Глава 5
4 июля 2024 г., 20:44
А Карл не соврал — ром действительно оказался отличный.
Пьер с любопытством рассматривал новую квартиру Лагерфельда. Больше всего обращал на себя внимание белый рояль в гостиной, который занимал львиную долю помещения и царственно возвышался прямо по центру комнаты. На одной стене висела коллекция африканских масок довольно жуткого вида, а противоположную почти полностью занимала огромная зеркальная панель. Стола не было, его заменяла столешница, разделявшая комнату на две части — гостиную и зону отдыха, где книги, журналы, пластинки — всё, вплоть до салфеток, было аккуратно разложено по своим местам.
«Маньяк», — подумал про себя Пьер.
Особенно его позабавило большое кресло, обитое светлой кожей, с мощными подлокотниками и высокой спинкой, напоминающее трон.
— А где библиотека? — поинтересовался он, вспомнив, что Лагерфельд, как и он сам, был страстным библиофилом.
— Здесь не всё. Основная часть в спальне. — Пауза. — Хочешь посмотреть?
Пьер приподнял брови.
—Твою спальню? Спасибо, воздержусь.
— Мне это неинтересно, но, если ты хочешь, мы можем поговорить об Иве. Я понимаю, что ты предпочёл бы бегать по Парижу в его поисках… но можем просто поговорить.
Это было сказано с таким явным сарказмом, что Пьер не счёл нужным ему отвечать. При этом он действительно испытывал какой-то соблазн и даже потребность поговорить с ним. Тот факт, что Карл ему не нравился, отчего-то придавал ему в глазах Пьера надёжность. Карл не из тех, кто болтает лишнего, и он не станет ему врать и льстить. Он как будто бы какая-то часть его самого. Сомневающаяся часть, чей суровый голос он всегда заглушает.
— С ним происходят странные вещи.
— С Ивом всегда происходят странные вещи. Но ты так же знаешь мой взгляд на многое, поэтому не жди от меня поддержки там, где я с ней не согласен.
— Мне не нужна твоя поддержка, — отрезал Пьер. — Я хочу ему помочь. Кажется, я единственный, потому что все его друзья эгоистично думают только о себе!
—Эгоистично? Ив не изменится. Я его знаю. Нет такого человека, ради которого он бы стал что-то менять. Он избалован и эгоистичен. Я тоже эгоист. Но избалованный эгоист — это намного серьёзнее.
—По-твоему, мне надо его бросить? Вот теперь? Ему становится хуже, а я должен его бросить? — возмущённо ответил Пьер.
—Я этого не говорил. Заметь, это твои слова. — Карл приподнял брови, как будто в насмешку, а потом добавил с неожиданно мелькнувшим раздражением. — С чего вы все взяли, что Ив пропадет?
—Всё! Не будем больше об этом…
Нет, с Карлом говорить бесполезно. Он вовсе не понимает их жизни, образа мыслей, их чувств. Он думает, что они с Ивом, их пара заслуживает сочувствия? Бедняга…
Они выпили ещё. Пьер думал, что Карл для него — загадка. Его коллекции пользуются успехом, но он не открывает свой дом моды. Он устраивает грандиозные вечеринки, о которых гудит весь Париж, и при этом живёт в одиночестве. Он выглядит как чертов мрачный фрик, а дома у него лирические кружева и бахрома на скатерти. Он скрывает свою личную жизнь и ничего не известно о его любовниках или любовницах. Даже Ив ничего об этом не знает.
Пьер чувствует раздражение, потому что не может его раскусить. Карл умён, прекрасно образован, и — чего греха таить! — он талантлив. Но Пьер не понимал его подходов к работе, хотя их двоих часто сравнивали. Нет, у него с Карлом ничего общего. Им движет чувство, он занимается бизнесом, потому что это нужно Иву. А что движет Карлом?
Вдохновение? Он относится к своей работе как к ремеслу, сравнивая работу модельера с работой всякого другого человека. Он смеётся над вдохновением. Он насмехается над всем, что кажется Пьеру важным и имеющим значение. Можно бы было сказать, что Карл всем своим видом его провоцировал… вот только на что?
— Хочешь, я скажу тебе, что я НА САМОМ ДЕЛЕ думаю.? — Пьер резко остановился, и Карл врезался в него, едва не упав.
Они оба шли по улице, потому что Пьер почувствовал довольно сильную потребность «проветриться» после того, как опустела литровая бутылка рома в гостиной, а африканские маски начали подозрительно манить снять их со стены и нацепить на лицо. Карл даже сел, чтобы что-то сыграть на рояле.
— Мне это не очень интересно, но если ты хочешь… — Карл демонстративно поклонился.
Пьер вдруг ощутил вызывающий подъём, его охватила эйфория. Он смотрел на Карла, и ему страстно хотелось поделиться чем-то важным, понять его и самому что-то донести, изменить.
