Лисы, совы и проклятье Минервы

      Первое, что сделал Сяо Чжань, когда за Иваном закрылась дверь — это вытащил линзы, с сожалением отбросил их в сторону и закапал глазные капли. Стало намного легче, несмотря на то, что он сразу ощутил себя слепым котёнком.       А потом Ибо, молча наблюдавший за его манипуляциями, сжал ему плечи с такой силой, что Сяо Чжань зашипел от боли.       — Никогда так больше не делай, гэ.       — Как, диди? О чём ты? — испуганно спросил он. Первой мыслью стало, что это запоздала реакция на шок, или, что хуже, Ибо тронулся головой. Ещё бы, столько всего произошло! Но нет, глаза напротив смотрели твёрдо и осмысленно, лишь слегка подозрительно поблёскивали, словно тот усилием воли сдерживал слёзы. И Сяо Чжань вспомнил, что видел эти эмоции на съёмках, когда Лань Чжань держал Вэй Ина за руку, не давая свалиться в пропасть.       — Я про твой обморок, Чжань-гэ. Ты не представляешь, как я испугался, что могу потерять тебя, — это прозвучало по-детски обиженно, почти зло, а лицо парня вспыхнуло от отчаянного внутреннего напряжения.       Нежность затопила сердце. Сяо Чжань порывисто вздохнул, протянул ладонь, взъерошивая ему волосы:       — Детка, иди сюда. Мы живы. Мы вместе. Разве этого мало?       Руки Ибо тотчас взметнулись вверх, послушно смыкаясь в замок на его шее, а вместо ответа он почувствовал, как тело парня сотрясла мелкая дрожь.       Сяо Чжань знал, что Ибо очень не любил казаться слабым (насекомые и призраки в счёт не шли), но сейчас диди хотелось укутать в тепло и заботу, залюбить, зацеловать до беспамятства. Смущало одно — от него самого разило потом, своим и лошадиным, а привычной ванны, или хотя бы душевой кабинки в их комнатушке не было. Да что там говорить, не было даже бочек, которые так часто ломали их герои в романе, заливая полы водой.       Поэтому он ограничился тем, что похлопал своего парня по неестественно напряженной спине:       — С нами всё будет хорошо, Бо-ди. Выберемся…       — А если нет?       — Значит, будем приспосабливаться к нынешней реальности, — ответил Сяо Чжань твёрдо. — И искать способ для возвращения домой. К тому же, мы теперь не одни, и…       — Не хочу никого из них вспоминать.       Сяо Чжань скорее догадался, чем понял, что Ибо капризно надул губы, и примирительно предложил:       — Отлично, тогда, может, попробуем поспать? Уже поздно. И день был тяжёлый.       — Пойдём.       Однако ни один не сдвинулся с места. Шли минуты, а они стояли посреди какой-то комнатушки в (если чутьё не подводило) таверне весьма сомнительной репутации и не могли разомкнуть объятия. Сяо Чжань понимал, им двоим необходим отдых, что после поездки на лошади адски ноет всё тело, и по по-хорошему следовало бы выспаться, а для начала нужно хотя бы стряхнуть руки диди с шеи, но не хватало сил нарушить эту хрупкую близость. Было так здорово, так правильно стоять, вжавшись друг в друга, что он не мог заставить себя сделать шаг назад.       Наконец Ибо перевёл дыхание.       — Прости меня, гэ. Расклеился, как последний слюнтяй, — его голос звучал слегка приглушённо из-за того, что он уткнулся лицом ему в плечо.       Сяо Чжань не удержался от мимолётной улыбки:       — Даже такие храбрые львята, как ты, имеют право на минутку слабости.       Его парень смешливо фыркнул куда-то в ключицу, а затем, подумав, лизнул её, голодно, жадно, оставив влажный след: дыхание стало тяжёлым и частым, колено требовательно втиснулось между ног Сяо Чжаня, разводя их в стороны, а руки обхватили ягодицы и потянули на себя. Бёдра непроизвольно подались навстречу, и… Сяо Чжань издал полузадушенный писк, даже отдалённо не похожий на стон возбуждения — езда верхом задействовала мышцы, которые он обычно не использовал, и они теперь они ясно дали понять, что недовольны.       