На что похож твой Ад?

— Эдвин? — Да, Чарльз? — У меня есть вопрос. На Чарльза это не похоже. Не само наличие вопросов — они-то как раз у Чарльза обычно из карманов да рюкзака вываливаются; куда более непривычна эта аккуратная подводка. Как подложенная под руку записка, которую заметить удастся не сразу, а как бы случайно, если повезёт задеть её краем ладони. Эдвин немного выпрямляется на кушетке и закрывает дневник. — Отличные новости. Пытливый ум — признак профессионала. Почему-то Эдвину кажется, что он знает, что за вопрос тревожит Чарльза. Гипотеза ему приходится не по душе, и поэтому он, может, и пытается увернуться от неприятной темы. Как бы только сделать это незаметно. — Ты никогда не рассказывал про Ад. Как оно там? Вот оно. Рано или поздно Чарльз должен был спросить. Эдвин полагал, что это случится раньше. Эдвин замечал, как интерес застревал у него в горле, так и не оформившись в прямой вопрос. Удивительно, впрочем, как при общей взбалмошности Чарльз умудрялся оставаться довольно чутким в вопросах, которые касались неясно очерченных личных границ Эдвина. Одно из этих (довольно) частых проявлений его бережливости наравне с уже привычным шагом вперёд, когда нужно защитить Эдвина от потенциальной опасности. — А, так вот что занимает твою неспокойную натуру. — Ты можешь не рассказывать, если не хочешь! — Чарльз капитулирует при малейшем намёке на недовольство и примирительно поднимает руки вверх. Эдвин со вздохом склоняет резко потяжелевшую голову к плечу и смотрит на Чарльза так, словно видит его насквозь. Так и есть (не буквально): нужно быть совсем слепым, чтобы не замечать любопытство, которое подталкивает Чарльза сунуть нос в дневник Эдвина, когда по его страницам пролетают какие-то ну совсем мерзкие изображения — и дело далеко не в том, что Эдвин как-то плохо документирует реальность. Скорее напротив. — Нет, я в порядке. Конечно, Эдвин в порядке. Разве может он быть не в порядке? Нонсенс. Он ведь старше Чарльза (в сверхъестественном смысле). Он старше, умнее, у него больше опыта; стало быть, ему должно быть вообще не страшно ни вспоминать десятки лет в преисподне, ни рассказывать о них. Не должно же быть? Эдвин незаметно (он надеется) сглатывает и ослабляет галстук-бабочку. — Что именно ты хочешь узнать? — осторожно спрашивает Эдвин. Только сложив дневник на бёдрах, он теперь с осторожностью пытается (безуспешно) порезаться о его страницы. Он отсчитывает ногтем первые тридцать семь страниц и замирает, лишь слегка отогнув в сторону лист. — Почему ты вообще туда попал? Мы знакомы, кажется, целую вечность, и ты — ну честно — вообще не похож на того, кто заслуживает Ада. Пока не открываешь рот, конечно. — О, в таком случае мне стоит чаще щёлкать тебя по носу. Чарльз задорно улыбается. Улыбке этой Чарльз отдаёт каждый зуб, а Эдвин в ответ усмехается немного неловко, словно не до конца понимает, о чём именно они смеются. — Ты должен разбить мне голову в кровь — и всё равно этого будет недостаточно, Эдвин. — Ну мы же ещё не проверяли. — Эдвин, — Чарльз кивает на кушетку и дожидается согласия, чтобы присесть на её край, — ты можешь не рассказывать, если не хочешь. Не обязательно юлить, знаешь ли. — Ох, ладно, — Эдвин пододвигается, уделяя Чарльзу немного больше места, и закатывает глаза. — Ладно. Ты прав, я не должен был попасть в Ад. Это… технический вопрос. — Технический? — Технический, — Эдвин кивает, и от прежнего веселья ни в нём, ни в Чарльзе не остаётся и следа. — Технически, я был жертвоприношением демону Са’алу. — Никогда о таком демоне не слышал. — Не то что бы ты сильно интересовался демонологией. — Эй! — Впрочем, даже если бы интересовался. Он довольно… местечковая личность, назовём его так. — Надеюсь, ты не говорил ему это в лицо? Эдвин загадочно улыбается, и Чарльз неверяще вскидывает брови. — Эдвин Пейн, ты просто сумасшедший, — и этот факт почему-то до ужаса Чарльзу нравится. — Сочту это за комплимент, Чарльз Роуленд. Они молчат какое-то время. Эдвин очевидно собирается с мыслями, а Чарльз, хотя и ёрзает на месте нетерпеливо, даёт ему немного