Во имя любви.(Ненависть).Книга II

      — Смотри, Фабрис… это те, кого называют лучшими людьми Франции… — тихо прошептал на ухо Себастьян. — Все они — в его власти. И ты знаешь почему…       Политики, актёры, художники, писатели — весь цвет богемы Парижа на вечере у Пьера Берже и Ива Сен-Лорана. Гостеприимный дом миллионеров открыл свои двери, собрав в залах свет и блеск, роскошь поколений.       Фабрис заворожённо смотрел на всех этих людей, напоминающих персонажей из фильма, и было невероятным видеть их так близко от себя. Боги Олимпа, небожители — все как один перед ним, простым человеком. Это они спустились на землю или он очутился на небесах? Их купают в шампанском, кормят деликатесами, развлекают музыкой и восточными танцами. Это бал великолепия для друзей, и сегодня он впервые удостоен чести присутствовать здесь не как слуга, а как член семьи.       Он только слышал раньше об этих вечерах, устраиваемых Пьером пару раз в год, в канун нового года в их марроканской резиденции — вилле Мажорель. Вот она, восточная сказка. Глаза болят от этого великолепия, а в груди такая тяжесть… неужели люди могут так жить? Неужели может кто-то голодать в мире, где какая-нибудь заскучавшая звезда экрана, или жена миллионера, увешанная бриллиантами, неторопливо пьёт вино по цене годового бюджета обычного человека за бутылку?       — Это они пока такие приличные… — усмехается Себастьян. — Лучше не пытайся никого здесь запомнить. Скоро начнется вакханалия…        Пьер, как всегда, стоит вместе с гостями и, в то же время, чуть в стороне. Он исполняет обязанности хозяина легко и уверенно, так же как носит смокинг или неформальные джинсы, как рассуждает о политике, искусстве и любви. Одним словом, как человек, который может купить практически всё, кроме одного, что уже потеряно безвозвратно — времени и любви.       Ив появляется среди гостей ненадолго — возможно, просто чтобы доказать своё существование? Фабрису он кажется призраком — весь в чёрном, с мучительной, будто нарисованной улыбкой на лице. Его демонстрируют собравшимся, как одну из диковинок, как бесконечно дорогую, но уже бесполезную, ставшую реликвией вещь.       «Понимаешь, никто не хочет дружить с парнем, который посреди ужина падает лицом в салат, — поясняет ему Себастьян. — Пьер стыдится его. Хотя и никогда в этом не признается».       Фабрис же чувствует лишь любопытство, сострадание и тихое восхищение. Этот увядший цветок в душной оранжерее всё ещё жив. Что за тайну он хранит?       Фабрис пил, опрокидывая в себя бокал за бокалом, пока окружающая действительность не начала становиться иллюзорной. Компании распадались на небольшие группы, которые, как призраки, переплывали из одного помещения в другое, растекаясь по дому. Приглушённый смех, музыка и мерцание свечей, которые зажгли на смену лампам. Их тени танцуют на стенах и мебели, будто показывают другой, параллельный, мистический мир.       Фабрис чувствовал, как ослабел, как перестал улавливать смысл происходящего. Зачем здесь собрались все эти люди? Как сам он очутился в этой стихии, словно речная рыбка, которую посадили в аквариум?       «Я смотрел на Пьера и думал: неужели этот маленький, уже пожилой, с зауряднейшей внешностью человек в чёрном смокинге когда-то рос в бедности, когда-то имел меньше, чем я, а сейчас имеет всё это? Я пытался представить, каким он был в молодости, и думал, что тот Пьер, которого я видел на старых фотографиях, был мало похож на себя.       Он вознёсся на эту вершину, на этот Олимп, но кажется, что поднявшись туда, он не чувствовал счастья. Его уже не трогали и не волновали богатства, к которым он прикасался. Он был частью этого мира сильных и всё равно был от него в стороне. Мне кажется, что он так до конца и не чувствовал себя своим среди знаменитостей, аристократов и всех этих богачей, которые пожимали ему с благоговением руки. Более того, он не любил их, а некоторых из них презирал, как презирает богача разбогатевший бедняк, знающий цену пути, который был пройден.       