Ибо испуганно отстранился, не убирая, однако, ладоней с его ягодиц. Несмотря на полумрак Сяо Чжань смог разглядеть, как побледнело любимое лицо. Он на миг почувствовал укол вины и вымученно улыбнулся:       — Тише, тише, детка. Чуточку болит поясница и отдает в ноги, но это не смерт…       Договорить он не успел. Сильные руки с лёгкостью, бережно, как святыню, подхватили его и перенесли на кровать. Ибо молча брякнулся рядом, развернул к себе лицом, коротко поцеловал в нос, чуть поёрзал, растекаясь по постели, чтобы он мог улечься поудобнее. Сяо Чжань позволил притянуть себя ближе, обхватить большими лапищами и мягко прижать к тёплому боку.       Набитый сеном тюфяк прогнулся под тяжестью их тел: он показался измученному телу мягче перины.       — Отдыхай, гэ, — наконец нарушил молчание Ибо, едва не подавившись зевком, посмотрел на него ещё несколько мгновений, затем закрыл глаза и уже через минуту безмятежно сопел, явно не собираясь убиваться из-за того, что был не в силах изменить.       Сяо Чжань так устал, что (ему казалось) он тоже вырубится моментально, но сон, на отсутствие которого он давно не жаловался, всё не шёл. И даже вполне удобная кровать с высоченным изголовьем, пусть и без каких-либо изысков в виде постельного белья, не могла отвлечь его от тяжёлых раздумий.       Стылый рассвет через единственное окошко под потолком заливал комнату, вытесняя холодными розовыми красками зябкую сумрачную темноту. По комнате плыл солёный аромат близкого моря, смешивающийся с запахом пыли и терпких засушенных трав, только вот ожидаемого покоя не приносил.       Сяо Чжань совсем не хотел доверять новому знакомому, этому странному типу с совой, но что было делать? Впрочем, интуиция подсказывала ему, что так нужно, что Ракитич может оказаться полезен.       К тому же адски болело всё тело, будто он таскал мешки, а не прокатился на лошади всего-то ничего, и, если бы не боязнь потревожить сон Ибо, Сяо Чжань бы уже крутился в постели, как уж на сковородке. Он сморщился от боли в спине и всмотрелся в лицо напротив. Ибо бессовестно дрых, сладко похрапывая. Как обычно, пришлось признать, что его парень был красив, пусть и спал он с полуоткрытым ртом.       Опять кольнуло чувство вины. Что им мешало поехать в другое место? В Венецию, Рим, Милан, — о, боги! — куда угодно, но он настоял, а Ибо не смог отказать.       «Как ты не понимаешь, Бо-ди, там живая история!»       Как оказалось, блядь, действительно, живее некуда…       Это из-за него, Сяо Чжаня, они попали в ловушку времени, и теперь имели сомнительную честь любоваться старым, пыльным, покрытым паутиной чердаком.       Он глянул на время — уже шестой час — тяжело, с надрывом выдохнул, тут же виновато затих, стараясь не разбудить парня, осторожно повернулся на другой бок и вздрогнул от хрипловатого со сна голоса, что неожиданно прозвучал за спиной:       — Ты опять чересчур громко думаешь, гэ. Ну, подумаешь, девятнадцатый век!       Большая ладонь привычным движением пробралась под футболку, пальцы сжали сосок, заставив всхлипнуть. Тело живо откликнулось на это требовательное, практически грубое прикосновение. Сяо Чжаня пробрала дрожь желания, но он, вспомнив, что сутки не принимал душ, упрямо замотал головой и попробовал отстраниться.       — Бо-ди, от меня воняет козлом. Небритый, зубы не чищены, волосы грязные…       — Знаешь, я тоже не душистый цветочек, — буркнул Ибо, старательно выцеловывая ему шею. — Ну же, Чжань-гэ, ты задолжал мне два столетия. Пора платить по счетам.       Его губы были такие тёплые, такие мягкие и нежные, что проблема гигиены вмиг перестала волновать Сяо Чжаня чуть менее, чем полностью. Он сдался с нетерпеливым стоном, позволил Ибо стянуть с себя футболку и джинсы, откинулся, блаженно щурясь, на подушку…       Негромкий, но настойчивый стук вынудил его подскочить на месте. Он переглянулся с недовольно цокнувшим Ибо, слетел с кровати, наспех натянул джинсы, кинулся к двери и рывком распахнул её.       — Простите, вы?..       — Mi chiamo Luka Modric, signori.       