Во имя любви.(Ненависть).Книга II

      «Карл, правду говорят, что Ив и Пьер совсем рассорились? Разве нет? А можешь себе представить, кого я вчера встретила в казино Сен-Тропе? Франсуазу Саган! Она была там с компанией друзей, и среди них был Пьер! Получается, всё это враньё о том, что они оба вовсю готовятся к новогодней коллекции? Пьер в Сен-Тропе развлекается с бандой Саган, а Ив в Париже занимается неизвестно чем… ох, на самом деле будет так жаль, если они окончательно разойдутся! Как считаешь, что будет тогда с их домом моды?»       Сплетни, сплетни, сплетни.       Они как невидимая паутина натянутая поперёк. Легко не заметить её и вляпаться.       Карла провоцируют, — Карл хранит загадочное молчание. Он нейтрален и лоялен, как Швейцария. Какое ему дело до того, что там происходит у Ива с Пьером? В их кругах шепчутся, что Пьер уже вот как несколько дней не появляется в их с Ивом новой квартире на Рю Бабилон. Зато в этой квартире появляются другие мужчины…       Карл знает, что Пьеру вообще не нравится эта квартира. Они переехали только потому, что Иву нужно сменить обстановку. Обстановку… теперь это новый оборот речи. Новое средство. Увезти Ива — сначала в Марокко, потом на другую квартиру. Карл не сомневался — Пьер увёз бы его и на Луну, если бы туда ходил какой угодно транспорт.       Да, Пьер отчаянно ищет лекарство от неизлечимой болезни Ива и не замечает, как сам заразился.       Карл посмотрел на часы — он ждал звонка от Жака. Он знает — вчера Ив впервые был у него и остался на ночь. Всё удачно совпало — Пьер разобиделся и умотал в Сен-Тропе… конечно, слухи и туда долетят…       Он один в своей пустой гостиной — рука устало снимает с лица затемнённые очки. Искусственный свет режет глаза. Он подошёл к зеркалу. Собственное лицо кажется беззащитным без этой «полумаски».       Каждый вечер, оставаясь один и раздеваясь, он сам себе напоминал усталого актёра в гримёрной — вот жёсткий воротничок освобождается от галстука, вот запонки больше не сцепляют запястья наподобие наручников. Мужчина медленно, с облегчением расстегнул пуговицы жилета, снимая сначала его, потом белую рубашку. Теперь самое трудное…       Он поймал собственное отражение в зеркале и глубоко вдохнул.       Корсет. Пальцы плохо слушаются, им тяжело расправляться с крючками.       Наконец последняя петля расстёгнута, и тело обретает долгожданную свободу.       Это смешно, пожалуй. Корсет — это хуже чем накладная борода. И бесполезно уверять самого себя, что функционально это универсальное изобретение для коррекции фигуры и поддержания осанки.       Карл встал в профиль, — ему даже и утягивать почти нечего.       Коррекция осанки…       Нет, это действительно смешно.       Он с отвращением отбросил корсет и накинул халат.       Да, всё это ложь, камуфляж. Ему было бы стыдно, если бы кто-то узнал его маленькие тайны. Но он живёт один, поэтому его тайны всегда с ним. Телефон зазвонил в тот момент, когда он наливал ванну. Карл услышал голос Жака, а где-то там, на заднем фоне смех и мужские голоса.       — Прости, сегодня увидеться не получится…       — Как всё прошло? Ив с тобой?       Короткая пауза.       — Да, да он со мной.       — Хорошо. Пьер вместе с Саган и Шазо в Сен-Тропе.       — Давно заметил… маленькие и некрасивые люди предпочитают держаться вместе, — засмеялся Жак.       — Франсуаза умная и неординарная женщина… — почему-то ему захотелось вступиться за неё. — С ней интересно проводить время. Даже Пьеру. Хотя она, увы, действительно некрасива…       — Почему «увы»? Я люблю некрасивых женщин. У них намного больше поводов что-то из себя представлять. А вот некрасивых мужчин мне намного тяжелее переваривать.       — Пока, Жак. — Карл повесил трубку.       Между красотой и уродством намного более тонкая грань, чем думают многие. Если женщина некрасива, у мужчины намного больше поводов заглянуть ей в глаза и увидеть её душу… Если он, конечно, умеет смотреть.       К счастью для Пьера, тот не верит в душу.       Карл выдернул пробку из ванны и спустил воду. Вернувшись в гостиную, присел за рояль. На белой поверхности стояла игрушка — маленький танцующий Арлекино в чёрно-белом костюмчике и шапке с бубенчиками.       — Ну что, Карл? Сыграем? — обратился он к игрушке. — Хм, какие есть пожелания по части музыкальной композиции? Что? Нет. Шопен — это слишком грустно и нужно. Бах? Слушай, мне он надоел. Может быть, что-то из Амадея? Нет… сегодня для этого нет подходящей компании… мммм… — он задумался. — А знаешь, кто не нуждается в обществе?       Он заиграл Вагнера.       В тот день с неба лил дождь. Была плохая погода. Признаться, я не люблю осень… Ни в Париже, нигде.       Но это единственное воспоминание, которое у меня есть.       