Он улыбался, но я видел, что когда на него никто не смотрел, в эту редкую минуту взгляд его становился тяжёл и мрачен. Пьер подарил мне билет в мир, о котором я так долго мечтал. Но я довольно быстро узнал, что стоит за торжественным представлением. Я видел Пьера и каким он был или, может быть, со временем стал. И понимал, что в этой жизни ничего нет хорошего.       В какой-то момент он посмотрел на меня, и на миг мне показалось, что в его взгляде было страдание и обречённость. Мне показалось, что он чего-то ждал от меня. Но это был лишь короткий момент…       Потом появился Али. Он взял меня за руку и куда-то повёл. Его лицо ничего не выражало, оно напоминало маску и внушало мне ужас. Мы пришли в заднюю часть дома, в комнату, где я ни разу не бывал. Полубиблиотека, полугостиная, где стены были выкрашены в белый цвет, а на стене сплошняком висели картины Бернара Бюффе. Я насчитал их штук пять или семь. Одна из них запомнилась мне особо — на ней было изображено огородное пугало в виде скелета, на плече которого сидела ворона. Мне показалось, что эти картины прятали здесь от посторонних глаз, даже я видел их впервые. В комнате уже был Пьер и другие мужчины. Всего человек шесть. Двоих из них я знал. Я знал, что они принадлежали к «группе». Я должен был бы заволноваться, но я ничего не чувствовал в этот момент, я был потрясён картиной и не сводил с неё глаз. Мне казалось, будто бы изображение на ней отражает моё будущее. Какая-то часть меня знала, что произойдёт, и смиренно ждала неизбежного.       —Садись, Фабрис. — Пьер указал на место рядом с собой.       Он налил ему виски и, когда Пьер протягивал стакан, Фабрис на миг испугался, что тот снова выплеснет содержимое ему в лицо. Он снёс бы это, но не при всех. Миновало.       —Так это ты, сын Поля? — один из мужчин с улыбкой смотрел на него.       — Да.       — Пьер, это красиво! Отец и сын… у тебя воистину есть вкус!       Они рассматривали его, и в глазах этих мужчин, уже полупьяных, пресыщенных, кажется, всем на свете — Фабрис видел вожделение. Да, они смотрели на него, как на добычу. Все, кроме Пьера. Его взгляд вновь был пустым и холодным. Он был хозяин «игрушки».       Фабрис подумал, что захоти кто-то из этих людей воткнуть нож ему в грудь или глаза выколоть, Пьер и ухом не поведёт.       «Они задавали мне вопросы, довольно глупые… Наверное, что-то подобное спрашивали, когда господа покупали рабов или крестьян. Спрашивали, сколько мне лет, есть ли у меня ещё братья и сестры… один даже спросил, чем я хотел бы заниматься. То есть, допускал, что, наверное, не тем, чем занимаюсь сейчас. Я не знал, что ответить. Мне и не нужно было. Пьер отвечал за меня.       — Ты ведь не против, да? — он похлопал его по колену и, улыбнувшись, сделал знак Али. — Иди и приготовь.       Фабрис встал и вышел следом за арабом. В соседней маленькой комнате всё было очень скромно, из мебели только самое необходимое — стул, кровать, шкаф, и на столе лежал Коран. Он понял, что это была комната Али — единственного из слуг, кто постоянно и круглый год жил в доме.       — Зачем ты работаешь на Пьера? — обратился молодой человек к Али. — Не ради денег, я знаю. Зачем тебе это нужно?       Он спросил это, потому что не понимал, что может заставить слепо и преданно служить такому человеку как Пьер Берже. Если не деньги, то что?       — Господин Берже — моя семья, — прозвучал холодный ответ. — Раздевайся.       — У тебя же есть нормальная семья… — Фабрис говорил, снимая через голову водолазку, потому что не мог делать это молча. — Ты считаешь всё ЭТО… нормальным? Ты же верующий человек… разве твоя религия не запрещает разврат?       