Модрич?! Тот самый, о ком рассказывал Иван? Сяо Чжань торопливо включил смартфон:       — Доброе утро!       На пороге стоял мужчина, примерно одного возраста с Ракитичем. Костистое, слепленное из острых углов лицо, весьма выдающийся нос с родинкой почти там же, где у Ибо. Узкий подбородок с реденькой клочкастой бородкой (Сяо Чжань припомнил ехидное иваново «Для солидности» и едва сдержал усмешку), русые, до плеч волосы, перетянутые чёрной лентой, пронзительные глаза — он выглядел именно таким, как описывал Иван.       Мужчина, не поздоровавшись, прошествовал мимо него к кровати, небрежно сунул нахмурившемуся Ибо в руки увесистый мешок и уселся на единственный стул. Несмотря на то, что был он ниже их ростом, в комнате сразу стало меньше места. Сяо Чжань про себя мимоходом отметил, что тот, услышав переводчик, не выглядел удивлённым.       — Прошу прощения, что потревожил вас в столь ранний час, но век долог, да час короток. Я — Лука Модрич, синьоры, — голос у него оказался неожиданно басовитый, и никаких угрызений совести в нём не слышалось, наоборот, он звучал чертовски насмешливо, когда его обладатель, явно что-то прикидывая в уме, оглядел их с ног до головы.       Заметный стояк скрыть не удалось, и Сяо Чжань понял, что предательская краска заливает ему щёки.       — Я — Сяо Чжань, а это — Ван Ибо, — откликнулся он, взглянув мимолётно на своего парня. Тот, не удосужившись запахнуться, скрестил руки на груди и сверлил Модрича пристальным-«ляпнешь какую-нибудь шуточку, и тебе конец!»-взглядом. Бо-ди всегда был слишком очевидным, если ему кто-то был неприятен, он сразу максимально чётко давал это понять.       Сяо Чжань вздохнул. Новый знакомый не выглядел плохим человеком, но, в отличие от улыбчивого Ивана, симпатии и у него не вызывал. При всём при том, выбора у них двоих не оставалось.       — Я хотел бы пригласить вас на завтрак, синьоры, — Модрич спокойно выдержал взгляд Ибо, потом перевёл его на Сяо Чжаня, указал поочерёдно на принесённый мешок и на смартфон в руках, — только, будем осторожны, — он встал и церемонно поклонился. — Подожду вас на лестнице.       Когда Модрич скрылся за дверью, Ибо выразительно уставился на Сяо Чжаня:       — Как тебе наш новый друг, гэ? Какой-то мутный тип, не находишь? И почему он мне представляется человеком, которому совсем не хочется доверять?       Ибо будто озвучил его мысли, и Сяо Чжань согласно скривился, но ответил вопросом на вопрос:       — У тебя есть иная альтернатива, Бо-ди?       Ибо махнул рукой, однако спорить не стал, вытряхнул мешок на кровать и с лёгкой брезгливостью стал перебирать его содержимое. Но добротная, с некоей с претензией на изящество одежда неуловимо пахла лавандой и была безупречно чиста, две пары высоких кожаных сапог, правда, немного потёртых, тщательно начищены. Сяо Чжань вдруг подумал, что всё это не очень-то отличается от съёмок в рекламе какой-нибудь брендовой одежды.       — Расслабься и получай удовольствие, — он подмигнул своему парню и потянулся за белоснежной рубашкой. Та оказалась на два размера больше, чем нужно, и так и норовила сползти с плеча. Ибо залип на мгновение, судорожно сглотнул, а затем криво ухмыльнулся:       — Так обычно говорит мое агентство, заключая контракт с очередной всратой фирмой.       — И моё, — Сяо Чжань с нежностью покосившись на него, повертел в руках льняные панталоны. — О, боги, сколько пуговиц, с ума сойти! Эй, Бо-ди, ты поможешь мне с этим?       Ибо наклонился было для поцелуя, но дверь скрипнула, и в щёлочке появилось носатое лицо:       — Синьоры, поторопитесь!       Зубы Ибо скрипнули так яростно, что почудилось — ещё чуть-чуть и посыплется крошка. Сяо Чжань едва успел перехватить его за руку, сжал покрепче, еле заметно качнул головой из стороны в сторону и приветливо улыбнулся:       — Буквально минуточку…       Стоило им спуститься в харчевню, как все взгляды скрестились на них двоих. Сяо Чжань прямо-таки кожей ощутил, как Ибо, идущий рядом, напрягся, и это напряжение передавалось и ему, заставив покрепче стиснуть зубы. Но рано или поздно нужно было сделать этот шаг — привыкать к любопытствующим зевакам.       — Не бойся, диди, — одними губами проговорил он. — Это всего лишь люди. Пусть смотрят.       Возмущённое фырканье стало ему ответом, и пальцы правой руки Ибо, впивавшиеся в кожу Сяо Чжаня, ослабили хватку.       Дело было не в том, что на них смотрели, а в том, с каким выражением на лицах они это делали. Утреннее солнце сквозь решетчатые окна заливало зал бледно-золотистым светом, который позволял рассмотреть и высокомерный прищур глаз, и губы, сложившиеся в подобие презрительной усмешки. Ему не имело смысла спрашивать, о чём думают немногочисленные (слава богам!) посетители, Сяо Чжань в своё время учился в школе и понимал: для сидевших в харчевне и он, и его парень были жёлтыми, людьми второго сорта, чужаками.       Но Модрич оставался спокоен. Он кивком головы указал на стол в углу, подальше от пытливых глаз, затем кого-то окликнул. Из-за стойки вынырнула светловолосая, средних лет женщина и при виде хорвата расплылась в материнской улыбке. Сяо Чжань отметил про себя, что удивления в её глазах нет. Модрич ей что-то сказал, та опять заулыбалась и ушла. Сяо Чжань мог поклясться, что разговаривали они не на итальянском. Впрочем, смартфон он спрятал, доставать его было опасно.       Ибо склонился к нему, пробормотал на ухо:       — И почему мне кажется, гэ, что они говорят по-русски?       На рукаве блеснул рыжим золотом длинный волосок. Сяо Чжань смахнул его и пожал плечами.       Пока вопросов больше, чем ответов, но выбора у них нет. И что им остаётся? Правильно, запастись терпением и надеяться на лучшее. А если лучшее не настанет — что ж, хватит пока и того, что есть…       Он отбросил эти мысли, они ему не помогали, заставил себя расслабиться и огляделся. Всё равно, разговаривать, не имея возможности понимать друг друга, было бы бессмысленно.       Харчевня выглядела гораздо богаче, чем их комнатушка на чердаке. Плотно утрамбованный земляной пол был выметен, стены чисто побелены, а их нижняя часть выложена камнем, что придавало им какую-то средневековую монументальность, окна заставлены цветами в горшках. С потолка свисала медная, позеленевшая от времени люстра. Грубые деревянные столы, под стать им длинные лавки, камин с тяжёлой резной решёткой — во всём чувствовался достаток… и женская рука.       Хозяйка (?) появилась с подносом через минут десять, поставила перед ними жареную рыбку с хрустящей румяной корочкой, три глиняные миски со спагетти, толстую лепёшку и бутылку вина. В отдельной посудине плескалась вода с долькой лимона. Сяо Чжань и Ибо как по команде потянули носами: пахло довольно аппетитно, но ни вилок, ни даже ложек на подносе не было. Модрич ополоснул пальцы в лимонной воде, подцепил ими спагетти и отправил в рот. Они переглянулись, и Ибо выпалил с притворным ужасом:       — Дичь какая-то! Ну-ну… Увольте, я не ем руками.       Он отлучился на пару минут и вернулся с тонкой веткой в руках. Ещё мгновение, и импровизированные палочки для еды были готовы.       — Ты привлекаешь ненужное внимание, диди, — у Сяо Чжаня на мгновение дрогнули уголки губ: его парень был неисправим, и ему это всегда ужасно нравилось, приходилось лишь уповать, что чистой воды мальчишество не принесёт проблем в будущем.       Ибо коротко хмыкнул и закинул в рот большую порцию еды. Мгновенно наступила тишина. Посетители харчевни с любопытством глазели на них, тихо перешептываясь. Модрич нахмурился, но промолчал.       — Я тут подумал, Чжань-гэ, может, мне начать собирать деньги за просмотр? А то я чувствую себя бесплатным клоуном.       Сяо Чжань быстрым движением поправил очки, смерил Ибо укоризненным взглядом. Пожалуй, сказано это было излишне громко и грубовато, потому что Модрич тут же тихо пробурчал: «Porca Madonna, stai zitto» — и внезапно замер, стиснув челюсти так, что на скулах заиграли желваки.       