Холодная, дождливая ночь. Свет фонарей в луже, где плавают окурки. Запах… запах в том переулке всегда был какой-то особенный. Расщелина между домами, а в глубине задний двор и тупик. Вот в этом тупике всегда ужасный запах. Там стояли, а может и стоят до сих пор мусорные баки, — счастливое пристанище бродячих котов.       Да, погода была ужасная. Не понимаю, зачем ты вернулся. Я узнал тебя сразу — по кожаной куртке. Ты курил, прислонившись к стене. Дождь тебя, кажется, совсем не пугал. Ты был один.       Ты видел, что я смотрел на тебя…       Ты выбросил окурок и свернул в тот переулок, на ходу обернувшись и ещё раз посмотрев на меня через плечо. Я шагнул следом за тобой. Было темно, единственный фонарь почти ничего не освещал. Может быть, ты меня и не разглядел как следует. Я тоже плохо видел твоё лицо. Наверное, я как-то иначе себе это представлял, если представлял вообще… не помню. Помню, мне стало страшно, когда ты вышел на меня из полумрака и прижал к стене. Ты мог бы оказаться убийцей… тайным маньяком, почему бы и нет?       Тот первый поцелуй — он был первым для меня вообще. Не только с мужчиной. Нельзя брать в расчёт то, что делается с шуткой. Тогда я узнал, что ты никогда не шутишь такими вещами.       Я закрыл глаза, чтобы они меня не выдали… глаза нас всегда выдают. Не знаю, за кого ты меня принял… но я ведь пошёл за тобой, а значит дал своё согласие.       Это было ужасно. Да, ужасно от начала и до конца. В тебе была животная грубость, в том, как ты пихнул меня к стене, как поцеловал, сжимая лицо до боли. Я должен был оттолкнуть тебя, убежать навсегда. Ужасным было то, что я остался. Я не знал, что ты со мной сделаешь, но заранее на это согласился.       Мы целовались у этой самой грязной, мокрой стены. Я бы хотел всё-таки иметь какое-то другое воспоминание. Я стоял, как со связанными руками, боялся до тебя дотронуться, потому что знал про таких как ты — распусти я сам руки, мог бы получить удар в челюсть. Ощущать же твои руки, гуляющие у меня под пальто и будто бы обыскивающие — вот то ощущение, которое ни с чем не сравнится.       Как можно так возбудиться от этого — вот чего я не могу понять? До сих пор не понимаю. Я не питал никакой тяги к мужчинам, совершенно. И сейчас не питаю. Хоть мне и не верят.       Я стоял там, распластанный по этой стене, лишь с ужасом и трепетом думая, что ты решишь сделать со мной. Наверное, ты ждал, что я оттолкну тебя и с позором убегу в темноту. Но я стоял. Это был единственный раз, когда я тебе подчинился.       Чем могло это кончится? Нас грубо прервали. Дверь чёрного хода открылась, оттуда вышел кто-то с ведром… уборщик? Охранник? Он заорал на нас что-то и ты меня отпустил.       Мы отошли за угол. Ты прислонился к стене рядом со мной и закурил. Мы стояли под небольшим козырьком, и дождь не попадал тебе на тлеющий огонёк.       Я тогда тоже хотел закурить, но у меня не было сигарет, и я так смешно боялся у тебя попросить. Боялся, вообще сказать что-то. Мы не разговаривали. На самом деле, не думаю, что ты вообще отдавал себе отчёт в том, что происходит. В какой-то момент луч фонаря упал тебе на лицо, и я увидел, что зрачки у тебя на полрадужки. Я решил, что ты наркоман. Ты был похож… такой худой и бледный. Обычно приглаженные волосы растрепались, и чёлка неровной прядью падала тебе на лицо. Тебе очень шло это. Я не понимал никогда, почему ты всегда стригся так коротко.       Потом меня начало трясти. Просто так, ни с чего. Крупной дрожью.       Ты подошёл ко мне и обнял, обхватив в кольцо руками. Мы так стояли… мы долго так стояли. Ты согревал меня своим теплом, и во всём этом было что-то невыразимое, трогательное и отчаянное.       А потом ты ушёл. Я побежал за тобой, но ты уже скрылся где-то под дождём, в темноте. Я искал тебя. В тот вечер. И в последующие. Долго искал. Что бы ты сказал, узнав, что помойки с тех пор моё самое любимое место?       Иногда я задаю себе вопрос: а чтобы было, если бы я тебя тогда догнал? Или потом всё как-то иначе сложилось. Я жду. Я просто не знаю, что тебе сказать. Поверь, это намного сложнее, чем кажется. Ты можешь сказать, что всё это мне приснилось. Мне и самому иногда так кажется… я не знаю.       Я иногда представляю себе… что-то большее. Между нами. Пытаюсь, по крайней мере, но мне всегда трудно зайти далеко. Я не такой как ты и никогда им не буду. Я понимаю свою ограниченность, но это не значит, что я ничего не мог бы тебе дать.       Не всё упирается в секс, на самом деле. Мне жаль тебя, потому что ты придаёшь этому слишком большое значение. Нет, не только ты. Они все, все вокруг… В мире есть много прекрасных вещей. Не обязательно спать с кем-то, чтобы его любить…       Карл закончил играть и закрыл крышку пианино.       — Не надо аплодисментов, спасибо… — улыбнулся он игрушке. — Я знаю, что ты мой самый преданный зритель и критик.