— Ты смеёшься надо мной… над нашими отношениями с Ивом… но! Почему? Потому что ты сам боишься… ты боишься… привязанностей! Ты боишься человеческих чувств! — Пьер с силой ткнул его в грудь пальцем. — Ты! Такой скрытный… такой недоверчивый… ты что-то скрываешь за этим цинизмом! Тебе кто-то разбил сердце… или вроде того?
Карл мгновение смотрел на него, не мигая, а потом расхохотался. Он смеялся громко, на всю улицу.
— Тебе проще придумать какую-то драматичную историю про моё разбитое сердце, чем признать, что есть люди, которым всё это просто не нужно… которые могут быть счастливы иначе?
— Не нужно? — Пьер остановился и пристально посмотрел на него. Он ожидал и увидел это — как Карл отвёл глаза. — Не нужно никого любить?
Так странно они выглядели, должно быть — двое пьяных мужчин посреди улицы, смеются, что-то выкрикивают. Спорят о любви. И с кем он спорит? С Карлом! И удивительно даже не то, что Пьер вообще до этого ни разу не видел Лагерфельда в таком состоянии, а то, что он, сам того не подозревая, кажется, нащупал, задел ту струну, которая превращает звучание его жизни из жизни человека-машины, в просто человека.
— Не надо смотреть на меня с таким состраданием, Пьер. В моей жизни есть любовь. Просто у нас с тобой разное к ней отношение. Тебе нужно… — он шагнул навстречу, невольно вынуждая его отступить к бордюру. — Тебе нужно… обладать! Властвовать! Борьба… физиология… а мне… мне просто достаточно моих чувств… мыслей… мне не нужно… присутствие! Мне не обязательно физически иметь… кого-то…
—Я понял про тебя и твоих воображаемых любовников, — Пьер хохотнул, и как раз в этот момент Карл, зацепив ногой бордюр, всё-таки упал на асфальт. Он протянул ему руку, помогая подняться. — Ты как, не ушибся?
—Нет! — Карл сбросил его руки с какой-то детской обидой. Кажется, он сам не знал, что делать с собой в таком состоянии. Пьеру даже стало его жаль. Но он моментально вспомнил, почему напился сам. Почему вообще проводит эту ночь в компании Лагерфельда. Возможно, он сам чему-то такому завидует.
Не обладать… не властвовать… не иметь…
«Не страдать?»
Каким-то образом они вышли на другую улицу, где вывески ночных клубов завлекали мерцанием неона, а группы людей — мужчин и женщин с сигаретой в руках сменяли друг друга возле входа. Ночной Париж изменился. Пьер с изумлением обнаружил, что не может никак встроиться в новую картинку. Между ним и его юностью пролегли километры. Он может пойти в любой из этих клубов, но не станет там своим. Не сможет уже провалиться в бездну пьяного беспамятства и лихорадочной безрассудности, которая открывает, распахивает двери в мир. Это новое поколение сумасшедших, плывущее в море синтетических наркотиков, пластика, люрекса. Грохот безумия, которое в самом себе ищет повод и причину сойти с ума. Время несётся с ужасающей скоростью. К прогрессу? Ради чего? Чтобы превратить человека в сытую свинью с функциями? Лучше умереть…
—Карл, ты человек-функция! — воскликнул Пьер. — За такими как ты будущее.
— А ты человек-дерьмо… — пробормотал тот, пихая его локтем в бок. — Зайдем в туалет?
Они зашли в первое попавшееся заведение, и Пьер едва не оглох от обрушившейся музыкальной какофонии. Воздух был сырым от частого дыхания танцующей толпы, и даже дышать им было противно. Карл стал протискиваться сквозь толпу к туалету, одна мысль о котором здесь уже навевала тошноту.
— Воды налей, — обратился Пьер к бармену, молоденькому пареньку в гавайской рубашке.
— Так нельзя. Закажи выпить — налью.
Пьер кинул несколько бумажек на стол. Больше всего ему хотелось просто положить голову на поверхность стола и заснуть. Он бы уснул сейчас даже под этот чудовищный грохот.
Вернувшийся немного бледный Карл облокотился на стойку и бросил бармену:
— Воды!
Тот скептически посмотрел на них и усмехнулся. Карл наклонился и проорал на ухо Пьеру:
— Он думает, не зашли ли мы сюда по дороге в дом престарелых?
Пьер недоумённо нахмурился и пожал плечами. Старый? Он? Он не чувствует возраста. Какой возраст в тридцать девять лет? Он бы даже потанцевал, если бы его так не клонило в сон. Карл хотел присесть за барную стойку, но промахнулся мимо сиденья и чуть не упал. Это было очень смешно, и Пьер засмеялся.
— Ладно… теперь я понимаю, почему ты не почти не пьёшь.
Карл неожиданно посмотрел не на него, а куда-то в сторону. Увидев выражение его лица, Пьер невольно повернулся и посмотрел туда же. Сначала он не увидел ничего, кроме толпы танцующих в синеватом тумане людей.