Громкие голоса за спиной заставили обернуться. В харчевню, позвякивая шпорами, вошли шестеро в серых с красным мундирах, по знаку офицера испытующе оглядели каждого. Разговоры тотчас стихли. Сяо Чжаню даже померещилось, что каждый посетитель съежился, втягивая голову в плечи, словно стараясь сделаться как можно более незаметным. Офицер что-то приказал хозяйке, и та поспешно налила им вина. В несколько глотков опорожнив стаканы, они так же молча повернулись, и вышли, глухо стуча сапогами по земляному полу. Офицер, задержавшись на пороге, вытащил из кармана небольшую монету и кинул её в подставленную ладонь хозяйки, а затем, поймав взгляд Модрича, насмешливо заулыбался, совершенно не обращая внимания на бледные лица выпивох.       Модрич выругался, резко встал из-за стола и, прихватив бутылку, направился к боковой лестнице на второй этаж. Им двоим ничего не оставалось делать, как последовать за ним.       Мебель тёмных цветов: кровать с пологом, стол, узкий платяной шкаф, два стула у окна, да картина на стене в простой деревянной раме, изображавшая усталого средневекового рыцаря с ястребом на рукаве — комната, в которую они поднялись, была обставлена более чем скромно, если бы не одно «но». Конечно, Сяо Чжань был страшно далёк от раскопок, но тут и любому мало-мальски образованному человеку стало бы понятно, что хозяин ими не на шутку увлечён. Это было видно не только по сваленному в углу полевому набору археолога, где кирка соседствовала с лопатками и кисточками всех мастей и размеров, но и по расставленным возле стен небольшим статуэткам, керамической посуде, каким-то мраморным обломкам, старинным монетам в полуоткрытых коробках. А среди бумаг на столе он заметил книгу с рисунками, листы, исписанные торопливым небрежным почерком, сделанную от руки карту, на которой ярко выделялись синие пунктиры и красные крестики. Обстановка обладала неким магическим очарованием. И Сяо Чжань пробормотал еле слышно: «Удивительно!» — боясь потревожить волшебную атмосферу своим присутствием.       Но Ибо тут же её разрушил. Он шумно втянул ноздрями воздух и брезгливо поморщился:       — Гуй побери, чем здесь так воняет? Дайте прищепку, иначе задохнусь.       Сяо Чжань, с интересом рассматривавший помещение, тоже принюхался.       Пахло реально отвратно, скорее всего, их новый знакомый просто не убрал содержимое кошачьего лотка. Он поискал глазами кошку, однако её нигде не было видно, лишь клочки рыжей шерсти на полу указывали на недавнее присутствие животного.       «Наверное, испугалась незнакомцев», — подумал Сяо Чжань и сочувственно усмехнулся: Орешек, его коротконогая принцесса, тоже оставляла после себя не аромат французских духов.       Модрич бросил на Ибо злобный взгляд, распахнул окно, впуская свежий воздух, дождался, пока Сяо Чжань включит переводчик (лицо его при этом оставалось мрачным), и сквозь зубы процедил:       — Рассказывайте!       Ибо раздражённо огрызнулся:       — Мы вчера уже всё рассказали синьору Ракитичу. И он записал наш рассказ в блокнотик, наверное, чтобы перечитать на досуге. Или, возможно, чтобы не забыть поделиться с вами.       Недобрый блеск, блеснувший в круглых глазах хорвата, не укрылся от Сяо Чжаня, и он поторопился с лёгким упрёком ответить:       — Слова не стоят денег, Бо-ди, их можно просто повторить.       Ибо обиженно нахохлился:       — Ну, вот пусть и повторит! Где он, кстати? И где его ручная сова, которая вчера насрала мне на голову?       Почудилось или нет — но в карих глазах Модрича на мгновение вспыхнуло недоумение, тут же сменившееся смешинками. Он глубоко вздохнул, будто отгоняя надоедливую муху, протянул руку к бутылке, разлил, отсалютовал бокалом:       — Ваш друг прав, синьор, но проблема в том, что Иванко вынужден был, скажем так, несколько внезапно нас покинуть.       