Во имя любви.(Ненависть).Книга II

      Тот ужас, который я пережил, должен был заставить меня бежать от Пьера, но даже после того, что он со мной проделал, я не мог от него уйти. Теперь тем более не мог. Я начал понимать эти стигматы. После того как ты позволяешь подвернуть себя такому унижению, ты начинаешь искать самому себе оправдание… и оправдание тирану. Просить помощи мне было не у кого. Пьера все боялись. Пойти в полицию? И что бы я им рассказал? Что спустя несколько лет добровольной работы на своего шефа, я обнаружил, что у меня не градусник в заднице? Жизнь с ним была изнасилованием, но не в том понимании, которое регулирует уголовный кодекс. Насильник ломает твоё тело, но Пьеру это было неинтересно. Он ломал волю. И страшно в этом признаваться, но его власть вызывала одновременно ужас и восхищение. Даже во мне. Ведь я был приближён к нему, со мной он не притворялся. Когда тебе причиняют одну только боль, то ненависти гораздо проще пустить свои корни. Но Пьер умел вызывать в людях… нет, не любовь. Подобострастие. Трепет. Он знал, когда стегнуть плетью, а когда погладить по голове. Поэтому в «группе» не было случайных людей. Он выбирал тех, чьё душевное состояние было изначально плачевно. Кто не окажет ему сопротивления. Я понимал, что сам пришёл в этот капкан. Я себя ненавидел, а ему это и надо было.       Дело было не только в сексе. Секс сам по себе, как я это потом уже понял, был для него вообще малозначимым актом. Есть люди, которые по этой причине отказываются от него, а Пьер превратил секс в рутину, совершенно его обесценив. Я говорил, что не встречал человека, который бы мог столько выпить, как Ив. Так вот, я не встречал и человека, который мог бы, как Пьер, столько трахаться. Он не был обычным сексоголиком, нет. Секс не управлял им. Я это подчёркиваю, чтобы не создалось впечатление, что я мог бы оправдать его через болезнь. Он прекрасно мог управлять своим поведением. Я думаю, что мог бы рассказать тебе кое-что, и ты был бы очень удивлен, потому что, я уверен, тебе он не показывал эту свою сторону. Я уверен, что с тобой он никогда не делал те вещи, которые делал со мной. Знаешь, так часто бывает, что чем дальше ты движешься по пути того, что тебя заводит, тем более ненормальными становятся твои предпочтения. Как я говорил, ему уже не был интересен секс, как акт сам по себе — ему стало важно сопровождавшее его страдание и унижение. Иной раз физическое, иной раз моральное.       Я всегда поражался, что этот человек имел у нас в стране репутацию филантропа. Он ненавидел людей, и ни в ком и никогда я не встречал столько чувства презрения.       Эта тьма подобна болезни. Она заражает нас. Я не мог дать отпор Пьеру. Но он разбудил и во мне зверя. Я должен был на кого-то излить свою ненависть, и этим человеком стал Фабио. Мне Фабио никогда не нравился ещё и потому, что Пьер, по непонятной для меня причине, был к нему добр. Он не надевал на него ошейник и не стегал ремнем. И я стал срывать на нём свою злость. Я хотел проделать с ним то же, что Пьер делал со мной. Я знал, что Фабио не пойдёт жаловаться. Мы все молчали о происходящем. И знаешь, что я понял, когда однажды хорошенько отделал этого «сосунка»? Я понял, что в каждом из нас это есть. Он показал мне дорогу в ад, и со злорадством смотрел, как я туда стал спускаться.       — Фабрис, есть разговор, — Пьер сидел за столом в своём кабинете, задумчиво подперев щёку рукой, и смотрел на стоявшего в дверях Томаса. Тот подошёл ближе и Пьер надел очки, словно для того чтобы лучше его разглядеть, как будто никогда не видел до этого. Фабрис снова подумал, что нормальные люди старели с годами, а Пьер сейчас выглядел лучше, чем когда он пришёл к нему семь лет назад, словно время для него имело обратный ход.       — Слушаю.       — Сколько я тебе плачу?       Фабрис нахмурился. Это был неожиданный вопрос. Пьер не говорил с ним о деньгах. Он назвал примерную сумму, хотя точно и сам не знал. Деньги он получал в конверте два раза в месяц. И никогда от Пьера.       — И что, тебе хватает? Ты покрываешь все свои потребности?       — В смысле? — Фабрис напрягся. Он ждал подвоха. — Вполне хватает.       — Как ты считаешь, то, чем ты занимаешься здесь… должно стоить дороже?       Теперь он понял. Фабрис в изумлении смотрел на Пьера. Неужели тот хочет компенсировать ему моральный ущерб?       — Я не знаю этих цен. Ты их определяешь.       — Цены… ты наверное даже не представляешь, какую большую цену плачу за всё я. Но всё же… — он встал из-за стола. — Я наблюдаю за тобой давно. Я хочу тебя понять. Мне интересны люди, и я всегда стараюсь их понять. Понять их мотивы. Так вот ты меня… разочаровал.       Фабрис вздрогнул. Он нервно сглотнул и решил никак не реагировать на эту провокацию.       Пьер положил ему руку на плечо.       — Ты меня ненавидишь… да? Я знаю. Я чувствую, как тебе противно. Я тебя оскорбляю. Унижаю. Но ты молчишь. Не можешь себе позволить мне это сказать… — он улыбнулся. — Ты получаешь свои деньги и проглатываешь обиду. Я хорошо тебе плачу. Если человек делал бы для меня всё то же, но бесплатно, это бы называлось дружбой. Или любовью. Но о какой любви может идти речь там, где так много денег, да?       «К чему ты ведёшь?» — Фабрис знал, что такие разговоры никогда не заканчивались ничем хорошим.       — Ты мне понравился поначалу. Честно. Такой здоровый, молодой, красивый парень… и, кстати, с неплохими мозгами, честолюбивый. Весь мир у твоих ног. И вот почему-то ты здесь, со мной… почему? Из-за денег, конечно. Ты ведь даже не гей. Я смотрю на тебя, и думаю… на что ещё ради них ты можешь пойти? — Пьер перестал улыбаться. Его взгляд стал ледяным. Он убрал руку с его плеча и направился к шкафу. — Фабрис, по шкале от одного до десяти, как низко ты уже пал? Ты не умирал с голоду, когда я тебя взял к себе. Я тебя не удерживал. У тебя была полная свобода… ну да ладно. Я вот думаю, если я тебе скажу: Фабрис, убей для меня человека…       Фабрис оцепенел, чувствуя, как сердце падает вниз.       — И я заплачу тебе миллион… — Пьер стоял возле сейфа и поворачивал ручку. — Наличными. Ты согласишься?       — Ты же ведь это всё не серьёзно? — Фабрис понял, что не верит. Нет, Пьер не дурак. Он не собирается никого убивать. Тем более, с его помощью.       К его ужасу Пьер вдруг стал доставать из сейфа пачки денег и складывать их на стол. Одна, вторая, третья… Мужчину затрясло от страха.       — Если бы я мог тебе гарантировать, что тебя не посадят в тюрьму и после этого я тебя отпущу с миллионом… ты бы согласился?       — Нет.       — Хорошо. Я бы тоже никогда не стал просить об этом тебя… а ещё потом и отпускать с моими деньгами… — тот рассмеялся. — Я просто пытаюсь понять… ты так любишь деньги. Они что тебе дают? Уверенность в завтрашнем дне? Свободу?       — А тебе? Почему бы тебе не раздать их все на благотворительность, раз ты такой щедрый? А вместо этого ты все время что-то покупаешь и куда-то вкладываешь.       — Я не люблю деньги. Но мне интересно смотреть, на что они способны. Что они делают с людьми… — Он вновь подошёл к Фабрису. — Прямо как ты. Если я дам тебе сто тысяч прямо сейчас и попрошу… ну, я не знаю… — его взгляд прошёлся по комнате и остановился в углу. — Есть из собачей миски, стоя на коленях… ты согласишься? Не бойся, не собачий корм! Нормальную еду. Могу положить туда чёрной икры, если хочешь.       — Ты шутишь, да? — у Фабриса вырвался смешок, хотя он прекрасно понимал, что тот не шутит.       — Нет. — На лице Пьера не было улыбки. — Я дам тебе двести тысяч и отпущу на все четыре стороны. Вали куда хочешь. Ты мне надоел.       Он подошёл к телефону и стал куда-то звонить.       — Я могу уйти?       — Да… ты можешь уйти. С деньгами или без денег. Вот они лежат.       Фабрис не двигался. Он смотрел на разложенные на столе плотные пачки банкнот. Он думал о том, что этих денег ему сейчас хватит на то, чтобы уехать из Парижа. Навсегда.       Пьер положил трубку и повернулся к нему. Он слушал эту тишину. Он наслаждался ею. Так Фабрису казалось. Потом подошёл к собачьей миске и ногой пододвинул её в его сторону.       — Не хочешь есть, но может быть ты хочешь пить? Я знаю твои вкусы…       Он взял стоявший на столе графин с виски. С тем самым виски, что когда-то выливал ему в лицо… Присел на корточки и налил в миску.        — Пей. Тебе ведь он нравится.       Я стоял и смотрел на собачью миску. А он смотрел на меня. Он был моим хозяином, а я его слугой. Мы оба презирали друг друга.       — Радуйся, что я не налил туда что-нибудь другое, Фабрис.       Понимаешь, что ниже падать уже было некуда? Пьер был сумасшедший, но и я тоже тронулся умом.       Фабрис согнул колено и наклонился. Он опускался на четвереньки медленно, так что Пьер, потеряв терпение, подошёл к нему и, надавив на плечи, заставил встать на колени, потом ухватив рукой за волосы на затылке, ткнул лицо вниз.       Да, Мэдисон, я это сделал. Я стал его собакой. Но даже к своей сраной собаке он относился лучше, чем ко мне. Я не смог пить и заплакал, потому что у меня не осталось сил. Если бы он бил меня ногами, мне было бы в десять раз легче.       — Что ты за человек, Фабрис. Даже у пса больше достоинства, — в голосе Пьера звучало отвращение. — Твой отец отдал тебя мне. Ты и своих детей мне продашь…       В тот день всё было кончено. Между нами. Я достиг своего дна. Он опустил меня на это дно. Помню, как выходил из комнаты, не прикоснувшись к деньгам, и услышал, как он сказал:       —Ты ведь не уйдёшь, Фабрис. Потому что куда же тебе идти после такого? Теперь только я тебя знаю по-настоящему. А ты — меня. Ведь мы с тобой в одной лодке. Навсегда.       После того случая с собачьей миской, я почувствовал, будто во мне что-то умерло, надломилось. Может быть, падать ниже было просто некуда? Не осталось чувств и переживаний. Я был абсолютно выхолощен, и, кажется, Пьер что-то такое почувствовал, потому что ему стало неинтересно. Он больше не ощущал моей ненависти вкупе с привязанностью, перед ним была очередная выпотрошенная кукла. Практически неодушевленный предмет. Чучело человека. Играть с ним было скучно. Поэтому он сначала просто отдалил меня от себя, переведя в другую должность, так что мы перестали видеть друг друга, а потом последовало странное предложение, больше напоминающее приказ. Мне сказали, что Ив хочет видеть меня на Рю Бабилон.       Фабрис никак такого не ожидал. Его не допускали до общения с «королём», который при личной встрече показался ему лишённым всяческих титулов. Он помнил, каким Сен-Лоран был в молодости, и ему было с чем сравнивать. Конечно, здесь его не ждало особых потрясений. Скорее, он ощутил острую жалость к человеку, который, на его взгляд, находился в ещё более худшем положении, чем он. Потому что он, Фабрис, мог уйти. Гипотетически. Он мог это сделать. А куда было бежать Иву, если Пьер сделал его абсолютно не способным к самостоятельной жизни?       — У тебя одна задача. Сделай так, чтобы он не умер. Это всё, что от тебя требуется, — сказал Пьер при последней встрече Фабрису.       