— Ладно, пошли… —Карл выпрямился, как-то разом взбодрившись и ухватил его за локоть.
Слишком поздно. Он уже увидел.
Пьер сначала просто остолбенел, когда узнал в одном из танцующих мужчин Ива, а потом сознание просто меняло картинки в голове.
Вот он, расталкивая толпу, спешит к нему, обрадованный, и только подойдя ближе, видит, что Ив не один. Двое парней рядом, но на них он просто не обратил внимание. Один из них возникает за спиной Ива, и его рука, покрытая татуировкой, обхватывает талию жестом, от которого Пьера передёргивает в исступлении. Всего пять секунд времени, чтобы понять происходящее.
Ив видит его. Пьер это знает. Он знает так же этот стеклянный, пустой взгляд. Который как рентген сканирует его, считывая информацию о появлении нового объекта в поле зрения. Который позволяет распознать, но не почувствовать.
—Ив! — он отталкивает одного из парней и хватает его за руку. — Ив!
Слишком шумно, чтобы имело смысл кричать. Ему просто надо выцепить, вытащить его отсюда. И, конечно, Ив понимает это.
—Эй… чего надо? — один из ребят наступает на него, недовольный и Пьер видит, что он абсолютно обдолбан, и даже расширенные зрачки его глаз кажутся неподвижными стеклянными шариками.
Музыка перекрывает всё, но обрывки фразы он услышал. Услышал, как Ив крикнул:
—Я его не знаю! Какой-то придурок…
Он не помнил себя. Просто рванул вперед, готовый схватить его, и был остановлен неожиданно крепким обручем рук, которые поволокли его в сторону. В мозг, как кинжал врезалась только одна фраза, которую шептали, а может, кричали ему на ухо: «Не позорься!»
Едва они очутились на улице, Лагерфельд прижал его к стене у двери, упрямо и жёстко. Пьер оттолкнул его. Он ненавидел его. В это мгновение именно Карла он ненавидел.
— Это бессмыленно, Пьер! Их двое! Что ты хотел сделать? Драку устроить? — крикнул тот. — Ты не можешь увести его силой!
Двое. Ив с двумя незнакомыми парнями танцует в ночном клубе и кричит, что не знает его.
Пьер словно очнулся ото сна. Вот улица, небо светлеет на востоке. Проехавшее такси разбрызгивает грязь. Они стоят возле клуба, куда зашли совершенно случайно… И Ив, ЕГО Ив там. Отворачивается от него и говорит «эй, я тебя не знаю».
«Вали, Пьер, я тебя не знаю».
Или нет.
«Не хочу тебя знать, Пьер, ты мне надоел. Отстань от меня и не мешай мне тереться о других мужиков».
«Я не знаю его… что это за маленький смешной человек? Что ему надо? Ему же почти сорок, и он пьёт воду вместо виски, потому что уже ни на что не годен…»
— Пьер, куда ты собрался? — слышит он в спину крик Лагерфельда.
Мужчина остановился, поняв, что направился куда-то по улице и даже не понял это. Такое унижение. И перед кем… перед Карлом, которого он убеждал в том, как это хорошо — кого-то любить! Вот он, со своими взглядами, весь в дерьме с ног до головы.
— Пойдём, переночуешь у меня, если хочешь.
В этом что-то нелогичное. Словно Будда бы объявил войну. Почему Карл поддержал его? А не остался с Ивом? Ведь они не друзья… они скорее соперники…
— Я весь этот грёбаный вечер устроил для него! Всё для него!!! А он сказал, что меня не знает! —Это вырвалось в отчаянии. — Он ненормальный! Он просто больной!
— Я понимаю.
Карл серьёзен. Он как будто бы протрезвел окончательно и стоит, напряжённо сжимая кулаки. На лбу испарина. Скорбный взгляд. Но нет-нет, и Пьеру чудится, что где-то там, в глубине рвется наружу улыбка. Триумфальная, злорадная. Пьеру хочется разбить ему лицо. Карл затащил его в этот бар. Карл рад его унижению.
— Я домой. Пока. — Пьер развернулся и быстрым шагом направился прочь.