Вино, рубином сверкнувшее в лучах солнца, оказалось превосходным. Сяо Чжань сделал глоток и внимательно поглядел на собеседника. В непривычно сиплом голосе, которым Модрич произнёс имя Ракитича, было до чёртиков много чего-то такого… Нескрываемой горечи ли, печали, или даже боли. Это слегка озадачивало. Но, справедливо рассудив, что его это не касается, Сяо Чжань перешёл к основной теме разговора. Рассказывать долго не пришлось.       Фотографии Помпей в телефоне, да и сам телефон сильно помогли делу. Было забавно наблюдать, как взрослый мужчина на несколько мгновений превратился в ребёнка, восхищённо рассматривающего древние руины. Однако, надо отдать должное, Модрич быстро вернул себе прежнюю маску и внешний вид города принял… ну, если и не с таким неподдельным энтузиазмом, как Ракитич, то по крайней мере с куда большим вниманием — не перебивая, сосредоточенно слушал, попутно пролистывая изображения одно за другим. По носатому лицу нельзя было прочитать что-либо, о чём он думал, и Сяо Чжань, кусая губы и теплея ушами, мысленно поблагодарил хорвата за молчание: его парня на фотографиях было действительно много. Гораздо больше, чем города. Некоторый интерес у Модрича вызвали гипсовые слепки тел погибших людей. Объяснение, как это сделано, он выслушал, покивал задумчиво, мол, видел такое, но надо же, никогда бы не подумал, затем ткнул пальцем в экран: «А это что?» — и указал на ещё один снимок, на котором Ибо (а кто же кроме него?!) позировал на фоне статуи танцующего существа с остроконечными ушами, что стояла в центре пустого бассейна.       — Дом Фавна — вроде бы самая большая и самая роскошная вилла в Помпеях, — припомнил Сяо Чжань.       — Насколько роскошная? — поинтересовался Модрич, и он мог бы поклясться, что в хрипловатом голосе хорвата впервые прозвучало искреннее любопытство. Сяо Чжаню потребовалось (мимоходом пожалев об отсутствии интернета) вспомнить всё, что он вычитал в путеводителе о богатствах, найденных внутри при раскопках.       — Гм, мозаика и куча золотых украшений, говоришь… И где же этот дом? В какой он части Помпеев?       — По-моему, за Форумом…       — Нахрена это тебе? Всё равно там ничего ценного нет. Богатства-то давно тю-тю, в музеях, — вклинился в разговор Ибо.       — Мы в тысяча восемьсот пятнадцатом году, юноша, — устало напомнил Модрич. Сяо Чжань невольно хихикнул, хотя весёлого тут было мало.       Ибо угрюмо надулся и отошел к окну. Чувство вины вмиг резануло по сердцу, и Сяо Чжань обнял своего парня со спины, старательно не обращая внимания на внезапно помрачневшее лицо хорвата. Ему как-то стало плевать, что тот напридумывает. В конце концов, они не в людном месте, не в Китае, и даже не в двадцать первом веке. А Модрич… что ж, ему придётся это пережить.       Впрочем, тот осуждать вслух, кажется, не собирался. Вместо этого им достался бесстрастный взгляд, и Модрич снова уткнулся в телефон. Когда фотографии кончились, он некоторое время молчал, собираясь с мыслями, затем спросил:       — Ты мне вот что скажи, Чжань, нет ли у тебя случайно карты?       — Зачем нам она?! Всё можно найти в интернете, — пожал плечами Ибо, до сих пор неодобрительно поглядывавший на хорвата, но, увидев его вопросительно поднятую бровь, поправился: — Мгм, Чжань-гэ, я не знаю, как объяснить.       Однако отвечать не пришлось. Услышав перевод, Модрич задумчиво почесал бородку, кивнул скорее сам себе, чем ему, потом приоткрыл дверь и крикнул:       — Иван!       Сяо Чжань и Ибо обменялись беглыми взглядами, но на пороге бесшумно возник не тот, кого они ожидали увидеть. Высокий, худой, жёсткие колечки чёрных кудрей, впалые щёки, перерезанный морщинами лоб, умные глаза — вошедший выглядел как человек, проживший долгую, насыщенную жизнь, и потому ничему не удивлявшийся. Равнодушно оглядев их с головы до ног, он о чём-то пошептался с Модричем. А когда он вышел за дверь, Модрич обернулся к ним:       — Что вы умеете делать, синьоры, чтобы зарабатывать?       — Мы с Ибо — актёры, — немного растерянно отозвался Сяо Чжань.       — Только представлений нам здесь в «Пьяном петухе» и не хватает! Что ещё?       — Ну, я могу неплохо готовить.       — Чего-чего, а конкуренции на кухне тётушка Ива вряд ли потерпит, — хмыкнул Модрич, — хотя…