Циничность этой фразы не могла не шокировать.       «Ему нужна эта курица, которая несёт золотые яйца», подумал я, а потом решил, что из мёртвого Ива он может сделать столько же денег, как и из живого.       «Пьер долго не соглашался тебя отпускать, — сказал Ив при встрече. — Он думает, что тебе будет плохо со мной».       Плохо с Ивом? Хуже, чем с ним?       Фабрис просто опешил от такой наглости, но на всякий случай ничего не стал отвечать.       Перед ним была мумия. Слабая тень человека.       Теперь я узнал другую часть легенды. Её второе лицо. Ив был не таким, как Пьер. С первой минуты их встречи он сострадал мне, был добр, и Ив был такой же жертвой. Это роднило нас. После жестокости Пьера легко было полюбить того, кто проявлял доброту. Я полюбил Ива, хотя мне казалось, что никакой любви во мне уже не осталось. Ни к чему.       Теперь я жил на Рю Бабилон, в окружении сокровищ искусства и человека, который при жизни превращался в музейный экспонат. Но больше всего меня поразило полнейшее равнодушие Сен-Лорана к тому, с чем его имя ассоциировалось больше всего. С модой. Он не интересовался работой! Он не интересовался ничем, на чём стояла печать его имени. Более того, он это всё ненавидел. Я ни разу не видел, чтобы он рисовал. Примерно раз в месяц он исчезал из моего поля видимости на несколько дней. Все говорили, что господин Ив работает. Но, клянусь, мне было трудно поверить, что он в состоянии твёрдо держать в руках карандаш!       Сперва я не понял слова Пьера о том, что моей задачей является не дать Сен-Лорану умереть. Но, пару раз став свидетелем того количества алкоголя и лекарств, которые Ив употреблял в течение дня, я понял, что задача не так проста. Передо мной был человек, ставший иконой своего времени и при этом полностью утративший любой стимул к жизни. Кажется, единственное, что оставалось доступным для Ива — это страдание. Его жизнь была полностью лишена каких-либо тревог и волнений, поэтому он занимался внутренним самоедством. В прямом смысле. Он пожирал сам себя.       — У тебя ведь куча денег и слава… ты мог бы уйти от него! Это же не жизнь, а тюрьма! — спросил он как-то его.       Ив странно посмотрел на него и ответил:       — А может быть я отбываю в этой тюрьме заслуженное наказание…       Фабрис не понял. Он искренне считал, что единственный человек здесь, заслуживающий, чтобы его упрятали за решётку — это Пьер Берже.       Ив рассмеялся.       — У Пьера такой мощный покровитель, что он никогда не сядет в тюрьму… или не будет повержен врагами.       — Миттеран не вечен.       — Я говорю не о нём… — Ив загадочно посмотрел куда-то наверх. — У него сделка с дьяволом.       Иконы. Амулеты. Обереги. Очень скоро Фабрис понял, что Ив придерживается странных ритуалов, которые то ли помогают ему проживать жизнь, то ли ещё больше вгоняют в болезнь. Иногда он начинал плакать без причины. Иногда впадал в чёрную тоску и сыпал ругательствами, оскорбляя всех вокруг. Часто капризничал, как ребёнок.       Для Фабриса было непонятно, как он относится к Пьеру, ясно было только одно — ни о какой любви здесь речи не шло.       Иногда тот говорил о нём с отвращением, иногда с обидой, иногда со злостью, но чаще со страхом.       Они боялись друг друга. Вот что. Я чувствовал, что их объединяет какая-то тайна. Она держит их вместе, а не любовь.       Незаметно для себя, я начал поддаваться влиянию этого упадничества. Жизнь на Рю Бабилон протекала словно в полусне. Сон, еда, алкоголь, телевизор и секс… На полках стояли книги, которые давно никто не читал. Вещи здесь жили самостоятельной жизнью, и их легко было потерять в этом бардаке, где под кроватью могла заваляться какая-нибудь безделушка стоимостью как месячная зарплата прислуги.       Здесь никто ни за чем не следил, не устанавливал правил и, стало быть, не нарушал их, чтобы в ответ получить наказание.       Очень скоро я понял, что такая жизнь ничем не лучше жизни с Пьером, от постоянного безделья и праздности начинаешь впадать в точно такое же отчаянье, как будучи зажатым в тисках тирана.       В какой-то момент я понял, что могу занять пустующее место хозяина. Я знал, что Ив будет подчиняться мне, как он сам подчинялся когда-то Пьеру. Я начал понимать чудовищный смысл этой игры. Возможно, Пьер прав, и скоро я превращусь в животное..       «Смотри на себя, Фабрис. Свинья остаётся свиньёй в хлеву и в саду, среди розовых кустов. В каких бы условиях ты ни жил, ты будешь проявлять себя именно так. Ты говоришь, что ненавидишь меня. Но это не так. Ты ненавидишь себя на самом деле. Ненавидишь себя за то, что позволил мне показать тебе твою суть. Твою экзистенцию. За то, что так опустился. Теперь куда бы ты ни шёл, ты будешь чувствовать себя отрезанным от мира. Ты узнал о себе то, чего никто не хочет знать. Я показал тебе твою тьму. И поверь мне, я очень хорошо понимаю, что ты чувствуешь. Я прошёл через это. ОН провёл меня через этот ад».       Иногда, лёжа пьяный в постели он воображал себе Пьера, который заходит к нему со своей плетью, и ему хотелось понести это очищающее наказание. Беда Пьера в том, что никто не может задать такой порки ему самому.       — Пьер получил свою порцию ударов в двенадцать лет. Его раны до сих пор не зажили. Ты видел у него на спине шрам? Он врал мне, что это он получил в какой-то юношеской драке, — смеялся Ив. — А потом я случайно узнал, что это его отец однажды пьяный толкнул его так сильно, что он упал и напоролся на гвоздь. Он был в прошлом спортсменом, и Пьер долго не мог дать ему достойный отпор. Сил не хватало. Теперь он всю жизнь мстит ему в лице тех, кто находится в его власти. Он ненавидит больших и сильных мужчин так же, как тайно ненавидит всех женщин… это его месть родителям. Ему нужно ломать людей, чтобы чувствовать себя живым.       —Мой отец тоже бил меня. Но я не стал таким же как он. Я не испытываю желания мучить людей и мстить им, одновременно пытаясь заслужить их любовь. Он просто больной ублюдок.       На лице Ива появилось радостное и от того немного безумное выражение.       — Я знаю, что надо делать, Фабрис… — он наклонился и зашептал ему на ухо: — Давай… убьем Пьера! ***       — Пьер, там вас ожидают… — секретарша в офисе встала навстречу.        — Ожидает? Кто? — мужчина нахмурился. — Я же сказал, что сегодня больше никаких визитов!       Он был раздосадован. После череды неприятных встреч в эти два дня он уже не ожидал ничего хорошего.        — Я знаю, месье… — женщина растерянно развела руками. — Но это ваша мать…       «Это невозможно… нет, этого не может быть!»       Он читает по взгляду секретарши то, что ожидаемо:       «Его мать всё ещё жива? Сколько же ей лет?»        — Меня не беспокоить… — он словно со стороны услышал свой голос — тихий, будто надтреснутый.       Так страшно заходить в свой собственный кабинет! Вот он стоит перед дверью, дёргает ручку, заходит… Она стоит у окна, к нему спиной. Язык не повернётся назвать её старухой, хотя она стара, ведь ей уже далеко за восемьдесят. Абсолютно седые волосы стянуты в узел на затылке. Но осанка по-прежнему прямая, с идеально ровной спиной, которая подчёркивает гордый профиль. Тёмно-зелёное платье в пол с наглухо застегнутым воротником и чёрная сумка. Её образ подходит для портрета — просто бери кисти и рисуй. Он бы назвал эту картину «Строгая старость».       Пьер тихо закрывает дверь, словно боясь, что она заметит его появление. Словно он не хозяин в своем кабинете. Он нигде не хозяин, когда есть ОНА.        — Пьер… — мать развернулась к нему.       Да, она очень стара. Но возраст как будто затронул только её тело — окрасил в седой цвет волосы, покрыл глубокими морщинами лицо. Но всё-таки это её лицо. И её взгляд. Он не изменился, не утратил свой ясности, выразительной строгости и ума. Мать пронзает его этим взглядом, будто рентген. Какое неприятное чувство… ему будто снова шесть лет и он вот-вот получит порцию нравоучений за съеденные до обеда конфеты.        — Почему ты не позвонила и не предупредила? — небрежно бросил Пьер, проходя вперёд и мимо неё к своему столу. — Я бы тебя встретил.       — Или поручил бы это сделать кому-то из своей обслуги. — Это не вопрос. Это утверждение.       Пьер поморщился. Никаких нежных приветствий и родственных объятий. Нет, всё это не про Кристину Берже.        — Я просто удивлён. Ты в городе одна? Где остановилась? — он взял трубку телефона. Он делал это, чтобы хоть на что-то переключиться.— Я сниму тебе номер в гостинице.        — Не надо! — её резкий голос, и он чуть не выронил трубку. — Я не останусь в Париже. Уеду сегодня вечером. Я приехала по очень конкретному поводу. Мне нужно было увидеть тебя.       Увидеть его? Пьер чувствовал, что всё больше рассыпается, теряет контроль над эмоциями. Как это в её духе — приехать сюда, прийти без звонка к нему на работу и выдать что-нибудь эдакое как ни в чем не бывало. Обычное дело. Словно они ещё на этих выходных созванивались и планировали провести вместе уикэнд!       Он предложил ей стул, а она осталась стоять. Она всем своим видом попирала в нём всё — демонстрируя, что ни во что его не ставит. Не важно, двадцать пять ему или шестьдесят два.        — Не утруждай себя церемониями, Пьер. Это со мной ни к чему, ты знаешь. Ты так же знаешь, что мне совершенно безразлично, какой пост ты занимаешь и какими возможностями располагаешь. Ты мой сын, и не жди поэтому никаких поблажек.        — Поблажек? — он усмехнулся. — Ни в коем случае. Но чему же я обязан твоим визитом?       Мать медленно прошлась по кабинету. Она ни разу не бывала у него на работе, не бывала и дома, даже в те несколько раз, когда приезжала в Париж. Обычно её сопровождал Мишель, и после смерти отца они все вместе виделись два раза: первый раз после похорон и второй раз, когда брат приезжал по работе. И всегда они жили в отеле, и Пьер приходил туда, или они назначали встречу в городе. То холодное безразличие, которое мать проявляла по отношению к его жизни, не было совсем уж удивительным. Разве не она воспитала в нём то чувство собственного достоинства, когда любые регалии, звания и статус теряли свою силу и позволяли им одинаково вести себя и разговаривать с любым человеком — будь то нищий или президент, или собственный сын?        — Я приехала, потому что мне надо было увидеть тебя лично. Это было необходимо. Я знаю, как ты занят, поэтому приехала сама. Я знаю, что если бы позвонила тебе, ты бы нашёл тысячу причин, чтобы уйти от разговора.       Она продолжала стоять, и даже в этом чувствовалась её особенная позиция. Садятся для беседы или общения, предлагая своё расположение. Стоят, когда хотят выразить пренебрежение и ценность времени. Она не сядет в его присутствии и ему не позволит.        — Говори.       И она заговорила с неожиданным жаром, который удивлял.        — Я никогда не влезала в твою жизнь, Пьер! Не делала тебе замечаний, потому что считаю недопустимым воспитывать взрослого человека, мужчину. Я всегда уважала твоё мнение, хотя оно часто и не совпадало с моим. Я старалась воспитывать тебя так, чтобы ты всегда мог сам делать выбор и нести за него ответственность. Да, я могла осуждать тебя, но я тебе не мешала. Ты и в детстве… ни в чём не знал отказа. И сейчас, спустя много лет, я думаю: а правильно ли я поступала, когда давала тебе эту свободу? Я относилась к тебе, ребёнку, как относятся ко взрослому человеку, но ты им не был… и, вероятно, в этом моя ошибка. Я взвалила на тебя ношу, которую ты не мог нести в силу возраста…        — Мама, это всё очень интересно… послушать о моём детстве… но ты же не для этого приехала? Не для того, чтобы вспоминать то, что было полвека назад? — перебил он её.       Она подошла к нему, её внимательный, изучающий взгляд показался ему мучительным. Она словно что-то искала в его лице. Пыталась узнать того Пьера, который уехал из родительского дома в семнадцать лет, чтобы уже никогда больше туда не возвращаться? А он, он тоже не узнаёт в ней ту женщину, его мать, которая преподала ему самые главные и самые жестокие уроки. Но он всегда её любил. И поэтому ушёл.        — Я виновата перед тобой, — тихо сказала она. — И я признаю свою вину. Я отпустила тебя тогда, а не должна была. Мне надо было быть рядом, а меня не было. Это я, а не ты, должна была сделать шаг навстречу. Я ведь хотела приехать… и не раз. Но я подумала, что тебе это не понравится. Ты так хотел быть независимым, и я решила не лезть. Я хотела тебя отпустить, а вместо этого тебя потеряла.        — Зачем ты мне это всё сейчас говоришь? — ему вдруг стало плохо, потемнело в глазах. Нужно было схватить стул и упасть в него, но он не двигался. Просто не мог это сделать. Не мог сесть.       Откуда это чувство? Что ноги будто деревянные… и нет никаких сил.       — Мне звонят люди. Журналисты. Они спрашивают о тебе. Они рассказывают ужасные вещи… — Теперь Пьер отчётливо увидел в её глазах отчаянье и страдание. Зрачки будто немного дрожали. — А я не знаю, что отвечать… я должна тебя защищать… защищать твоё имя, но я не могу, потому что мне кажется теперь, что я совсем тебя не знаю!        — Тебя, неужели, что-то может шокировать? Что-то удивить?        — Я всегда этого боялась. Что ты можешь стать таким.        — Каким? — неожиданно на смену страху пришёл гнев. — Чудовищем? Так ты меня окрестила? Жестоким, монстром, деспотом! Давай, ещё варианты, кто я? И, ко всему прочему, твой сын! Если я монстр, то ты мать монстра! Так что не надо мне рассказывать…        — Твой отец сказал, что с твоими замашками однажды ты зайдёшь слишком далеко. Я не слушала его, а он был прав… он знал и видел тебе лучше меня. Ты не можешь остановиться! Тебе давно уже нужна помощь!        — Ты ничем мне помочь не можешь. — Он подошёл к двери, открыл её и произнёс холодно и зло: — Уходи. Ты опоздала со своей помощью. Нет у тебя никакого права читать мне мораль! Только для того ты и приезжаешь!       Она молча прошла к двери и не осталось больше в её позе гордости и достоинства. Теперь старость и беспомощность сковали это тело, теперь они кричали: всё кончено! Скоро смерть! И Пьеру вдруг стало жаль её, и жаль себя. Ведь он тоже стар. И скоро расстояние между ними сократится. Мать задержалась на минуту и посмотрела на него.        — Я всегда знала, что мне будет с тобой нелегко. И мне было за тебя больно и страшно. Но никогда я и представить себе не могла, что мне может быть за тебя стыдно! Она ушла. ***       — Да, впечатляющая конструкция…       — Говорят, сегодня здесь будет президент! Прибудет специально на премьеру… и куча других знаменитостей…       Я стоял за кулисами и слушал разговор двух рабочих. Они обсуждали сегодняшнюю премьеру «Аиды», до начала которой оставалось три часа.       Ты просил меня остаться до завтра, и я остался, получив приглашение, от которого следовало бы отказаться. Хотел ли ты устроить мне экскурсию по только что отремонтированному зданию, чтобы похвастаться, проявить так называемое ложное гостеприимство? Очень может быть.       У нас не получится разговора. Не здесь и не сегодня. Стремление продемонстрировать свой успех и величие, продемонстрировать мне, ЧТО я потерял. От чего отказался, покинув тебя.       И всё-таки я согласился посетить сегодняшнюю премьеру и приехал заранее, чтобы управляющий провёл меня по всему зданию, не забыв отдельно указать на «кабинет месье Берже», показав, как лицу привилегированному, все закоулки культурной святыни. Мне, вдруг, начало казаться, что тот Пьер, которого я любил когда-то, с кем провёл восемь лет, и этот новый «главнокомандующий» оперой Бастилия — разные люди. А может быть, я просто прозрел. Повзрослел.       Я стоял за кулисами возле задника сцены — многотонной конструкции из металла и гипсокартона, которая завораживала своей помпезностью. Чем бы ты ни занимался, ты делал это с роскошью и размахом, но я больше не чувствовал благоговения, наблюдая за результатами твоей работы.       — Привет! — меня окликнул знакомый голос и, обернувшись, я увидел махавшего рукой и направляющегося навстречу Фабио. Я с искренней радостью пожал руку парню, о котором у меня остались самые лучшие воспоминания. Я был удивлён встретить его здесь в такое время.       — Я больше не работаю на Пьера, — спокойно ответил тот, когда мы отошли в сторону, пропуская грузчиков, которые везли на большой тележке гигантскую колонну.       — Ты уволился?       — Да, планирую перебраться в США. Мне стало тяжело жить в Париже.       По непонятной причине я обрадовался, услышав эти слова.       — Как здесь вообще дела?       — Да ничего хорошего… — после некоторого молчания ответил тот, отвернувшись. — Ты надолго во Францию?       — Завтра уезжаю.       Кажется, эти слова вызвали у Фабио облегчение. Неужели тот думал, что я вернулся к Пьеру?       — Был рад тебя видеть. Очень…       Когда он отходил, я неожиданно для самого себя произнёс, что был бы рад видеть его в гостях у себя, в Сан-Франциско. Фабио замер на мгновение, будто бы не веря своим ушам, а потом на его чудесном, красивом лице появилась улыбка — такая же лучезарная и ясная, как взгляд пронзительных голубых глаз. Мы не могли бы позволить себе такой разговор, если бы Фабио продолжал работать у тебя.       — Обязательно!       Я подумал, что он похож на ангела… И я всегда ему нравился…       — Прошу прощения, мистер Кокс?       Я повернулся и увидел рядом незнакомого мужчину в строгом сером костюме с портфелем. И когда он успел подойти незамеченным?       — Дуглас. Фрэнк Дуглас, — тот протянул руку для рукопожатия. По его акценту можно было сделать вывод, что он скорее всего англичанин. — Я узнал, что вы в Париже и разыскивал вас все эти дни! И просто чудо, что удалось встретить вас здесь! У меня к вам есть разговор.       Мужчина немного нервно огляделся и достал и внутреннего кармана удостоверение, приоткрыв и показав его мне. Я успел увидеть лишь три буквы, сочетания которых было более чем достаточно, чтобы напрячься. «ФБР».       — Давайте с вами отойдём в сторонку…       — Дорогая Франсуаза, не ругайтесь! Я испекла чудесный пирог, ну просто фантастика! Но не могу же я съесть его целиком! Решила зайти, угостить вас по-соседски!       Саган растерянно смотрела на стоявшую на пороге её квартиры с идиотской улыбкой мадам Гранж. Старушка держала перед собой поднос с блюдом, накрытым полотенцем.       «Почему именно сегодня и сейчас?»       — Давайте выпьем чаю, милая… у меня прямо сердце разрывается, какая вы худая, — не переставая тараторить, та просочилась мимо неё в квартиру, словно уж.       Проклятая вежливость… она не дает позволить себе действенное сквернословие, которое так доходчиво позволяет держать на расстоянии назойливых соседей! Это, несомненно, дело рук Дэни. Сын подсуетился установить за ней слежку в лице этой дамы.       — Я похозяйничаю немного, не возражаете? Боже, Франсуаза… у вас, как всегда, такой бардак!       Мадам Гранж снуёт по её квартире с наглостью, которую может позволить себе пожилая одинокая женщина под семьдесят лет, которой поручили почётную миссию сторожа для выживающей из ума писательницы.       Франсуаза молча садится на диван в гостиной, не обращая внимания на соседку и её безбожный и пустой треп. Она овладела искусством не слышать глупости…       Рука сама собой берёт пульт от телевизора и почти машинально переключает каналы. На одном из них взгляд замирает, поймав знакомый образ. Франсуаза делает звук погромче.       «Сегодня президент вручает награду ордена Почётного легиона Пьеру Берже — владельцу и учредителю дома моды Ив Сен-Лоран и президенту новой оперы Бастилия. Напоминаем, что, согласно кодексу Почётного легиона и воинской медали, эта почётная организация обладает статусом и правами юридического лица. Принадлежность к ордену является высшим знаком отличия, почёта и официального признания особых заслуг во Франции…»       Рука Франсуазы, лежавшая на диване, сжалась. Ей хотелось отвести взгляд, но она упорно продолжала смотреть на экран, где совершалось почётное действо. Пьер стоит в профиль… в синем костюме, в очках… такой представительный и элегантный с этой маленькой звёздочкой и красной ленточкой на груди. Вот он… когда-то открыто презиравший любые награды и регалии, стоит довольный, позволив повесить на себя очередной знак отличия. «Я не взываю к Богу с вопросом… когда и почему ты превратился в этого человека, Пьер…?»       — А вы идёте сегодня в Бастилию на «Аиду»? — откуда ни возьмись рядом появилась мадам Гранж.       — Что? — рассеянно спросила Саган, переключая канал.       — У вас на шкафу висит вечернее платье! И, кажется, Дэни мне что-то говорил о ваших планах…       — «Аида»? Ах да… — она вспомнила. — Нет, я не пойду. Я доставала платье… я думала об этом… но нет, я не пойду.       — Тогда тем более, пойдёмте выпьем чаю с пирогом, он исключительно вкусный!       Еда? Она давно уже стала безвкусной. Никогда не интересовавшая её и раньше, пища казалась практически ненужной теперь, и Франсуаза запросто забывала поесть, иной раз делая это лишь один раз в день, если кто-нибудь или что-нибудь не напоминало ей об этом. Как, например, сейчас.       — А вы не хотите сходить на «Аиду»? — она посмотрела на соседку. — Могу отдать вам пригласительный. Вон он лежит на полке…       У нее начинала болеть голова. Эта знакомая острая боль в висках всегда была предвестником будущих мучений. Скоро она охватит всю голову и сожмёт в железные тиски. Фабрис проснулся на диване в гостиной квартиры на Рю Бабилон около пяти вечера. Ему казалось, он задремал всего на минутку, и Ив только что сидел рядом. Гостиная была пуста, только на диване сидел, сопя и высунув розовый язык, Мужик. На всякий случай позвав Ива по имени, молодой человек прошёлся по комнатам, заглянул в спальню и тогда только почувствовал нарастающее беспокойство. После лечения в клинике в Гарше, в Америке, Ив вообще никуда не выходил один. Да и куда ему было пойти? Он бы попросил его, если бы что-то понадобилось…       Как назло, у Франца, его телохранителя, сегодня был выходной. По идее, он сам должен был оставаться и присматривать за Сен-Лораном. Даже странно, что он так отрубился… выпил ведь совсем не так и много.       