***
— Моя жизнь летит к чертям. А я как будто смотрю со стороны на это падение, как в замедленной съёмке… словно всё это происходит не со мной. Словно это не моя жизнь. — Ив сидел в своем рабочем кабинете, задумчиво подперев подбородок ладонью. Четверг. Ему кажется, что он сидит так с понедельника. И ничего не изменилось. Девственно-чистый лист бумаги одиноко лежит перед ним на рабочем столе. Ив ненавидит этот лист, такой белый и равнодушный. Такой же, как он сам. Он пуст. Совершенно. Нечто в нём, что не имеет названия, рисует свои картины и сюжеты, а потом выбрасывает их в мусорную корзину памяти, а он, вернувшись к реальности, снова «обнулён». И у него нет сил сопротивляться этому и «рисовать» свою жизнь самому. — Вы всё ещё не разговариваете? — грустно поинтересовалась Лулу де ля Фалез. — Пьер со мной не разговаривает. — Ив печально улыбнулся. — Я даже не знаю, где он сейчас живёт. А на работе мы почти не пересекаемся. Он избегает меня. — Ив, ну вы ведь уже ссорились раньше. Всё наладится. — Она взяла его за руку. Ты же знаешь Пьера. Он отойдёт. Как объяснить ей, что совсем не то его волнует? Он не хочет расстраивать подругу. Лулу испытывает какой-то детский восторг по отношению к их паре. Она говорила, что не знает ни одной другой такой, которая была бы вместе так долго и сохранила бы чувства. О да, чувства они сохранили. Вот только какие это чувства? Пьер на что-то обиделся и ушёл. Ив даже не пытался его разыскать. Он уходил и раньше — хлопал дверью и орал, что ему всё надоело. Но так надолго — впервые. Ив гадал: что же он такого сделал? Не пришёл ночевать? Уже не важно. Он был даже рад, что так получилось… неделя без Пьера. Это ужасно так думать. Но он очень устал. От всего. От Пьера, от работы, от своей жизни, которая ему не принадлежит. Он очень болен, наверное. Вот только у его болезни нет названия. Нет диагноза. Его жизнь забирает себе то, что он считал плодом своего воображения. Он исчезает. Теперь на ночь он пьёт сильнодействующее снотворное, чтобы усыпить её. Лулу часто приходит по ночам. Но может появиться и днём. Он не знает, как это происходит. Теперь не знает. Она манипулирует окружающими, и самое ужасное, что никто не замечает подмены. «Даже Пьер… — Это мысль причиняла невыносимую боль. — Он даже не знает, от кого он ушёл на самом деле…» —Я написал ему письмо. Больше я ничего не буду делать. — Ив смотрел на соседнюю стену, где висели цветные постеры. Мирей Матье. Далида. Катрин Денёв. Женские лица и силуэты сливаются в воображении… интересно, как выглядит Лулу? «Если бы все знали, кто рисует эти эскизы… кто на самом деле гений. Кто из нас вор? Я или она? Я ворую её рисунки, а она — моё время и мою жизнь». Ив знал, чего все так боятся. Если они с Пьером расстанутся, то кто будет здесь всем заниматься? Что будет с домом? Здесь все, от а и до я, бегут к месье Берже, если начинаются проблемы. Будь это напившаяся модель, некачественная доставка или чёртов сломавшийся унитаз. —Ты знаешь… временами я не чувствую абсолютно ничего. Мне безразлично — примут мою коллекцию или нет. Не важно, что подумают… не важно, вернётся Пьер или нет. —Ив… Лулу обернулась, а он поднял глаза. Пьер стоял в дверях его кабинета. Девушка быстро встала и выскользнула из комнаты, закрыв за собой двери. Ив встал. Они смотрели друг на друга и молчали. «Раз ты пришёл, ты и заговаривай…» — Я прочитал твоё письмо. — Пьер подошёл и положил сложенный листок на стол. — Ив. Ты действительно думаешь, что это похоже на извинения? — Я не извинялся, — тихо ответил он. — Я не могу просить прощения за то, чего не помню. —Хах! — нервный смешок. — Удобная у тебя позиция. «Я не помню, я не виноват!» Ты хочешь уйти от ответственности, как обычно. Ты помнишь, что говорил тебе врач? Ив молча слушал эту суровую отповедь. По крайней мере, Пьер снова говорил с ним. Уже неплохо. Ив любил, когда тот злился. Ему нравилось потом обезоружить его нежностью. Но сейчас никакой нежности он не испытывал, только печаль и усталость. Но Пьеру об этом знать необязательно. — Ты хочешь расстаться? — Ив пошёл напролом. Пьер замолчал. Было видно, как напряглось его тело под глухо застёгнутым костюмом, словно он сам себя хотел застегнуть на все пуговицы. Застегнуть все эмоции, все чувства. А хватит ли смелости? — А ты? Чего ты хочешь? Ив подошёл ближе, он чувствовал скорбь. По счастливому прошлому, которое (он просто знал это) безнадёжно для них потеряно. — Самое трудное, что я не знаю, как жить без тебя… — он подобрал эти слова, потому что они хотя бы были правдой. — Я виноват, наверное, в