***

      Следующие несколько дней Ибо и Сяо Чжань привыкали к новой реальности, в которой воду приходилось таскать вёдрами от колодца, рубить дрова, кормить несушек, подметать полы, разносить заказы и собирать со столов грязную посуду. Время текло размеренно и скучно, каждый прожитый день казался бесконечно длинным, кожа рук потрескалась, под ногти забилась грязь. Они просыпались затемно, растирали пальцами во рту зубной порошок, скребли щёки грубой опасной бритвой, служа друг другу зеркалом, спускались в харчевню, и работали, работали, и снова работали, пока не наступал час возвращения на свой чердак с единственным окном, в которое заглядывали отголоски невероятно насыщенных красно-жёлтых закатов. Непривычный физический труд так изматывал, что к вечеру сил у Сяо Чжаня хватало лишь на то, чтобы торопливо перекусить, ничком упасть на тюфяк, и, прижавшись к плечу своего парня, забыться тяжёлым сном, периодически просыпаясь от холода — невзирая на лето, погода стояла по-осеннему стылая, и спасибо, хоть не дождливая. Под глазами Ибо росли тёмные круги, но он изо всех сил старался не подавать вида, наивно полагая, что у него это отлично получается.       Ракитича в эти дни они не видели. На вопрос, где Иван пропадает, Модрич отвечал уклончиво, каждый раз умело переводя разговор на другую тему. Хорват вообще был неразговорчивым малым, и вниманием окружающих не баловал. Обычно он появлялся ближе к завтраку, с бледным пустым лицом, часами мог смотреть в одну точку, думая о чём-то своём. В это время к нему лучше было не подходить — равнодушный ко всему, неприветливый и молчаливый, он, как василиск, мог убить взглядом. Оживился Модрич лишь однажды, после ужина, да и то ненадолго, когда в таверну заглянул богато одетый лопоухий незнакомец, по виду типичный пройдоха, один из тех, кто мастерски умеет втереться в доверие и обвести вокруг пальца. Он вполголоса долго в чём-то убеждал Модрича, совершенно не заботясь о том, что собеседник мрачнел с каждым словом, а в конце разговора так и вовсе горько выругался. Потом, попрощавшись, незнакомец растворился в вечернем красном тумане, словно его ветром сдуло.       Ибо, похоже, замкнутость Модрича устраивала больше всего. Он язвительно фыркал и уверял, что хорват исчерпал лимит общительности примерно навсегда, и такими темпами зарядки в телефонах им хватит надолго. Сяо Чжань в ответ только морщился: им приходилось уповать на помощь незнакомцев, и пусть что-то внутри говорило довериться, они ни на йоту не приблизились к тому, чтобы выяснить, как вернуться в свою эпоху, и, что ещё хуже, не имели ни малейшего представления, с чего начинать. Конечно, в такой ситуации оставалось одно — продолжать жить дальше. Ну, или пытаться жить. Но сколько это продлится? Вынужденное бездействие — абсолютно дерьмовое положение — раздражало.       Отношения между ними и хорватом оставались прохладными. Зато Сяо Чжань, а вслед за ним и Ибо, нашли приятельницу в лице вдовой тётушки хозяина таверны. Та самая светловолосая синьора Ива, которую они приняли за хозяйку, оказалась женщиной милой и сердечной, а также крайне словоохотливой. Трудясь от рассвета до заката, она оставалась полна энергии. Поначалу скептически настроенная к двум, как перевёл её слова Модрич, «желтомордым китаёзам», эта добрая душа через пару дней оттаяла и прониклась к ним симпатией до такой степени, что в пятничный вечер, лукаво улыбнувшись, поманила за собой в подвал (тут, к слову, Сяо Чжаню пришлось крепко держать Ибо за похолодевшие пальцы) и кивнула на деревянную кадку, наполненную горячей водой. Наличие в захудалой таверне мыльни уже само по себе было приятной неожиданностью (да-да, Сяо Чжань не прогуливал уроки истории), но, когда в придачу к ней были предложены и чистое бельё, и ослепительно белые вафельные полотенца, и зеленоватое мыло, пахнувшее оливками, он чуть не разрыдался от счастья. И чуточку от облегчения.       