Фабрис прошел на кухню, где сидели дворецкий и повар — единственные из прислуги сегодня. Чувствуя себя виновато, он поинтересовался, не видели ли хозяина. Оба отрицательно покачали головой и с удивлением посмотрели на него.       Паника нарастала. Фабрис схватил ключи и бросился в коридор, чтобы в ужасе обнаружить открытую входную дверь.       «Пьер меня в бетон закатает…» — он моментально представил себе, что будет, если с Ивом, не дай Бог, что-то произойдёт.       Фабрис спустился вниз и вышел на улицу. Небо заволокли тяжёлые грозовые тучи. Собирался дождь.       — Я не совсем понимаю, какое отношения я имею… — начал я, но мужчина прервал меня.       — Никто вас ни в чём не обвиняет, мистер Кокс, не беспокойтесь об этом. Скорее, мы нуждаемся в вашей помощи.       — В моей помощи? — удивился я.       Фрэнк Дуглас огляделся. Мимо них туда-сюда сновали люди, не обращая никакого внимания. Он подошёл ближе к Мэдисону. Лицо мужчины было взволнованным.       — Речь идет о Пьере Берже и Иве Сен-Лоране. Нам известно, что вы долгое время состояли с Берже в близких отношениях. Но сейчас живёте в Штатах.       — Да, между мной и Пьером нет никаких отношений, — я сам не знал, почему хотел подчеркнуть это. — Но в чём дело, и что вы хотите от меня?       — У нас есть сведения, которые указывают на причастность Берже и Сен-Лорана к незаконному хищению и вывозу из стран Африки произведений искусства, контрабанде и взаимодействию с местным преступным синдикатом Марокко. Это скандальное дело, но мы не можем дать ему ход, пока у нас не будет доказательств. У Берже мощная поддержка в лице президента страны, и так же прекрасные адвокаты. Для того, чтобы надеяться на успех, нужно иметь в кармане очень убедительные… аргументы. Мы бы хотели, чтобы вы проходили по этому делу как свидетель.       Я просто застыл.       — Я… я не могу. Извините.       Я хотел уйти, но Дуглас неожиданно удержал меня за рукав, заставив обернуться.       — Вот моя визитка, — он протянул её мне. — Прошу вас, подумайте. Я понимаю ваше нежелание вмешиваться в дела некогда близкого вам человека. Но речь идёт о преступлениях. Серьёзных преступлениях. Нам нужна ваша помощь. Здесь мой телефон и адрес электронной почты.       Я смотрел на картонный прямоугольник в руке. Ноги стали ватными и шум суеты стал казаться искусственным, будто бы я стою перед экраном большого телевизора.       «Нужно уезжать. Сегодня. Немедленно…»       Ты был для меня всем. Образцом для подражания, эталоном, нравственным примером. А ведь всё это просто слова… просто наборы букв, которые ничего не значат. Все эти прекрасные конструкции существовали только у меня в голове.       — Здесь душно… — Франсуаза распахнула двери балкона. В комнату ворвались шум с улицы и отдалённые звуки грома. Начиналась гроза.       Боль в голове растекалась, и казалось, будто бы на неё надели огромный металлический шлем. В нём было трудно дышать и плохо видеть. Неожиданно город с высоты девятого этажа стал казаться чужим. Франсуаза смотрела на фиолетово-серое грозовое небо, шпиль Эйфелевой башни, купол Сакре-Кёр и живые ленты машин внизу. Она облокотилась на перила, чтобы дышать глубже, но воздуха всё равно не хватало.       Она уже знала эту боль. Знала её историю и её будущее. Эту холодную, как кожа покойника, тревогу.       — Франсуаза, зачем вы открыли балкон! Такой ветер!       Боль. Она уже становится нестерпимой. Она нарастает, как цунами и скоро накроет её, лишив сознания и всякой опоры. Случится что-то ужасное…       Жертва. Нужна жертва. Много крови. Очень много.       Лулу не отступает. Этот город принадлежит ей. Она будет питаться страданиями, пожирать отчаянье и напиваться слезами. И она снова, снова хочет есть. Но он может её остановить… есть лишь один-единственный способ. Только один…       Фабрис увидел его. Ив стоял через дорогу. В светлом расстёгнутом плаще, который был наброшен прямо поверх халата. Он окликнул его и тот повернул голову в его сторону. Он улыбнулся.       «Черт… что он там делает? Он что, под кайфом?»       — Стой где стоишь! — Фабрис быстро направился к пешеходному переходу.       На дороге было не много машин, но это позволяло каждой из них появляться из-за поворота быстро и внезапно. Когда Ив сделал шаг с тротуара на проезжую часть, Фабрис понял. От смертельного ужаса он одеревенел на мгновение и наблюдал, как Ив широким шагом ступает по асфальту, на красный свет, и в как раз в этот момент, из-за угла появляется белый фольксваген. Он движется в их сторону на большой скорости, метрах в шестидесяти… потом в пятидесяти… в сорока…       — Нет, стой! — Фабрис услышал свой крик как будто со стороны. Он сорвался и бросился вперёд, на дорогу. Время может останавливаться. Теперь он это знал. Потому что первые секунды его пришлось прорубать отчаяньем воли. Расстояние между ним и Ивом было около двадцати метров, но приближающаяся машина двигалась со скоростью света.       Сначала я услышал странный гул, который принял за гром. Простую мысль: как грозу может быть так хорошо слышно с улицы? — быстро сменил полный хаос, который последовал за этим звуком, потом раздались крики.       — Она сейчас рухнет!       Шум нарастал, и к нему прибавился металлический скрежет. Мимо пронеслись, отчаянно крича что-то на испанском, несколько рабочих. Подняв голову, я увидел, что гигантская декорация над головой как будто бы стала ближе и больше в размерах. Несколько человек поблизости так же застыли, невольно заворожённые этим зрелищем. Наверное, все заняло лишь несколько секунд, но мне казалось, что прошло много минут.       