том, что не оправдываю твоих ожиданий. Но я не могу дать тебе больше, не потому что не хочу. Просто во мне и так почти ничего не осталось… О, этот взгляд… сколько в нём муки! Пьер страдает. Как чудесно, когда он страдает! Ив неожиданно ощутил странный прилив сил. Он возвышался над ним с высоты своего роста. Он ни о чём не молил, он знал, что всё в его руках. Пьер принадлежит ему, пока есть его любовь. А это капитал, который даёт безграничные права… «Хоть что-то в моей власти… ещё осталось…» Пьер охнул, когда он опустился перед ним на колени, обнимая, и уткнувшись лицом в живот. Хотел отскочить в сторону, но поздно — его уже держали цепкие руки. Ив вздохнул, вложив в этот вздох всё отчаянье, всю усталость. Он не мог говорить… объяснять. — Ив, поднимайся! Ты с ума сошёл! А если кто-то зайдёт. — И что? Мне не стыдно… Я могу стоять перед тобой на коленях сколько угодно. — Зачем ты… — голос Пьера дрогнул, а Ив улыбнулся, закрыв глаза. — Зачем ты так поступаешь со мной? Иногда мне кажется, у тебя нет сердца. Совсем. — Это правда, — Ив поднял голову, и Пьер коснулся его лица, проводя по лбу и зарываясь в густые волосы. — У меня нет сердца. Я доверил его тебе. Пьер тает. Его взгляд взволнован, если расстегнуть пуговицы пиджака и приложить руку к груди, то можно было бы услышать, как часто и сильно бьётся его сердце. Иву и радостно и грустно. Он так хорошо знает его, и эту чувствительность к красивым высказываниям. Их, конечно, ещё надо будет подкрепить. Пьер сам даст ему повод. Он собственно уже его победил. Отныне и в ближайшее время, дом моды может спать спокойно. Ив поднялся с колен и отошёл, бросив в его сторону загадочный взгляд. — Возвращайся домой… И он вернулся. В глубине души Пьер знал, что его уход был ничем иным, как попыткой припугнуть Ива. Хоть как-то вернуть его к реальности. Тревожно и волнительно было поворачивать ключ в замке, заходить в их квартиру, ставить на пол чемодан, словно самого себя возвращая вместе с вещами, как вещь. Ив встречает его в дверях комнаты, прислонившись к косяку. Специально или нет, но он выглядит так по-домашнему мило в простой рубашке, жилете и джинсах. Чуть влажные после душа волосы зачёсаны назад, открывая лицо, совсем как в юности. Он сама скромность. Ждёт его как бы невзначай. По крайней мере, Пьеру хочется так думать. Что Ив его всё-таки ещё ждёт. Первая неловкость сменяется решимостью. Нет, всё не так-то просто. Он не закроет глаза на всё, что произошло. Пьер молча берёт чемодан и идёт в свою комнату. «Конечно, он так не сдастся. Нужно соблюсти все формальности уязвлённой гордости». Ив спокойно наблюдает, как Пьер отграничивает свою территорию. Никаких нежностей, никаких прощений. Он даёт ему время привыкнуть к отступлению. Они снова делят одну крышу над головой, но пока ещё не постель. Пьер хочет повысить цену? Почему бы и нет. Три дня холодной невозмутимости. Ив ведёт себя идеально. Ни капли спиртного, ни одной таблетки. Он пьёт кофе, читает журналы и курит на кухне по утрам. Они желают друг другу доброго утра и спокойной ночи, и Ив старательно прячет глаза, когда как бы случайно выходит из душа в распахнутом халате и проходит мимо его комнаты. Они обмениваются рабочими репликами. Пьер позволяет себе шутить и сам смеётся его шуткам. Они общаются, как добрые друзья, но он по-прежнему напрягается, когда Ив дотрагивается до него, хотя ведь это очевидно, что ему приятно. А Иву даже нравится эта игра, она разбавляет скуку. Он сообщает друзьям, что они помирились. Всё к этому придёт рано или поздно. Четыре дня идиллии, на пятый день Ив возвращается домой в четыре утра. Пьер не спит — Ив ловит его взгляд, полный негодования, и отворачивается, чтобы уйти в свою комнату. — Где тебя носило? — Пьер идёт за ним. — Гулял с Бетти и… ещё парой знакомых. «Парой знакомых? Он что, издевается над ним?» —Ты просил меня вернуться и я вернулся. Зачем? Ради чего? Чтобы ты не приходил домой ночевать? Так, может быть, мне лучше снова уйти? Ив спокоен. Он неспеша расстёгивает рубашку, стоя перед зеркалом и отвечает, глядя в отражение Пьера за своей спиной. — Я не знаю, зачем ты вернулся. Чтобы игнорировать меня? Дома ты со мной почти не разговариваешь. Ты спишь в соседней комнате, но с таким же успехом мог бы спать и в другом городе. — Ну, тебе видимо есть с кем поговорить и провести время… — Пьеру хочется схватить что-нибудь потяжелее и запустить Иву в голову. — Ты сам так решил меня наказать. — Ив развернулся к нему. В тёплом свете настольной лампы его кожа кажется медового цвета. Эта невозмутимо-насмешливая