пространства, как-то всё же ощущая тяжесть в воздухе. Вроде бы лёгкий разговор на деле таким не является. О многом не говорят вслух: Чарльз не спрашивает, а Эдвин не объясняет, как вообще так вышло, что человека можно принести в жертву. — И-и-и, — Чарльз не выдерживает первым и опускает ладонь на колено Эдвина. Жест этот Пейна скорее нервирует, чем поддерживает. — Как… выглядит Ад? Эдвин молчит. Он вдруг становится на порядок серьёзнее и глядит на Чарльза так тяжело, как не смотрел на него даже в первую их, крайне удручающую встречу. Как объяснить ему, солнечному-вопреки-всему-Чарльзу, что такое Ад? А что такое семьдесят лет Ада? Да и стоит ли, ведь если правда будет неполной, то рассказ не будет иметь ценности. А если подобрать слова достаточно проникновенные, не погаснет ли свет внутри Чарльза? Почему-то мысль о том, что взгляд его, тёплый, шоколадный, хотя бы на секунду лишится искры, на Эдвина действует хуже, чем привкус нерешённой загадки. — Я видел твои заметки в дневнике. И это изображение Ада на целый разворот? Впечатляет, — Чарльз пытается вернуть разговор на рельсы — до того, как у Эдвина совсем сползёт кожа с лица, оставляя на месте печальный скелет. — Да. Уж не знаю, откуда у Боттичелли такие познания, но они довольно достоверные, — немного подумав, Эдвин всё же раскрывает дневник на том самом развороте, о котором идёт речь. — У меня было достаточно времени изучить Ад. Чарльз усаживается удобнее — Эдвин недовольно поджимает губы и уступает немного места на диване, хотя ему и приходится практически лечь на бок. Или закинуть на Чарльза ноги, но этого Эдвин себе попросту не может позволить — точно так же, как Чарльз не может позволить себе парочку-другую закусок, хотя выражение его лица в равной степени заинтересованное и встревоженное. — Ад, он… Он именно такой, каким ты его себе представляешь. Выражение лица Чарльза меняется от заинтересованного к непонимающему, от непонимающего — к разочарованному. В глазах его отражается очевидный вопрос: и это всё? — Прости, ты, должно быть, ожидал подробностей. — Нет, я не… — Просто именно то, что я имею в виду. Ад — вопрос весьма… интимный. У меня есть теория, что Ад внутри нас. И когда мы попадаем туда, — Эдвин указывает пальцем на пол, едва ли имея в виду тонкие щели между сухими досками, — он становится реальностью. Будто там кто-то распаковывает твою душу и выбирает в ней самые уродливые вещи, расставляет их вокруг и… И Эдвин, наконец, обращает внимание на Чарльза — мимика у него слишком живая для мёртвого, игнорировать её просто невозможно. Короткого описания достаточно, чтобы у Чарльза во взгляде родилась тревога. Руки у него напрягаются так, словно он вот-вот вскочит, чтобы закрыть Эдвина грудью. — В общем, — Эдвин вдруг немного сглаживает обнажённый угол, чтобы Чарльз не слишком глубоко об него порезался. — Тогда я и начал изучение магии. Я пытался сбежать… Сотни раз. Тысячи. Если честно, в какой-то момент я сбился со счёта. Время для усмешек неудачное, но Эдвин всё равно украшает лицо короткой улыбкой. Немного самодовольной. Он точно любит показывать уголок этого козыря, но никогда не достаёт его полностью и прячет снова. То же самое он делает с дневником: в качестве доказательства он бегло пролистывает несколько страниц, и в этом промежутке они все исчерчены частоколом. Четыре черты и одна поперёк, четыре и поперёк, четыре и поперёк — в строке помещается десяток таких заборов, строк на странице помещается около дюжины, а страниц на это Эдвин прикончил несколько, Чарльз не успевает сосчитать, но он краем глаза замечает, что на последнем листе чёрточки какие-то совсем… совсем неуверенные. К бережно очерченному нижнему колонтитулу они превращаются в каракули, кучерявые кляксы — точно сбился со счёта Эдвин не от количества попыток, а от дикого, страшного отчаяния, которое отбило ему любые знания о числах. — Каждый раз, когда у меня получалось вырваться из своего Ада во внешний, я шёл дальше. Изучал. Сбежать с первого раза не вышло. На десятый я понял, что мне нужен план и чёткое понимание местности. Изучение… заняло время, карта