***

      — Ты знаешь… это так странно. Я ведь старше тебя… и намного. Почему мне кажется, что между нами нет никакой разницы в возрасте? Но иногда я чувствую себя столетним стариком…       Ив лежал на огромной, накрытой тяжёлым пледом кровати, курил и смотрел в потолок. Потолок в спальне Жака был чёрного цвета. Он никогда не видел такого в домах. Он никогда не видел такого странного дома вообще. Дом ли это? Или мрачные декорации?       Жак сидел в кресле-качалке напротив, держа в левой руке мундштук.       — Тебе по-прежнему двадцать один. Я же давно уже проживаю каждый год жизни за два. Так что, считай, мы с тобой почти ровесники.       У него был едва уловимый акцент, принадлежность которого Ив не мог определить да и не хотел. Он хотел лежать вот так и смотреть в черноту.       Жак встретил его в роскошном красном бархатном халате, накинутом наподобие королевской мантии поверх брюк и рубашки. На груди молодого человека поблёскивала цепочка с кулоном — сперва Иву показалось, что это крестик, но потом он обратил внимание на странную форму знака, тот скорее напоминал перекрещённые молнии.       — Я ждал тебя… я знал, что ты придёшь… — он улыбнулся и протянул ему руку. — Добро пожаловать.       Ив в любой момент ждал провала. Ждал, что Лулу вновь заберёт его время. Но ничего не происходило. Может быть, Жак ей неинтересен?       — Я ненадолго… — Ив разглядывал дом и странный интерьер. Он чувствовал волнение, страх и любопытство. Жак был человеком из сна. Его иллюзией. Образом, который он видел, но которому не мог найти объяснение.       — Чувствуй себя, как дома, — рука мужчины коснулась его плеча. — Ты можешь говорить здесь обо всём, что придёт тебе в голову. И пить шампанское. В подвале его стоит несколько ящиков…       Мысли путались. Зачем он пришёл? Неведомая сила влекла его, и Ив не мог противиться её притяжению.       Пьер ушёл… означает ли это, что у него есть свобода, хоть ненадолго, делать то, что ему хочется?       Ив знал, что Жак спутник Карла. Но о Карле сейчас он думал меньше всего.       В тёмных коридорах особняка по стенам скользят силуэты людей. Они, как призраки, движутся в темноте, и Иву кажется, все эти люди лишь плод его воображения. Он спрашивает Жака и получает ответ:       — Они живут здесь. Не обращай внимания.       В просторной тёмной комнате много книг. Они все старые, полки покрыты пылью. Здесь всё носит печать увядания. Пьер пришёл бы в ужас от такого количества старых, сломанных предметов, но Иву нравится. Нравятся будто бы вросшие в стены полки шкафов, скрипучая лестница, пыльный ковёр, облупившаяся краска, тусклые обои. Истощённый, тусклый свет, запах сырости и древности. Так пахнет старое дерево. Иву кажется, если дотронуться до перил лестницы, те рассыплются в руках.       — Ты здесь живешь? — спрашивает он Жака. — Какое странное место…       — Я здесь обитаю… трудно назвать это жизнью… — услышал он странный ответ. — Но к этому можно привыкнуть.       Он вздрагивает, когда Жак дотрагивается до него и спешит отстраниться.       — Чем бы ты хотел заняться сейчас? — слышит он голос молодого человека и невольно краснеет.       — Не знаю…       Он робеет перед ним. Жак не нарушает пространства. Он спокоен, элегантен, хладнокровен. И всё-таки Ив чувствует в его глазах любопытство. Они разговаривают. Жак наливает шампанское в тяжёлые хрустальные бокалы, закуривает сигарету. Ив не понимает, откуда это чувство, будто бы этот молодой человек знает о нём больше него самого. Он словно персонаж Пруста, призрачный герой, и они знают друг друга по книгам. Он где-то между строк, его таинственный наблюдатель.       Ив проходит вдоль стеллажей, пытаясь прочесть названия книг, но ему не хватает света. Ему кажется, многие из них написаны на латинском языке. Взгляд скользит по корешкам, поднимаясь всё выше. Неожиданно он увидел сидевшую на верхней полке чёрную кошку. Она в упор смотрела на него жёлтыми глазами, и он невольно отошёл в сторону, ему почудилось, что та сейчас спрыгнет на него, выпустив когти.       — Это чучело… — услышал он позади голос Жака. — Когда-то её звали Нефертити.       Чучело?       