поза, голос, сам его наглый, полураздетый вид ранят и вызывают желание обладать. Наверное ему повезло хотя бы в том, что не нужно задаваться вопросом: любит ли он Ива или нет. Он любит. Это чувство так глубоко вросло в него, проникло в каждую клеточку тела, что нет никакой возможности изгнать его, как что-то инородное. Пьер развернулся и вышел из его комнаты. И через секунду вошёл туда вновь, объятый яростью и желанием, чтобы сделать хоть что-то… Чтобы напомнить Иву, кто он, и что своей роли никому он не отдавал. «Ну вот… наконец-то». Ив закрыл глаза, позволив прижать себя к стене. Несколько мгновений полнейшей покорности терзающим его жадно поцелуям и рукам, срывающим рубашку, рукам, от прикосновения которых он сам моментально завёлся. Пьер трогает его так, как может только он — уверенно, властно и вместе с этим бережно. Так трогают бесконечно любимую и дорогую сердцу вещь, свою собственность. О да, он его бесценное сокровище, его клад, и Пьер, такой щедрый, когда дело касается денег, становится до одури жадным, когда к его кладу прикасаются другие. «Только бы не сейчас… только не сейчас потерять сознание… потерять его…» На мгновение Пьер останавливается, его хватка слабеет, он заглядывает Иву в глаза, будто с опаской. Он боится встретить вновь этот колючий взгляд, который будто бы воздвигает между их не телами, но душами стену. Но в глазах Ива он видит только счастье и ещё немного детского восторга, от того, что его манипуляция удалась. Он не встречает сопротивления, и его жёсткость постепенно слабеет, сменяясь нежностью. Ив увлекает его за собой на широкую постель и Пьер тянется за ним, опьянённый страстью, которая всегда порабощает его разум и волю. — Ты мой… ты только мой… — он с силой сжимает его лицо в своих руках, произнося эти слова как приговор. — Скажи, что ты мой! — Я твой… — Ив закрывает глаза, его губы улыбаются. Они оба знают, кто в этой бесконечной игре человеческих чувств на самом деле ведущий, а кто ведомый. Пьер осыпает его поцелуями, сейчас они существуют только друг для друга, и если бы это могло быть так навечно. Если бы Ив, которого он создал для всех, для этого величия и богатства, мог бы принадлежать только ему… Нет, не только тело… об этом он и не мечтает. Если бы он мог заглянуть в самые потаённые уголки и найти там для себя местечко. Что, в конце концов, он сделал? Он сам выкопал могилу для их счастья. Как долго он шёл к тому, чтобы пробить стену недоверия и страха, чтобы подтолкнуть Ива раскрыться, отдаться ему по-настоящему. Он может всегда быть рядом, он готов лелеять это сердце, которое тот однажды вверил ему. Он, не верящий в клятвы, готов пообещать вечно любить его. Вечно защищать. Он упивается стонами Ива, такими бесстыдными и такими возбуждающими. Ради этих мгновений наслаждения от примирения стоит терпеть муки ссоры. Опустошённый и уставший, Ив смотрел в потолок. Тихое дыхание Пьера рядом действовало умиротворяюще. Вот они снова лежат рядом друг с другом, рука в руке. Совсем как в Марокко. В такие минуты счастье кажется вечным. Но и оно развеивается, словно туман, делая реальность чёткой и безжалостной. Завтра будут нежности и ласки. Как всегда светится Пьер в первые дни после их примирения! Ив завидует ему. Завидует этой способности ТАК чувствовать. Он же поддаётся ещё только простой физиологии. Пьер спит счастливый, а он… он почти ничего не чувствует. Только усталость. Но, по крайней мере, сегодня он был с ним. Сегодня он остался собой, он помнит все удовольствия, он распоряжается своим телом. Ив тихо поднялся с постели и направился в ванную, принять душ. Приятная слабость во всех мышцах — как бы ни уставал он временами от Пьера, их секс ни с чем не сравним. Для того чтобы полностью расслабиться с другими мужчинами, ему нужно пить или принимать наркотики. С Пьером не так. Они так близки, что могут делать всё что угодно, он может делиться всеми желаниями, даже которых стыдится, и между ними всегда будет особенная связь. Ив включил воду в раковине и усмехнулся, разглядывая свою шею, покрытую засосами. Сейчас он хотя бы знает их происхождение. А сколько раз он отключался в самый ответственный момент и просыпался в постели с Пьером и обнаруживал точно такие же засосы, царапины, синяки? Не подозревая, откуда они могли взяться, он пугался, потому что не понимал, как может не помнить, чем они занимались? Ив умылся и выпрямился, подняв глаза на отражение в зеркале, и остолбенел. Отражения не было. Мужчина машинально обернулся и не увидев ничего необычного, повернулся ещё раз. Он протёр глаза и само стекло