Губы Али раздвинулись в улыбке, обнажив страшные, жёлтые зубы. Он ничего не ответил.       «Я разделся, и он отвёл меня обратно в комнату. В этом сопровождении было что-то особенно унизительное. Как будто бы я мог куда-то сбежать… Пьера не было. Я обрадовался сначала, но потом понял, что, отдав меня, как вещь, своим друзьям, он устраивал мне последнее испытание. Это не была обычная оргия среди «своих», в которых мне доводилось участвовать раньше. Они издевались надо мной, пуская по кругу, обзывая и осыпая ругательствами, поливая виски и унижая, как могут унижать шлюху, и в какой-то момент мне начало казаться, что всё это происходит не со мной. Я эмоционально отключился, я присутствовал в комнате, но не осознавал, что со мной делали. Я не думал о своём унижении, я вдруг ощутил себя как бы над ними… вот моё тело, которое они используют, но вот моя душа, мои чувства для них недоступны. Я думал, что Пьер где-то там, должно быть, наблюдает за всем этим, и ждал его появления, но он не вышел… Всё это продолжалось около сорока минут. Потом снова пришёл Али и увёл меня, и я предположил, что помимо меня есть ещё и другие «игрушки», и я не единственная забава для гостей. Не все из группы были геями, некоторые, как я потом узнал имели жён и семьи. Некоторые из этих жён присутствовали там в качестве гостей и были где-то в доме. Кто-то скрывал свои склонности, кто-то нет. Но в доме Пьера Берже они могли найти всё то, в чём им было отказано в обычной жизни. Самые недоступные удовольствия. Сначала я верил, что всё происходившее в соседней комнате — какой-то страшный секрет, но я ошибался. Эти люди воспринимали это как развлечение.       Потом Али швырнул мне полотенце и велел идти в душ. Он, такой же слуга, как и я, приказывал мне, и я подчинялся. Мне казалось, что на этом всё должно было кончиться. Часы показывали почти полночь, и я был удивлён, когда, выйдя из душа, увидел в комнате Пьера. Тот был один и пил уже не виски, а чай из маленьких армудов цветного стекла. Вся его поза выражала такое умиротворение и спокойствие, что я и не подумал ни о чём плохом.       — Чаю хочешь?       — Если ты обещаешь не выливать его на меня… — машинально ответил Фабрис, и Пьер засмеялся.       — Ну что ты, я хочу тебя полюбить, а не покалечить. Я знаю, у нас обоих пока не очень хорошо получается… мы, так сказать, конфликтуем характерами.       Он налил ему чай. Фабрис отпил и подумал, что у напитка немного странный вкус — горьковато-сладкий. Да и цвет рубиново-красный, в синем стекле казавшийся фиолетовым.       —Это что?       —Каркаде. Лепестки розы.— Пьер внимательно смотрел на него, а потом произнёс: — Никто не знает о себе до конца… на что он способен… Есть две вещи, которые помогают нам это понять: это любовь и это ненависть. Ненавидеть по-настоящему может лишь тот, кто любил. Многие думают, что ненависть противоположна любви, но это не так. Противоположность любви — равнодушие. Мы с тобой неравнодушны друг к другу.       Фабрис почувствовал странное головокружение и лёгкость в теле. Его сначала бросило в холод, потом в жар, а голос Пьера вдруг изменил тональность — казалось, он стал говорить медленнее и растягивать слова.       — Я знаю, что ты меня терпеть не можешь. Ты думаешь: ну что он за чудовище? — Пьер встал, обошёл его со спины и положил руки на плечи. — Но это не правда… Фабрис, я не чудовище. И я жалею и сострадаю тебе намного больше, чем ты думаешь… Моя чувствительность от природы — моя главная беда. Я слишком восприимчив к людям…       «Сволочь… ты что-то подмешал мне в чай…»       Пьер крепче сжал его плечи, а потом ухватил за волосы на затылке и резко запрокинул голову.       —Ты видишь, сколько здесь вокруг красивых вещей… видишь? Хотел бы я относиться к вазе, как к живому человеку! Любить вазу… — он сжал его подбородок очень больно, и Фабрис закрыл глаза. Он чувствовал, как его кожи касается кончик языка, едва-едва, будто пробуя на вкус. — А ты мне дороже любой картины! Все эти люди… мои гости… приходят сюда посмотреть на нашу с Ивом коллекцию. Но, понимаешь, Фабрис, предметы быстро надоедают. Гораздо интереснее превратить в предмет человека. У меня своя коллекция… не такая, как у Ива Сен-Лорана. Я ОБОЖАЮ людей… живых… с их чувствами… мыслями…       «Я с трудом мог говорить. Я понимал только, что представление лишь начинается…»       — Твоя ненависть ко мне, которую я чувствую кожей, дороже мне любви всех этих людей… она такая живая и искренняя! И больше всего меня сводит с ума, что ненавидя меня, ты подчиняешься мне. Ты такой же безумный ублюдок, как и я… только мотивы у нас разные. Ты на всё готов ради денег, а я… ради любви.       — Что ты подмешал мне в чай? — прошептал Фабрис.       — Немного бессознательного… — Пьер наклонился и неожиданно страстно поцеловал его в губы.       «Откуда-то появился Али, а с ним ещё один парень, я не помнил уже, кто. Пьер подмешал мне в чай что-то, какой-то наркотик, и воспринимал всё словно во сне. Явь и реальность перемешались друг с другом. Я не ощущал настоящего страха, как это бывает во сне. Когда Али велел мне снять халат и опуститься на колени, я опустился. Тогда он надел на меня ошейник… и я не думал даже сопротивляться. Он взял меня за поводок и как собаку, на четвереньках, повёл за собой обратно в комнату… Они все были там. Его группа. Они ждали этого представления».       Али принёс наручники. Пьер сам надел их и застегнул у него на запястьях. Фабрис не мог умолять, язык плохо слушался, поэтому он просто смотрел на Пьера, а тот смотрел на него, и в его взгляде не было ни капли сострадания и жалости, какого-то другого чувства, о котором тот говорил. Он только наклонился и прошептал ему на ухо:       «Ты сам скажешь, когда хватит…»       Он толкнул его на скамью и взял из рук Али плетку. Первый удар пришёлся по спине… кожаный хлыст обжёг кожу, но Фабрис не проронил ни звука, только в глазах потемнело ещё больше. Второй удар ниже — по ягодицам… снова по спине…       «Отец бил меня. Тело вспоминало боль. Оно принимало её, оживало под ней. Я так и не сказал «хватит». Он сам перестал меня пороть, когда по спине потекли первые струйки крови. В тот момент я хотел лишь одного — чтобы он не отдавал меня вновь на забаву своим друзьям. Пусть делает со мной что захочет. Пусть убьет меня. Но только сам».       Тело обретает свободу. Фабрис позволил поднять себя с пола и положить на стол, где Али зафиксировал ему руки над головой.       «Тебе удобно?» — спросил меня Пьер, и я сказал «да». Это был единственно возможный ответ.       Потом были свечи, щипцы. Снова плеть. И поцелуи. Именно они были хуже всего, от них ему хотелось кричать и плакать, как ребенку, и просить, чтобы его отпустили.       «Ему нравилось капать воском мне на кожу, ждать, пока тот застынет, и снимать его с тела, любуясь полученным узором. Он любил моё тело какой-то странной, болезненной любовью, в которой, возможно, была зависть — ему хотелось бы выглядеть так же. Он наказывал меня за красоту, которой не обладал, и искал слияния с ней. Я видел его глаза, его лицо в тот момент, когда он снова, и раз за разом достигал кульминации…это было лицо безумца».       Фабрис не знал, что он видит, не отличал реальность от иллюзии. Иллюзия казалась реальностью, а реальность — страшной иллюзией. Вдруг ожили картины, зашевелился чёрный ворон на плече мертвеца и, взмахнув крыльями, слетел с изображения, сев на плечо к Пьеру. Фабрис подумал, что тот хочет выклевать ему глаза, и в ужасе закрыл их. Вокруг были люди — он слышал их голоса, их издевательский смех, они входили в него все разом, всей группой, его рвали на части… ворон каркал, зовя свою стаю… Люди были не людьми. Они были уродами с картин, они выползали из рам, вываливались на пол, ползли к нему, чтобы порвать на куски его тело. Ему оторвут руки и ноги, проткнут насквозь, высосут кровь.       —Хватит!!! — он сам не узнал своего голоса, когда крик вырвался из груди и заполнил собой всё пространство. Звук боли и бесконечного страдания. Неужели он его заслужил?       Последнее, что он видел, когда открыл глаза — было бледное лицо Ива, склонённое над ним. Из тёмных, напоминающих чёрные колодцы глаз, текли слёзы.       Фабрис потерял сознание.

Париж 1971       — Все знают историю Лебединого озера, так? Принц влюбляется в прекрасную Одетту, заколдованную принцессу лебедей! Она отвечает ему взаимностью, всё должно сложиться очень счастливо, но! Но на балу Зигфрид встречает Одиллию — чёрную лебедь… дочь злого волшебника! Она обольщает и влюбляет его в себя и ах! — сердце Одетты разбито… принц в отчаянии… в общем, все умерли. Ив расслабленным взглядом следил за Рудольфом Нуреевым, который двигался по комнате, карикатурно заламывая руки и привлекая к себе внимание всех собравшихся там людей. Речь шла о новой постановке балета «Лебединое озеро», в которой Нуреев, естественно, танцевал главную партию.       — Но я задаюсь вот каким вопросом… о чём эта история? О трагической любви? О предательстве? Если Зигфрид так легко позволяет себе увлечься Одиллией, то разве мог он по-настоящему любить Одетту? Нет! Одетта положительный персонаж. Она скучна. Она слаба. И глупа, к тому же. В сущности, в ней нет главного, что пленяет мужчину… сексуальности! Она ничего не может посулить принцу… — Рудик остановился и улыбнулся, посмотрев на Ива. — В конце концов, вот Одиллия — живая и готовая ко всему… она более реальна. Как женщина. Я подумал, Ив, что Одиллия соответствует образу девушки в стиле Сен-Лоран… она яркая, сексуальная, свободная. И она не является для меня отрицательным персонажем. Как ты думаешь?       — Я люблю отрицательных персонажей. Даже в литературе они всегда прописаны интереснее и глубже. Они чаще напоминают реальных людей…       — За это я так люблю героев Франсуазы! Ведь у неё нет чёрного и белого… только живые характеры. Кто-то скажет, что её книги ничему не учат… но я с этим не согласна. Кто вообще решил, что книга должна чему-то учить? Задача писателя — создавать картины в нашем воображении, а не давать нам уроки. Книга должна освобождать воображение, а не ставить рамки.       «Пьер бы с этим не согласился…»       — Вы что, не видите по лицу Ива, что он не хочет говорить на умные темы? — рассмеялся Нуреев.       Их компания расположилась в отдельной вип-комнате ночного клуба, и из соседних помещений доносились звуки музыки и смех. Иву чудилось, что их пространство — это отдельная маленькая планета, планета друзей, людей близких по духу… духу, который объединяет одновременно неуёмная жажда жизни и отвращение к ней.       Он всё время хочет смотреть на длинные ноги Бетти в сапогах-ботфортах. Они кажутся бесконечными… такими прекрасными… Ноги — это половина женщины. Лучшая её половина и долгая дорога в рай для мужчины.       Эта комната состоит из деталей — тающий искусственный свет, распахнутые шёлковые рубашки, пепел от сигарет, казавшаяся «вечной» бутылка шампанского, блёстки в уголках глаз, запах духов, кудри Паломы, и многочисленные цепочки на шее Лулу. И конечно, голос Рудика… хриплые, немного картавые, отрывистые, как прыжки, интонации. Он предпочитает давать голос телу. И Ив думает, каково это — иметь власть над собственным телом? Знать, что с ним происходит. Знать его желания. Никто из них, самых близких его друзей, не отравлен этой необходимостью делить одно тело на два разума. Две реальности.       — А я всегда думала, что Одиллия — это альтер-эго Одетты…— задумчиво произнесла Бетти, проводя длинными ногтями по шее, цепляя кулончик и играя цепочкой. — Просто одна сущность побеждает другую.       — В конечном итоге выбор делает принц. Стервы — изобретение мужчины. И для мужчины.       — Зигфрид не делает никакого выбора. Он хотел бы обладать обеими… Одетта днём… а Одиллия по ночам…       — А может быть, всё это сон? — Ив смотрит перед собой, на дверь. Ему трудно сфокусировать взгляд, голова кружится от выпитого, ему бы уцепиться за что-то. За какой-то предмет. Или хотя бы чёткую мысль. Но всё в комнате, как и в мыслях, в голове, какое-то эфемерное, расплывчатое. — Может быть, Зигфриду всё это привиделось? Озеро… лебеди… принцесса… колдун? Может быть, он просто убегает от реальности?       —Ив! В тебе столько пессимизма! — Нуреев усмехнулся, присаживаясь рядом с ним и обнимая за плечи. — Ты предпочитаешь сны… прекрасные, наркотические сны! Давай лучше жить!       Широкая улыбка и хищный, злой взгляд. Ив вздрогнул, словно увидел Рудольфа впервые. Как он смотрит! Будто бы ни на что и на всё сразу. Как-то Нуреев сказал ему, что его национальность — иностранец. Везде и всегда.       «Иностранец — это такая национальность, когда ты везде чужой. Куда бы ни приехал. Ты родился без Родины, без неё и умрёшь».       Кто-то спросил про Пьера и как у них обстоят дела?       Иву кажется, что их пара уже стала каким-то барометром. Единое мерило для личной жизни. Они вместе так много лет, что уже воспринимаются, как одно целое.       «Меня разобрали даже не на две, а на три части. И Пьера всё равно больше».       Он не может дать определение тому, что происходит между ними. Как можно быть в отношениях с кем-то, когда не можешь наладить контакт с самим собой? Пьер считает его сумасшедшим. Даже немного боится. Они прекрасно ладят, когда речь заходит о работе. Но оба совершенно беспомощны друг с другом дома. Наедине.       Как объяснить, что он исчезает? Лулу живёт у него в голове, и он не может уже больше контролировать её. А Пьер — снаружи контролирует его. На работе. Дома. В постели.       — Пьер уехал в Марракеш. Мы продаём дом.       Ив не хочет говорить о Пьере. Достаточно того, что он с ним живёт и работает. И он не хочет рассказывать о том, что они опять поссорились перед его отъездом. Все началось с того, что он отказался ехать с ним в Марокко, сказав, что хочет побыть один.       «Один, не в смысле ОДИН, а в смысле, без тебя!» — не выдержал он, когда Пьер стал уговаривать его поехать. Он услышал в словах Ива желание побыть «наедине», в смысле им вдвоём, без друзей и компаний.       У Ива перед глазами до сих пор была эта сцена.       «Это ТЫ захотел жить вместе, и мы стали жить вместе!» — кричал он.       «Ты хочешь сказать, что ты этого не хотел?!»       «Я хотел! Но ты ведь меня даже не спрашивал! Ты просто всё как всегда решил за меня! Как и сейчас!»       «Ив, ты хоть понимаешь, какую чушь ты несёшь? Ты мог бы отказаться… Мог бы сказать мне… но ты молчал! Ты упрекаешь меня в том, что я не читал твоих мыслей? Я не спросил, потому что чувствовал и видел, что мы пришли к этому сами! И не за три дня! Полгода! Я считаю, что либо ты хочешь жить с кем-то, либо нет. Это как с любовью! Для того чтобы понять это, не нужно проводить эксперименты! Либо любишь, либо нет!» — Пьер не орал, но это было ещё хуже. Он не орал на него, потому что боялся. Боялся орать НА ПСИХА.       «То, что я не хочу быть с тобой двадцать четыре часа в сутки, не значит, что я тебя не люблю…» — Ив защищается словами, но слова на Пьера не действуют. В такие минуты ему хочется залезть под кровать или спрятаться от него в шкаф. Исчезнуть из поля зрения.       «Да, не значит. На это указывают другие вещи. Доверие! Ты не хочешь говорить мне правды!»       «Тебе всегда мало! И ты всё равно слышишь только то, что хочешь!»       