Ив в изумлении, не веря, протягивает руку и осторожно дотрагивается до животного, готовый в любой момент отскочить. Кошка выглядит удивительно живой.       — Ты… купил это?       — Это подарок близкого друга. Он умер. А перед смертью сделал из своей кошки чучело и вручил его мне…       Ив обернулся и уставился на Жака. Он не мог понять, шутит тот или нет.       — О чём ты думаешь? — молодой человек подошёл к нему и заглянул в глаза. — У тебя печальный взгляд. Это удивительно. Ты молод, красив, богат и известен. Весь мир у твоих ног. Но ты выглядишь очень несчастным? Почему?       Никто не задавал ему такого вопроса. Пьер иногда говорит об этом, но в его словах всегда звучит упрёк, мол, он разводит драму на пустом месте, сам себя загоняет в угол. Иву хочется сказать, что это Пьер предпочитает не замечать очевидного, если оно ему не нравится. Закрыть глаза на страдание? Превратить всю жизнь в ложь?       — Я очень одинок… — слова вырвались сами по себе. Ив смотрел в спокойное, какое-то отрешённое лицо, и ему хотелось, чтобы Жак его поцеловал.       — Но ведь у тебя есть Пьер… — лёгкая, понимающая улыбка.       — У меня никого нет… — он опустил глаза.       Жак поцеловал его. Когда, в какой момент это произошло? Сколько часов прошло? Или секунд?       Ив почти машинально отпрянул в испуге — новое, странное ощущение охватило и напугало его.       — Пьера здесь нет. Тебе нечего бояться.       Бояться? Ив вздрогнул, когда понял, что Жак попал в точку. Он боится Пьера. Пьер наводит на него ужас. Иногда это приятно, чувствовать себя маленькой мошкой в бокале с вином. Кто-то большой и сильный может выпить тебя до дна… а может выловить и отпустить на свободу. Но не Пьер, нет. Пьер никуда его не отпустит. Он будет ждать, пока маленькая мошка утонет, и замурует её в янтарь.       Он и Лулу. Два монстра. Или один?       Он взял лицо Жака в руки и поцеловал в ответ.

***

      «Ты правильно сделал, что поехал. Нам всем нужно брать паузы».       «Я думал, он будет меня искать… Иногда мне кажется, что если бы я умер, Ив заметил бы это только через неделю, когда я начал бы разлагаться…»       Он ожидал, что Франсуаза будет утешать его, скажет, что всё образуется и так далее. Но она молчала. Не хочет лгать?       Из Сен-Тропе они на машине отправились в Ниццу. Пьер был наслышан о поездках Франсуазы с компаниями друзей и кутежах на миллионы франков, водопадах шампанского, казино… Он уже, кажется, забыл, что теперь сам предложил ей уехать?       В Ницце их подхватил Бернар Франк и ещё несколько друзей из старой «гвардии», многих из которых он не видел вот уже несколько лет. А в отеле Пале Рояль Пьер встретил того, кого встретить никак не ожидал.       Бернар Бюффе с Аннабель ужинали в ресторане на первом этаже гостиницы.       Как будто бы все ниточки стянулись в одну точку — старые друзья в сборе? Бернар сильно изменился — постарел, раздобрел и отрастил бороду. Пьер даже не сразу узнал в степенном, вальяжном мужчине бывшего любовника. Бернар теперь отец многочисленного семейства, муж и почётный член французской Академии художеств. Аннабель Бюффе с густо подведёнными чёрным карандашом глазами, в норковом манто, была похожа на хищную птицу. Несомненно, она хозяйка и предводитель этой семьи. Она решает все насущные вопросы, на её плечах держится дом и уставший художник. Пьер подумал, как ему повезло, что о Бернаре нашлось кому позаботиться после его ухода. Он оставил его в надёжных руках… А как быть с Ивом? Кто позаботился бы об Иве, реши он уйти…       От этой мысли по спине побежали мурашки.       Он никому не рассказывал о том, как прошло их расставание с Бернаром. Как прошло на самом деле. Многие думали, что это произошло в Шато де Прованс. В тот самый уик-энд или немного позже, но это неправда. Они с Ивом были вместе уже полгода, и только когда тот ответил согласием на то, чтобы начать жить вместе, была поставлена настоящая точка. Ив не знал (об этом не могло быть и речи), что он, сказав, что они расстались с Бернаром в марте, продолжал иногда видеться с ним почти до самой осени. Это было ужасно. Пьер тогда ненавидел себя за то, что в первый раз в жизни был вынужден лгать. Лгать Иву, которого он убедил, что они смогут жить честно. Убедил, хотя сам так не жил. Он сказал Бернару, что хочет уйти, потому что любит другого. Хотя уже была Аннабель, а Пьер не хотел тогда никого, кроме Ива.       