ладонью. «Что за чертовщина… это невозможно!» Ив приблизил лицо почти вплотную и только тут разглядел слабую, едва заметную тень отражения своего лица. Словно его уменьшили во много раз и пропустили через несколько десятков зеркал. «Господи Боже… я сошёл с ума…» На заднем фоне ванны что-то мелькнуло. Вздрогнув, Ив отошёл и едва не закричал, увидев в зеркале, как в приоткрытую дверь медленно зашла невысокая фигура. Покрывало на голове… «Лулу… это она… нет!!!» Ив резко обернулся и отшатнулся к раковине, опрокидывая полочку. Пьер стащил с головы простыню. — Кику, ты чего? — мужчина стоял, завернувшись в белую ткань, и с удивлениям смотрел на него. — Это я! — Ты? — Ив снова посмотрел в зеркало. Наваждение исчезло. Всё пришло в норму. Он видел их фигуры в зеркале так же отчётливо, как и должно было быть. — А ты ещё кого-то ожидал увидеть? — Пьер улыбнулся, подошёл и обнял его за талию, целуя в плечо. —Я проснулся, а тебя нет… я подумал: куда ты опять от меня убежал, а? Всё равно ведь не убежишь… от меня ты никуда не убежишь… — Что? Ив с удивлением посмотрел на него. Улыбка медленно сползла с губ Пьера. Взгляд с ласкового стал холодным и непроницаемым. Что-то странное… кольнуло в бок. — От меня тебе не уйти. Никогда! Пьер поднял руку, и Ив увидел занесённый нож. Лезвие рассекло воздух, ударяя прямо в грудь. Адская боль. Отчаянный крик. — Нет! Не надо!!! — Ив, Ив! Что случилось? Он сидел на кровати и в ужасе смотрел в темноту. Сон. Всего лишь сон… Пьер, перепуганный, тряс его за плечо, пытаясь привести в чувство. Ив коснулся рукой груди, туда, куда пришёлся удар. Он чувствовал давление внутри и тяжесть, словно рана саднила изнутри. — Это опять начинается… я схожу с ума… я не могу… теперь это был ты! Ты! — он разрыдался. Пьер обнял его и откинулся на подушку. —Кику, всё хорошо… это просто сон… — прошептал он, успокаивая его. — Всё прошло. Ив приподнялся и посмотрел на него. Его взгляд был страшен, Пьер никогда не видел у него такого, будто несущего в себе все проклятия мира. — Это была она. Снова она. Она стёрла мое отражение. А потом ты убил меня.***
— Я не знал, что делать. У него была истерика! Он говорил о каких-то ножах, о гадкой Лулу, о том, что у него нет отражения в зеркале и он скоро умрёт! Он не мог успокоиться, рыдал… я даже хотел вызвать скорую… — Пьер постарался унять дрожь в руках и убрал их со стола. — Я в тупике! Я не думал, что такое возможно… но я… я не знаю, что делать! Я всё перепробовал, ничего не помогает! — Пьер в отчаянии стукнул кулаком по столу. В маленькой кофейне, где они с Карлом сидели, на них оглянулись несколько человек. — Тише… — Карл успокаивающе коснулся его руки и обернулся. — Не надо только тут орать. Я тебя понял. Не понял только, почему ты позвонил мне? Пьер взял себя в руки и глубоко вздохнул. — Я не верю в эзотерику, мистику и тому подобное… но Иву не помогает то, что должно помогать. Я знаю, что у тебя есть разные знакомые… — Пьер несколько стушевался, произнося это. — Но, может быть, среди них есть кто-то, кто разбирается в этом… — В чём, в ЭТОМ? — В оккультных… науках… — само сочетание слов «оккультный» и «наука» казалось оксюмороном и Пьер даже фыркнул. — Боюсь, что здесь я ничем не смогу тебе помочь. Повисла пауза. Карл молчал, Пьер тоже. По лицу Лагерфельда можно было подумать, что это заявление Пьера его как-то задело. Пьер ожидал, что тот, может быть, начнет спорить и убеждать его в обратном, но Карл очевидно своим молчанием признал своё согласие. Он позвонил ему утром и предложил встретиться вечером в каком-нибудь баре, но Карл заявил, что будет работать до вечера (о, явная шпилька в адрес Ива!), и предложил встретиться и позавтракать на улице Дофин. На Пьера сразу же накатил калейдоскоп воспоминаний — на этой улице они с Ивом впервые сняли квартиру, когда стали жить вместе. Это было одиннадцать лет назад. Ив тогда был в госпитале. Пьеру было страшно и плохо, и он тогда, как и сейчас почему-то искал поддержки у Карла. Здесь же, в этом кафе с крохотными круглыми столиками, где на стенах висели акварельные картины лавандовых полей Прованса, они с Лагерфельдом часто встречались и пили кофе по утрам. Интерьер был по-мещански ужасен, но Карл говорил, что здесь самая вкусная выпечка в городе, что было правдой. Хотя сам Карл при нём никогда ничего не ел. — Считаешь, что работа разрушает его? Наш дом моды, всё это… его популярность, его образ жизни вредит его состоянию? Я спрашиваю тебя, потому что ты сам прекрасно понимаешь, каково нам приходится. — Понимаю. Но если совсем честно… — Карл небрежно