Пьер уехал. Потом он вернётся, и они будут как-то жить дальше.       — Пьер создаёт моё величие. Я убегаю, но оно настигает меня.       — От себя не убежишь.       Ив посмотрел на Нуреева и в голове, словно вспышка молнии, возникла мысль:        «Он умрёт молодым».       «Ты тоже, милый. Ты уже почти… почти умер…»       На этот раз голос в голове прозвучал так отчетливо, что Иву показалось, будто бы это сказал кто-то из друзей.       «Я схожу с ума…»       —А знаете, с кем я на днях видела Пьера? — неожиданно подала голос Бетти. — С Карлом. Они пили кофе в Tour de Provance. В девять утра. Я так удивилась. Карл очень смешно держал Пьера за галстук. И тут же сбежал, когда я подошла.       — Ив, может, у Пьера с Карлом тайный роман? — хохотал Рудик. — Совместные завтраки — это серьёзно.       — Я не в курсе.       «Пьер ничего об этой встрече мне не сказал…»       — Куда ты? — удивились друзья, когда Ив поднялся с места и направился к выходу. Он не ответил и никто не вышел следом за ним. В тёмном коридоре под потолком мигала синяя лампочка. Пунктир дверей впереди — за каждой из них маленькая планета. Вот он покинул свою… Куда идти? Ив сделал несколько шагов вперёд и повернул голову. Чёрно-синяя краска стены, синий свет… синяя музыка. Он потерял ориентацию в пространстве и ухватился рукой за стену. Коридор качался перед глазами, он словно шёл по палубе дрейфующего корабля.       «Нужно уйти… исчезнуть… так жить невозможно. Никто не может так жить! Господи… помоги мне…»       — Прошууу… прощения!       Ив врезался прямо в плечо проходившего мимо человека. Откуда он взялся, если секунду назад его не было?       Ив машинально втянул голову в плечи и отвернулся, словно от яркого света. Человек не торопился идти вперёд, и Ив был вынужден посмотреть на него. Молодой мужчина с таким бледным лицом, что Ив испугался на мгновение, что видит мертвеца, но потом понял, что это синий свет создает такую иллюзию.       — Всё в порядке? Я вас не ушиб?       Он смотрел прямо на него. Так пристально, словно читал его мысли минуту назад.       — Мы знакомы? — Ив поёжился.       — Не уверен… может быть, я видел вас во сне?       Молодой человек улыбался. Ив отшатнулся, а потом, спотыкаясь, быстро пошёл по коридору.       Музыка… свет… голоса… улица.       На тротуаре тормозит такси. Водитель выходит из машины и открывает ему дверцу с улыбкой.       — Пожалуйста, месье, садитесь!       — Я не вызывал такси… — пробормотал Ив.       Он проходит мимо и идёт по улице. Пугается, когда с ним здороваются и улыбаются случайные прохожие. Один из них тянется, чтобы пожать ему руку.       — Я так восхищаюсь вами, месье Сен-Лоран!       — Месье Ив, вы забыли своё пальто!       Ив остановился и в ужасе посмотрел на гардеробщика, с улыбкой держащего его пальто прямо посреди улицы. Он шёл за ним?        — Оставьте меня! Оставьте меня все!!! — крикнул Ив.       Он развернулся и бросился бежать. Фонари смеялись ему вслед, манекены стояли, прижавшись пластмассовыми руками к стеклу витрин, и печально провожали нарисованными глазами. Какая-то женщина в леопардовом пальто, с безумно-красной помадой на губах, ухватила за руку и, притянув к себе, стиснула в объятьях.       Он вырвался, споткнулся о бордюр и упал на асфальт.       — Можно руку предложить?       Парень из коридора. Под распахнутым пальто Ив разглядел белый костюм — такой безумный для слякотной осенней погоды. Ив взял протянутую руку и поднялся с земли. Рука незнакомца была тёплой, и тот стиснул ею его ладонь, пожимая, как бы в знак приветствия.       — Жак.        Его имя. Незнакомца зовут Жак.       — А я? — Ив посмотрел на свои руки. Его ли это руки?       — А вы — Ив Сен-Лоран.       Громко зазвонил телефон. Оба мужчины повернули головы и посмотрели на телефонную будку рядом.       — Я думаю, это вас. — Жак подошёл и открыл перед ним дверцу будки, как бы галантно приглашая войти внутрь.       Ив машинально зашёл, и за ним закрыли дверь. В тот же миг снаружи хлынул ливень. Мужчина едва не оглох от внезапного шума воды и, закрыв глаза, вжался в угол, снимая мокрую трубку.       — Алло…       — Ив! Где ты?       — Где я? — он не знал, где он. Кто он. Зачем он. — Кто это? С кем я говорю?       Сверху что-то капнуло. Потом ещё. Дождь просачивался в будку. В трубке повисла тишина, а потом ехидный голос произнёс:       — С кем ты говоришь? Это же я, Пьер! Ты что, совсем рехнулся?       — Пьер? — Ив в ужасе уставился на телефон. — Как… как ты мог сюда позвонить… это невозможно…       — Идиот! Даже я знаю, где ты! А ты не знаешь? Ты совсем больной!       — Всё в порядке? — стук снаружи.       — Да…       — С кем ты говоришь? Кто там?       — Никто… — Ив почувствовал, как ослабели ноги, и ему уже трудно стоять.       — Ты опять врёшь мне, да? Ты, скотина! Я приеду и выпущу тебе кишки!!! Стой, где стоишь, дегенерат!       Трубка выпала из рук.       «Это не Пьер… Пьер в Марокко…»       — Конечно, не Пьер.       Ив резко обернулся. Он был в будке один. Струи воды хлестали по стёклам, размывая видимость. Он схватился за голову.       —Это я. Как дела? Хочешь сдохнуть? Или, может быть, ты хочешь дождаться Пьера? Чтобы мы вместе выпустили тебе кишки?       А потом крыша рухнула, и на него обрушился водопад воды.       Привет, я пишу из Марракеша. Очень тороплюсь. Мне только что звонили из Парижа. С Ивом плохо. Очень плохо. Ты знаешь, что с моим оптимизмом означает «плохо».       Его нашли на улице в бессознательном состоянии. Отвезли в полицию, а оттуда в больницу. Наркотики. Говорят, ЛСД. Ещё алкоголь. Он ушёл из «Семёрки» в невменяемом состоянии. Никто и не подумал его остановить, никто! Он ушёл без пальто, под дождь, за ним выбежал гардеробщик. Он понял, что что-то не то и писал, что «месье Сен-Лоран» был в абсолютно невменяемом состоянии. Вызвали полицию, когда он начал бить телефонную будку. Мне сообщили только сегодня утром. Сейчас он в больнице, и я должен его оттуда забрать.       Франсуаза, я пишу это, потому что не знаю, что мне написать. Я не знаю, что мне делать. Впервые в жизни, я не знаю. Ив сходит с ума. Мне кажется, что-то страшное происходит с нами со всеми, что-то страшное происходит вокруг. И со мной в том числе. Помнишь, я говорил тебе о тех кошмарах, которые мучали меня, ещё когда я жил с Бернаром? И потом, когда мы расстались? Это опять началось. Я так плохо спал последние две ночи. Мне хочется быстрее продать этот дом. А ещё я боюсь Али. Он странно себя ведёт в последнее время и у него очень недобрый взгляд. Здесь стало тяжело дышать. Я с ужасом думаю о возвращении в Париж. Меня атакуют журналисты. Что я им скажу? Придётся врать. Мне всё это противно. Ты знаешь, что я не суеверный человек, но мне начинает казаться, будто над нами довлеет какая-то сила. Тёмная сила. Будто нас сглазили… не знаю, что ещё сказать. Иногда в голову приходят мысли: бросить всё и нам уехать. Нам с Ивом. Продать наш дом моды. Всё продать вообще и увезти его подальше. Убежать куда-нибудь подальше. Его вся эта жизнь отравляет. А я не могу не страдать, видя, как страдает он.       Знаешь, и я хочу уволить Али. Тут слухи ходили, что он приводит в наш дом в наше отсутствие каких-то людей. Их видели здесь. Он отрицает, конечно. Но он пугает меня… он так странно смотрит! И до чего дошло… я даже выгнать его боюсь — вдруг он придёт и зарежет меня ночью? Я тут совсем один, вчера спал с ножом под подушкой. Кажется, я тоже начинаю сходить с ума. Не знаю, чем всё это кончится, но боюсь, что ничем хорошим.       Мне пора. Я напишу тебе из Парижа.       Я соскучился. Мне тебя недостаёт.       Пьер.