Он помнил тот день, когда он пришёл в парижскую квартиру, где они несколько лет жили вместе, чтобы сказать, что сегодня — последний раз. Была плохая погода, шёл дождь, и на стекла от влаги и ветра липла листва. По телефону он попросил Бернара собрать его последние вещи. Пьер открыл дверь своим ключом, который собирался сегодня наконец-то оставить в квартире. В прихожей стоял его чемодан, и он решил тогда, что лучше ему и вовсе не заходить. Просто взять вещи и уйти поскорее. Бернар стоял у стены, сцепив за спиной руки. Пьер подошёл тогда, чтобы обнять его. Он хотел, хотел тогда, чтобы они расстались без злобы. Они обнялись, и когда он отошёл, то увидел, что рукава его рубашки испачканы. Сначала он подумал, что краской…       «Как много красного цвета…»       Он с недоумением видел, как между ними собралась дорожка из тёмно-багровых маленьких лужиц. И только тогда понял, что это не краска, а кровь.       Бернар порезал себе вены. Не глубоко, но достаточно, чтобы напугать его.       Пьер помнил, как они сидели вдвоём на краешке большой чугунной ванны, и он дрожащими пальцами перевязывал тонкие запястья бинтами. А Бернар, в отчаянии уткнувшись лицо ему в шею, шептал:       «Пьер, я не могу без тебя… дышать… рисовать… жить…»       Он молчал тогда и плакал от страха и злости. Он думал: так ты хочешь меня удержать? Убив себя? Ненавижу!       Он остался и просидел на постели рядом с ним до утра. И ушёл на рассвете, когда тот наконец-то задремал (или сделал вид), и Пьер смог незаметно отцепить обнимающую его руку. Он уходил в холодный, сырой осенний туман, боясь обернуться. Ему казалось, что Бернар стоит на балконе и смотрит ему вслед, олицетворяя всех преданных и всё горе в мире. Он тогда со страхом подумал: а что если никто не будет любить меня, как Бернар? И это так странно. За последние годы их жизни ведь он был недоволен. Ему казалось, что Бернар, погружённый в себя и свой мир, дарил ему мало любви. Слишком мало любви… бывает ли её слишком много?       Пройдёт не так много времени, и Бернар поможет ему избавиться от чувства вины. Пьер до сих пор помнил, как они, сцепившись, как дикие звери, лежали в пыли на асфальте на площади Дофин, и он пытался сбросить с себя жестоко придавившее его тело. Бернар был готов драться с ним и против него… за него.       — Я ненавижу тебя, Пьер… ненавижу! — орал он ему в лицо.       Что если всё это сейчас — наказание за то, как он поступил с Бернаром? Что если они с Ивом расплачиваются за то, что он тогда бросил его? Но разве мог он поступить иначе?       «Я разлюбил его и полюбил кого-то другого. Это ужасно. Ужасно подумать, что теперь время настало… и Ив меня разлюбил…»       — Мы в Ницце… — Бернар смотрел на него с тихой улыбкой. — Как в старые добрые времена…       — Мы ведь последний раз виделись в Париже, да? Когда ты хотел меня отметелить? — Пьер сказал это так же с улыбкой, но Бернар помрачнел.       — Мы виделись и после этого. Жаль, что ты не запомнил.       Бернар его первая любовь. И место ей в юности, а теперь они оба уже изрядно потрёпаны жизнью — у Бернара живот и седина на висках, а у него самого порядочно уменьшилось количество волос на голове и появились мешки под глазами.       Каждый здесь может похвастаться своими достижениями. Безбашенные девчонки и мальчишки выросли и стали респектабельными господами.       «А Кики совсем не изменилась… — слышит Пьер голос Бернара. — Такая же лёгкая и озорная… ну, может быть, морщин прибавилось… Люблю её».       Им, в общем, нечего больше сказать друг другу. Любовь, и боль, и обида — всё это ушло. Но Пьеру кажется — что эти восемь лет, что они провели вместе, были самым счастливым временем для него. Сейчас он помнит, как они любили, а не как ругались друг с другом. Как по ночам, во сне, Бернар его обнимал. Ив редко так его обнимает. Сейчас он скорее стремится покинуть его объятья и их кровать.       Бернар смотрит на него, и кажется, что грустные глаза его и улыбка задают как бы вопрос:       «Ну что, Пьер, ты счастлив?»       