откинулся на спинку стула. — Я тебе соболезную, конечно, но я не думаю, что если бы Ив, вместо того, чтобы шить платья, снимался в кино или пёк пироги, это сильно что-то поменяло. Он ищет повод, чтобы страдать, и находит его. Что касается тебя, то, знаешь, моя дорогая мама научила меня одной истине. Она говорила мне: «Карл, никогда не жертвуй собой ради других». С годами я понял, в чём глубокий смысл этой фразы: если ты жертвуешь собой до конца, настанет день — и от тебя ничего не останется. Экономя себя, свою энергию, мы способны отдавать по чуть-чуть, но многим. Тем, кто будет нуждаться в нас завтра. — Ты это к чему? — спросил Пьер, хотя прекрасно понимал намёк. — Любая проблема волнует тебя только в контексте взаимосвязи с Ивом. Ты живёшь только этим. Ты живёшь его мыслями, чувствами, интересами. Только Ив это не оценит. Ему это совсем не нужно. Это вообще никому не нужно, кто уже больше не ходит на горшок. — Слушай, Карл, в моих отношениях с Ивом я как-нибудь разберусь. Меня волнует его душевное состояние. — Пьеру не нравился этот разговор, но он знал, что если поспорит сейчас, то подтвердит правоту его слов. — Это правильно. Пьер Берже не должен забывать думать о душе… Пьеру очень хотелось кинуть в него салфеткой, но это бы выглядело по-детски. В конечном счёте Карл исчерпает свой запас остроумия. Пьер достал сигарету и закурил. Он знал, что Карл не курит, и нарочно постарался направить дым в его сторону. Всё равно по-детски, но уже не так. Карл слегка отодвинулся. — Если тебе нужно покурить, выйди на улицу. — Ты просто зануда. — Пьер потушил сигарету. — Это правда. Я зануда. Меня, как и тебя, интересует только моё собственное мнение. Так всё-таки, зачем ты мне позвонил? Узнать, есть ли у меня знакомый экстрасенс? Мог бы и по телефону спросить. — Честно говоря, понятия не имею. Толку от тебя никакого. Карл сидел с демонстративно скучающим видом, подперев щёку рукой, и в его глазах, спрятанных за стеклами затемнённых очков, Пьер пытался прочитать больше, чем тот желал показать ему. У него всегда было ощущение какой-то недосказанности во время их разговоров. Ощущение, что Карл что-то не договаривает, что прячет за своим неизменным сарказмом, очками и странной одеждой какой-то секрет. Вот и сейчас ему хотелось протянуть руку, снять эти очки, лишив Карла защиты. Он уже готов был действительно сделать это, когда тот, словно прочитав его мысли, небрежно взял его галстук и, проведя по нему рукой, насмешливо произнёс: —Кстати, Пьер, это что за… кошмар? Это было так неожиданно, что Пьер растерялся и не сразу нашёлся, что ответить на этот наглый жест. —Ты сам выбирал его или тебе подарили? Если подарили, немедленно вычеркни этого человека из списка друзей. Пьер подался вперёд, так что их лица оказались совсем близко друг от друга, и, медленно вытащив из его ладони галстук, угрожающе произнёс: —При чём. Тут. Мой. Галстук? Лагерфельд почти инстинктивно отстранился, как будто испугавшись этого сократившегося расстояния между ними, и Пьер готов был поклясться, что видел, как глаза его за очками нервно забегали. — При чём галстук? Ты живёшь с Ивом. Ты всерьёз задаёшь мне этот вопрос? Тогда не удивляйся, что у вас проблемы. Пьер хотел сказать, что у них нет проблем, но внезапно окликнувший их голос заставил вздрогнуть и задетая локтем чашка с кофе полетела на пол. Звон разбитого стекла сработал словно выключатель, возвращая в реальность, где возле их столика с удивлением приспустив тёмные очки, скрывавшие пол-лица, стоит Бетти Катру. — А я думаю… вы это или не вы. А что вы тут делаете в такую рань? Пьер подумал, как же не нравится ему эта манера прятать свою неуверенность за загадочностью! Сейчас девять утра, и они в помещении, а эти двое не снимают тёмных очков! — Привет. Я пью кофе, а Пьер… — Карл зевнул. — Бьёт посуду, как видишь. С этими словами он бросил на стол пару франков и, похлопав Пьера по плечу, вышел на улицу. Его внезапный и резкий уход был слишком похож на бегство, чтобы его проигнорировать. Бетти опустилась на освободившийся стул рядом и тяжёлый каблук её ботфортов с хрустом наступил на разбитые черепки. Никто из официантов и не подумал броситься убирать осколки. Пьер ждал, что Бетти начнёт задавать вопросы, но вместо этого она закурила и в своей привычной фривольно-равнодушной манере уставилась в окно. Пепел с её сигареты упал в чашку с недопитым кофе Карла, заставив Пьера испытать странное ощущение: их как будто бы за чем-то застали. Неожиданно ему захотелось попросить не говорить никому, что она видела их. Глупость какая…