довольно подробная, как ты видишь. Я не сразу нашёл эту вещицу, — Эдвин любовно оглаживает страницы, — но с ней стало немного проще. В каком-то смысле у меня появился собеседник. Надёжный, умный, незаурядный. Стало легче. Намного легче. Эдвин прочищает горло. Чарльз на удивление не перебивает вопросами — терпеливо позволяет ему собрать мысли в один ряд, прежде чем вернуть его в русло осторожным вопросом. — Эдвин? — М-м? — А на что был похож твой Ад? И хотя вопрос этот достаточно очевидный и последовательный, Эдвин всё равно немного удивляется ему. — Мой Ад не конвенционально страшный, — Эдвин словно оправдывается за то, что в его персональной мучильне не было столько насилия, сколько было у настоящих грешников. — Я думаю, кто-то найдёт его даже медитативным. Мой Ад — это лабиринты коридоров. Пустые стены, больничные, зелёные. Какие-то бледные и болезненные. Если притронуться — ощущение под пальцами такое, словно касаешься влажной плесени. Я бесконечно хожу по этим коридорам. Я не могу остановиться. Я не могу вернуться, потому что у этого лабиринта нет начала и нет конца. И у меня такое чувство, словно кто-то следит за мной. Сверху. Постоянно. — Звучит довольно одиноко. — Это мой Ад. Эдвин улыбается — снова — словно выражение вымученной удовлетворённости жизнью (посмертием) он плотно приклеил к лицу, только чтобы у Чарльза не было даже возможности всерьёз проникнуться его, Эдвина, болью. Таким был его Ад. Таким был его страх — одиночество в больном симбиозе с стойким ощущением слежки. Бессмысленная пустота, перемежающаяся с жаром меж лопаток от чужого пристального внимания. Тревога, густая, плотная, застревающая в горле склизким комом — тревога, которая никогда не достигает экстремума, не оборачивается катастрофой и ужасом, и тем она хуже. Предвкушение трагедии мучительнее самой боли, потому что боль — парадоксально — принесла бы облегчение с чувством завершённости. Страх быть пойманным на ошибке, когда Эдвину неизвестны даже правила игры. Десятилетия нескончаемого лабиринта и ожидание наказания. За что? Эдвин и сам не знает теперь, чего он ждал, но этот иррациональный, необъяснимый страх, который невозможно было угомонить никакими доводами, теперь иногда заставляет его бессмысленно рассматривать конкретную точку в противоположной от рабочего стола стене. Чарльз часто вспоминает этот разговор. К нему они больше не возвращаются — никогда больше, точно это единоразовое событие. Квота на рассказы об Аде ограничивается единицей, и к этой единице Чарльз не подготовился. Теперь он воскрешает в памяти отдельные фразы намного позже, несколько лет и одно путешествие в преисподнюю спустя. Он вспоминает вслух, и Чарльз снова видит на лице улыбку, которой не видел уже давно. Немного снисходительную, но совсем не обидную. Брови Эдвина выдают: Ад остаётся темой достаточно болезненной, и даже крупицы тепла на последних его ступенях не спасают ситуацию. Может быть, напротив, Ад становится ещё хуже: невозможно удовлетвориться отказом, каким бы бережным он ни был. — Ты не рассказывал про гигантского паука из кукольных голов. — Потому что раньше его там не было. Что-то не сходится в голове Чарльза: мыслительный процесс отражается неглубокой (глубокие и взрослые он оставляет для Эдвина) морщинкой на лбу. Что-то, должно быть, изменилось в том, как Эдвин ощущает или место, но Эдвин не рассказывает. Эдвин предлагает не забивать себе голову. Эдвину, если честно, совсем не хочется обсуждать существование демонов или карателей в лабиринте, потому что он точно знает ответ. Катастрофа случается спустя тридцать лет ожидания, тревог и наступающей на пятки Смерти. Из нежного чувства, которое охватывает Эдвина, когда он смотрит на скрученный в три кольца волос Чарльза, вылупляется плотоядный стыд. Наконец-то взгляд, преследовавший его больше семидесяти лет, замечает изъян, достойный терзаний и мук физических. Недостойное чувство. Невыносимое. Страшное, неуважаемое, опасное. Приглаженное, принятое, понятое Чарльзом. Эдвину кажется, что, если он вернётся в Ад в третий раз, его лабиринт снова будет пустым.