И он никогда не признается даже себе, что давно уже нет.       Среди всей компании нет ни одного человека, связанного с миром моды. Никого из их с Ивом общих друзей. Бернар Франк, Франсуаза и Маргерит Дюрас… очередное собрание маленького литературного клуба? И всё-таки он рад. Он бесконечно рад их всех видеть. Вот Франсуаза пытается удержать Жака Шазо от опрометчивого шага — тот (уже изрядно подвыпивший) намеревается сесть на шпагат и продемонстрировать, что не утратил ещё свои хореографические способности.       — Оставь, Кики, это плёвое дело… кто ещё здесь так может? А? А?       Мужчина растянулся на паркете с триумфальным видом. Бурные аплодисменты сменил хохот при характерном звук треснувшей ткани — костюмные брюки бывшего танцовщика разошлись в самом неподходящем для этого месте.       Франсуаза смеётся больше всех — она протягивает Жаку руки, пытаясь поднять бедолагу с пола, но тот, уязвлённый позором, дёргает её на себя, опрокидывая на пол. Ах да… они ведь уже не в ресторане, а в просторном двухкомнатном номере у Саган. Здесь можно валяться на полу и вообще делать что угодно. Всё дело в том, что Франсуаза уверена, что её друзья никогда не сделают ничего действительно плохого.       Пьеру кажется, что он видит сон. Сон, который однажды ему уже снился… Или может быть ему приснились все эти двадцать лет?       — Мне надо ехать, — объявляет он, не в силах справиться с чувством, что он лишний, уже лишний на этом празднике воспоминаний. Он уже не тот Пьер, который убегал по пляжу в Ницце, размахивая украденной женской юбкой, а Франсуаза бежала за ним в одной рубашке просто «ради забавы», ведь ей ничего не стоило и без юбки пройтись или стащить что-нибудь из их с Бернаром одежды. Какая мода? Какие платья? Одежда была не нужна, никто не задумывался о том, что она может представлять какую-то ценность. Мог ли он, воинствующий анархист, политический журналист и писатель представить, что будет торговать женскими тряпками?       — Так, Пьер, мы тебя никуда не отпускаем, ясно? — Жак, поддерживая одной рукой прореху на штанах, обнимает его другой. — И сейчас тебе скажу на ухо одну пошлость…       Он наклоняется, шепчет ему, и Пьеру смешно, он рад, что Жак не злится на него из-за той истории с Ивом… что они по-прежнему немного сообщники.       Музыка, карты, виски и дым от сигарет. Здесь будут спорить о политике и философии, но никто не станет жеманничать и перемывать кости друзьям. Это был его мир. Мир друзей Пьера Берже.       Они танцуют, смеются и делятся воспоминаниями. Франсуаза тащит его танцевать и Пьер сразу вспоминает Марокко. Нет… теперь совсем другие ощущения. Тогда он чувствовал себя связанным по рукам и ногам, а сейчас он свободен. Он свободен, потому он со своими. И временно одинок…       — Знаешь, Кики, вы с Ивом в этом похожи… — тихо шепчет он Франсуазе, касаясь губами завитка золотистых волос возле шеи и держа руку на узкой талии. — Вы можете принимать этот мир только когда пьяны… Вы хотите потерять связь с реальностью.       —Мы с Ивом никогда не теряем связи с реальностью… поэтому и пьём… — тихо прошептала она в ответ. — Реальность слишком скучна. Отдыхай, мой милый. Тебе нужно отдохнуть.       Она уже совсем другая. Близкая и одновременно чужая. По-прежнему тёплая, но отстранённая. Она жалеет его. И она счастлива. Где-то там… с другим человеком. Который ждёт её и платит такой же любовью. Раньше Ив тоже ждал его…       Пьера вдруг охватывает безумное желание — вот просто взять и разорвать всё сейчас. Всю свою нынешнюю жизнь порвать на кусочки. Не возвращаться в Париж. Начать сначала. Отказаться от Ива и от этой борьбы.       Они танцуют. Франсуаза закуривает, держа руку у него на плече. Она даже не смотрит в его сторону — что-то говорит Жаку, смеётся.       Она, кажется, любила его когда-то. Он мог бы на ней жениться и оградить себя от этих безумных страстей. Нет… они оба знают, что ничего бы из этого брака не вышло. С Франсуазой вообще ничего путного выйти не может. Маленький, бездумно летящий на свет мотылёк.       «Какое право ты имеешь быть такой счастливой!»       — Пьер, ты сдавил мне ребра… — она хмурится и сбрасывает его руки. — Ты хочешь меня раздавить?       