Сначала с грохотом сорвалась и рухнула, подняв столб пыли, огромная металлическая перекладина.       — Бегите, бегите!!! — истошно орал кто-то рядом.       Вся конструкция словно издала прощальный и отчаянный вздох, как человек, пытающийся сохранить равновесие, и с чудовищным грохотом обрушилась вниз.       Фабрис не помнил, как это произошло. Как он пересёк проезжую часть и опрокинул Ива на асфальт, в полуметре от отчаянно сигналящей машины, которая резко затормозила прямо перед ними.       — Ты что, рехнулся? Скотина! — заорал водитель, высовываясь из окна. — Жить надоело? А у меня двое детей!       Ив лежал как тряпка в его руках. Фабрис перевернул его на спину и машинально поправил съехавшие очки. Раскат грома прокатился по свинцовому небу, с которого упали первые тяжёлые капли. Одна из них упала Иву на лицо. Он моргнул, будто приходя в себя и посмотрел на Фабриса.       — Зачем? — выдохнул Фабрис, тяжело дыша, всё ещё пытаясь прийти в себя от потрясения.       Ив ничего не отвечал. Фабрис поднял его с земли, поддерживая за спину. Он надеялся только, что от падения тот ничего себе не повредил. Ему пришлось тащить его буквально на себе через дорогу, по которой мимо них пронёсся ряд машин полиции и скорой помощи.       «Что-то случилось… где-то что-то случилось… но не здесь. Здесь всё будет хорошо…»       Телефон в приёмной зазвонил как раз в тот момент, когда президент надевал своё пальто. Пьер отодвинул чашку с выпитым чаем и краем глаза наблюдал за тем, как Миттеран снимает трубку. Он стоял вот так, засунув один рукав в другой. Они должны были ехать в оперу вместе.       Пьер постукивал кончиками пальцев по поверхности стола и смотрел на часы. Маленькая стрелка приближалась к шести.       — Да. Да, я понял. Да, он у меня…       Пьер понял, что говорят о нём. Миттеран стоял к нему в профиль, а потом повернулся спиной. Когда он повесил трубку и обернулся, у него было такое лицо… трудно было определить, чего на нём было больше — гнева, отчаянья или… может быть, разочарования?       — Плохие новости? — Пьер встал, когда тот подошёл к нему.       — Ты едешь в Бастилию. Прямо сейчас.       — Я думал, мы поедем вместе… — он понял, что это не так, когда Франсуа стал снимать пальто. Пьер чувствовал ещё за секунду до того, как президент вошёл в комнату, что тот телефонный звонок касался его.       — В главном зале обрушились декорации. К сегодняшнему спектаклю. Много раненых. — Пауза. — Есть погибшие.       Пьер вдруг ясно представил себе, как Миттеран срывает с нагрудного кармана его пиджака маленькую звёздочку и швыряет её на пол. И она падает с лёгким металлическим стуком, а он стоит, не шевелясь, с идеально прямой спиной. Как сегодня, когда он вешал её ему на грудь и очень долго не мог прикрепить булавкой, и это было немного неловко.       — Я еду туда. — Он почему-то тоже начал снимать пальто, потом, спохватившись, стал надевать опять. Он ждал чего-то ещё… гневной тирады, каких-то указаний, но президент лишь молча наблюдал, как он пытается справиться с верхней одеждой.       — Да, поезжай… — он отвернулся и отошёл в сторону.       Разочарование. Вот что тот пытался скрыть от него. Сегодня он публично наградил человека, который не справился с возложенной на него ответственностью. Первая премьера после дорогостоящего ремонта началась с оглушительного провала. А ведь потери ещё не оценены…       Разочарование хуже гнева. Пьер чувствовал, что это происходит между ними в последнее время. Миттерану приходится проявлять изобретательность чтобы убедить самого себя в доверии к своему другу. Слишком много досадных ошибок.       Он не говорит ему этого, но строчки плывут в воздухе между ними, и Пьер читает их со смутным чувством затаённого страха и стыда.       «С тобой стало слишком много проблем, Пьер. Я не могу прикрывать тебя постоянно».       «Ты меня разочаровал…»       «Ты подвергаешь угрозе и мою репутацию. Мне надоело краснеть за твои фривольные, сумасбродные выходки!»       Пьер вышел из кабинета. Просунув руку под пальто, он снял орден и сунул его в карман.       В половине шестого мадам Гранж набрала номер Дэни Уэстхофа, чтобы испуганным и запинающимся голосом сообщить, что Франсуазе неожиданно стало плохо, и она потеряла сознание прямо посреди гостиной. Это произошло внезапно, приехала скорая.       — Они не сказали мне, что с ней… она была такой странной! Сначала вообще на меня не реагировала, а потом вдруг заметалась по комнате, открыла балкон… ей было душно и она жаловалась на головную боль… Я подумала, что, может быть, на неё произвело впечатление то сообщение по телевизору… об обрушении декорации в Бастилии. Ведь она могла пойти туда сегодня, и даже предлагала мне свой билет! А если бы это произошло во время спектакля! Представляете, какой ужас… говорят, там много погибших… Ваша мать очень чувствительна к таким вещам…       — Что с ней сейчас? — Дэни думал только о том, что худшие его подозрения подтвердились.       — Они забрали её в больницу… поедете туда? Ой, а если бы я не зашла к ней? Страшно подумать, чем бы это могло обернуться!       Повесив трубку, Дэни повернулся к жене, чтобы упавшим голосом сообщить, что все их планы на вечер сегодня отменяются.       — Придётся забрать её сюда силой. Другого выхода нет. Она снова начала… принимать наркотики. И однажды она найдёт способ себя убить… — в отчаянии произнёс он. — Я всю жизнь пытаюсь понять: почему? Что так чудовищно её мучает?       Он думал, что никогда не получит ответ на этот вопрос.