуская его и направившись к лестнице, ведущей наверх.
Пьеру показалось, что он ослышался.
— Ты не видел Ива? — Пьер удержал Франсуа за руку. Вся компания высадилась возле причала. Все были пьяными и весёлыми, говорили на повышенных тонах и явно были не против продолжить вечер.
— Нет, но, по-моему они с Бетти что-то говорили о своих планах пойти в Семёрку… — голос мужчины звучал удручённо.
Пьер был в ярости. На этот раз злился он на себя. Он не следил за Ивом на теплоходе, потому что, как дурак, весь вечер обхаживал Франсуазу. Какого рожна ему это понадобилось? А потом ещё Карл…
Пьер бросил взгляд в сторону Лагерфельда, который стоял в обнимку с Пегги Рош. Кстати, Саган тоже куда-то исчезла, он не заметил, как она отделилась от остальных и уехала.
В какой момент он потерял Ива из виду?
«Это было бегство? От кого? От меня?»
Ив и слова ему не сказал о своих планах. И как он вообще умудрился ускользнуть незамеченным? Ха… как! Да пока он изображал политес, провожал каждого с судна, расплачивался с администратором…
— Что, потерял свою звезду ненаглядную? — к нему подошёл, ухмыляясь, Карл. — Я их видел… они с Катру запрыгивали в такси. Я ещё удивился, куда они так торопились.
— И ты их не остановил?!
— А должен был? — в свою очередь ответил тот.
— Ив только недавно пришел в норму и бросил пить! Где мне теперь его искать? — в отчаянии воскликнул Пьер.
— Париж город большой… зачем вообще его искать? Придёт сам, куда он денется. Проголодается… или замёрзнет… — Карл засмеялся.
Почему-то тот пребывал в отличном настроении, что Пьера бесило ещё больше.
— Вот что, не кипятись. Пойдём, выпьем по стаканчику… расслабься. Тебе, по крайней мере, не надо за ним присматривать в ближайший час.
«Радуется, что с Ивом что-то не так. А он стоит тут, как школьник, которого девчонка продинамила…»
— Пошли, — неожиданно сам для себя отозвался Пьер. — Здесь неподалеку есть бар, кажется… может быть, они там?
— Зачем бар? Пошли ко мне домой. Отсюда пятнадцать минут пешком.
Услышав это предложение, Пьер едва не раскрыл рот от удивления. Карл устраивает вечеринки, но давно никого не приглашает к себе домой. Они с Ивом даже шутили по поводу коллекции человеческих скальпов и оружия, которую тот хранит в квартире. А уж тем более в такой момент это предложение выглядело неожиданным.
—Ладно, согласен, Ив туда вряд ли нагрянет, но зато у меня есть кубинский ром пятнадцатилетней выдержки…— Лагерфельд засмеялся. — Или ты хочешь бродить по ночным улицам и искать его? Тогда я не удивляюсь, если он прячется от тебя…
Пьер подумал, что действительно не обязан разыскивать Ива каждый раз, когда того потянет на приключения. Но возвращаться и ждать его возвращения в пустой квартире — это явно не то, чем хочется закончить вечер.
Ну и, сказать по правде, ему просто было интересно попасть к Лагерфельду домой. Вряд ли такая возможность ещё представится в ближайшее время.