Он и сам не заметил, как сжал её в объятьях слишком сильно. Откуда эта злость?       Он выпустил её талию и отошёл. Ему казалось, что все в этой комнате его жалеют.       Они разошлись уже заполночь.       Утром было похмелье. Головная боль. Он жутко напивается два дня подряд. Да, в компании Саган нет ничего хорошего… Проблема в том, что здесь он ничего не контролирует. С Франсуазой это невозможно. А С Ивом он так никогда не расслабляется. Спустившись вниз, в ресторан, он обнаруживает там Франка, одиноко пьющего кофе и читающего газету.       — А где все? Ещё спят? — интересуется Пьер, подсаживаясь к Бернару.       — Не знаю насчёт всех, но Франсуаза уехала.       — Уехала?       — Ты, видно, крепко спал этой ночью, — усмехнулся мужчина.— Всё пропустил. Сюда часа в три заявилась Пегги Рош. Устроила дичайшую сцену… перебила посуду… Искала Франсуазу. Та сначала пряталась от неё у меня в номере, а потом, когда та немного остыла, всё-таки вылезла. Ну, они ругались сначала, потом помирились и уехали вместе. Вернее, Пегги её увезла.       Пьер крутит в руках ложечку от кофе. Бернар Франк откладывает газету и испытующе смотрит на него.       — Пегги чокнутая, всё-таки… не понимаю, как можно себя так вести…       Бернар закашлял и Пьер понял намёк.       — Перестань. Я себя так никогда не вёл.       — Ну да… конечно…       Пьер снова подумал об Иве. Уже прошло достаточно времени. Надо возвращаться. Мириться.       Он смотрит на Бернара, который пьёт кофе и курит, делая вид, что читает заметку в газете. Пьер не может его понять. Он неплохо и давно знает Франка. Ни для кого не секрет, что Бернар — один из самых близких друзей Франсуазы, и неоднократно делал ей предложение. И она, в свою очередь, неоднократно ему отвечала отказом, отдавая предпочтение сначала стареющему казанове Гаю Шуллеру, а потом этому американскому жиголо Бобу Уэстхоффу. Вокруг неё все эти проходимцы, оборванцы, нахлебники… а своему верному и порядочному другу она говорит упорное «нет». И вот теперь Пегги Рош. Что это ещё за блажь?       «Бедняга Франк… представляю, какой вкус у твоего утреннего кофе».       — Болит голова, да? — Бернар понимающе смотрит на него. — И у меня тоже. Надо это поправить…       Он достаёт из кармана пиджака маленькую Флягу и, подмигнув, наливает содержимое в кофе.

***

      — Скажи мне, Карл, чего ты хочешь на самом деле?       Жак и Карл сидели в гостиной у Лагерфельда. Жак выглядел как всегда почти возмутительно-безупречно в сером костюме-тройке, галстуке и как будто совершенно не имеющего ко всему этому отношения, но потрясающе смотрящихся с таким нарядом круглых тёмных очках. И это несмотря на то, что часы показывали только девять утра. Карл в принципе не понимал, как Жак умудряется вести такой разгульный образ жизни и выглядеть в любое время дня и ночи так, как будто только что вышел из салона красоты. Впрочем, у него было много вопросов, которые он хотел бы задать, но не задавал, потому что ему нравилась сама иллюзия человека-загадки, которую представлял собой де Башер.       Жак любил рассказывать всем разные варианты истории их знакомства: один невероятней другого. Например, последний раз он поведал, что как-то принял слишком много ЛСД, и Карл ему приснился на лошади, с золотой короной на голове и, проснувшись, он понял, что должен найти этого парня и сообщить, что его ждёт великое будущее. До этого был вариант, где Жак случайно попал ему под колеса машины, выйдя из клуба. Карл иной раз и сам забывал, как это произошло на самом деле. Ему было забавно просто слушать эти истории.       — Я хотел познакомить тебя с Ивом, потому что мне показалось, что он будет тебе интересен.       Жак встал и подошёл к окну. Он стоял так, спиной к Карлу, сунув руки в карманы брюк, и молчал. Карл чувствовал, что между Ивом и Жаком произошло что-то… и желал знать, что именно.       — Ты был не до конца откровенен со мной… — наконец произнёс молодой человек. — Относительно своего интереса в этом деле.       — Моего… интереса? — переспросил Карл. — Какой у меня может быть интерес?       Жак присел на своё место напротив и внимательно посмотрел на друга. Карл каждый раз чувствовал, что его гипнотизируют эти глаза — немного печальные, отрешённые, как будто бы смотрящие одновременно сквозь тебя и видящие насквозь. Какая-то часть него боялась Жака. Боялась, как человека, чьи мысли и поступки не подлежат никакой логике или контролю. Он никогда не мог предугадать, что тот скажет или сделает в данный момент. Это завораживало, да. Но и пугало.       — Ты хочешь разбить пару Ива и Пьера. Не пойму пока только — зачем это тебе?       У Карла пересохло во рту. Он налил себе воды и посчитал, что уже этим выдал себя Жаку. Своё волнение.       — Ладно, не отвечай, если не хочешь. Это, в общем, и не важно.       — Что ты думаешь насчёт Ива? Мне действительно интересно.       — Я глубоко и искренне ему сочувствую.       Карл почувствовал, как внутри него непроизвольно поднимется волна злости. Как? Ив снова несчастная жертва? Заложник своего таланта? Вечный страдалец?       — Говоря о том, что я сочувствую Иву, — между тем продолжил Жак, — я имел в виду совсем не его роль или образ в обществе. Не его ремесло. Я всегда скорблю по порабощенной душе. Такая душа, поверь мне, никогда не испытает счастья от своего успеха, триумфа и всего прочего. В нём есть обречённость на боль. Он так мучается, потому что не понимает её смысла, не понимает того, что происходит с ним. Он заложник. Он боится потерять себя окончательно. Он мог бы сопротивляться, но не знает чему.       — Жак, ты говоришь загадками.       — Ив не сумасшедший. Он одержимый.       — Чем? Модой? — Лагерфельд усмехнулся.       Жак откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.       — Его сознание расколото. Оно словно две половинки зеркала… только одно из них будто кривое. Оно делает уродливым всё. Я ещё многого не понимаю. Он не всё смог рассказать мне. Но вот что я понял: между тем, что терзает его, и Пьером Берже есть тесная взаимосвязь.       — Да, Пьер полностью подчинил себе Ива.       — Нет, я не об этом… не думаю, что это Пьер подчинил себе Ива… — медленно произнёс Жак. — Скорее они оба подчинены той силе, той сущности, которая выбрала тело Ива местом своего обитания…       — Сущности? — Карл кашлянул.       — Я знаю точно одно: пока Ив находится рядом с ним, он слабеет. Теряет себя. Пьер уехал на несколько дней, и вот уже ему стало лучше. Он признался мне, что ни разу не терял время…       — Так это ты хочешь разлучить Ива и Пьера? — Карл улыбнулся. — Это наивно. Ты прав, что между ними существует связь. Но ты плохо знаешь эту пару. Они скорее убьют друг друга, чем отпустят. Пьер-то уж точно… Он тоже одержимый. И если Ив одержим какой-то там сущностью, то Пьер одержим Ивом.       Жак достал из наградного кармана и покрутил в руках часы на цепочке. Карл подумал, что никогда ещё не видел его таким серьёзным, сосредоточенным и одновременно взволнованным.       — Это не любовь. Ив считает, что всем обязан ему. Что чувствует Пьер, я не знаю. Может быть, ты в этом лучше разберёшься…       — Я? — удивился Карл.       — У вас с Пьером много общего… я бы хотел попросить тебя взять его на себя. Я готов помочь, как ты и просил, но мне будет нелегко в одиночку. Если бы ты мог придержать Пьера…       — Я бы не против, но скажи только, где продаются поводки на бешеных псов?       Жак улыбнулся.       — Пьер не бешеный пёс… он скорее… ммм… маленькая шавка, которую в детстве укусила большая злая собака. Или кипятком ошпарили. Вот она и бросается на всех… Но так бывает с шавками, что в их прошлом всегда есть «некстати покусанные». Пока он уверен в своей правоте, он будет драться. Но если нет…       — Ты сейчас намекаешь на скелеты в шкафу Пьера?       — Уверен, в его шкафу целое кладбище.       — Так порасспрашивай Ива.       — Пьер не дурак, Карл. Он не стал бы рассказывать Иву о чём-то серьезном. Пьер не хочет терять своих позиций. Значит, надо пошатнуть его уверенность в собственной непогрешимости. В глазах человека, чьим мнением он дорожит больше всего. Есть главное, что Ив ценит в их отношениях.       — Что же ценит Ив?       — Доверие, — с улыбкой ответил Жак. — Что будет, если Пьер потеряет его?       Карл ничего не ответил и, отведя взгляд, посмотрел на маленького Арлекино, стоящего на рояле.       Может быть, он совершает ошибку сейчас. А может быть, нет.