Кадка была достаточно огромной, чтобы вместить туда их двоих. Они с блаженным стоном опустились в благоухающую травами воду, испытывая почти физическое наслаждение от тепла, что растеклось по их телам.       И это ощущалось восхитительно!       — Кажется, тётушка нас шипперит, — бормотнул Сяо Чжань, прикрыв глаза, и с удовольствием подставляя намыленную голову под пальцы Ибо. Тот гыгынул, потом громко заржал, и он вдруг понял, что давно уже не слышал, как искренне и заразительно смеётся его парень.       Но полностью завоевать тётушкино сердце Сяо Чжаню удалось, пожалуй, на следующий день, когда он, в качестве ответного дара, приготовил для неё лапшу с овощами по-сычуаньски. С утра он оббегал близлежащие городские рынки и, потратив почти весь аванс от недельной зарплаты, нашёл-таки и острые перчики чили, и сладкий перец, и имбирь, и кунжутное масло. Правда, хозяйничать на чужой кухне было неудобно, да и соевый соус пришлось заменить на местный, приготовленный из анчоусов, а тофу на брынзу, однако труды были не напрасны. Во-первых, его словарный запас пополнился новыми выражениями — поначалу настороженным «Che schifo! Uffa!», а затем тётушка разразилась целой тирадой, сплошь состоявшей из восторженных восклицаний и междометий: «Che buono! Magnifico! Oh! Meraviglioso! Cucini benissimo!», и Сяо Чжань понял, что лапша удалась. Во-вторых, изъясняясь на лютой смеси слов, мимики и жестов, Ива дала понять, что попросит для него прибавку к жалованью. А в-третьих, они с Ибо оба получили после обеда отгул, который решили потратить на прогулку по Неаполю.       Узнав об последнем, Модрич сухо бросил:       — Было бы лучше, синьоры, если бы вы никуда не таскались. В городе полно солдат, наших и австрияков.       Но увидев их расстроенные лица, подозрительно быстро смягчился и лишь посоветовал шляп с голов не снимать ни в коем случае, и держаться подальше от Королевского дворца, на что они согласно кивнули, хотя ни он, ни Ибо ни черта не помнили, где он находится.       Город встретил их невообразимой толкотнёй и неразберихой. Со стороны Неаполитанского залива дул ветер, наполняя края голубых в красно-белую клетку и жёлто-чёрных полотнищ. Везувий вырисовывался своими изрезанными краями на фоне ярко-синего холодного неба. Визгливые выкрики торговцев, рёв ослов, гружённых вязанками дров, ржание лошадей, тянувших и изящные экипажи, и неуклюжие телеги, заливистый лай уличных собак, гомон толпы и дробный стук солдатских сапог по брусчатке — всё сливалось в единый многоголосый шум. Жизнь в Неаполе била ключом. Хаотично растянувшийся по побережью, пропитанный сырым, терпким, чуть йодистым ароматом даров моря, город своими нависшими над морем скалами, прижавшимися к ним там и сям обшарпанными развалюхами со слепыми окошками, вычурными дворцами, широкими старинными лестницами, позолотой церквей, что прятались в хитросплетении поворотов, тупиков и глухих улочек, протянутыми между высокими башнями верёвками с развешанным бельём, напоминал декорацию к какому-нибудь историческому фильму.       Снова было на удивление холодно. Сяо Чжань любил такую погоду, но очередной резкий порыв ветра заставил его поежиться.       — Замёрз?       Ибо приобнял его за плечи, однако Сяо Чжань вздрогнул и отпрянул — беззубая старуха, шедшая навстречу, уставилась на них с таким выражением на морщинистом лице, будто хотела плюнуть в лицо.       — Значит, здесь на улице обниматься нельзя, гэ, как и на родине? — Ибо вскинул тяжёлый взгляд, и неожиданная тоска в низком голосе затопила Сяо Чжаня от макушки до кончиков пальцев. Он почувствовал вдруг непреодолимое желание схватить своего парня в охапку и увезти далеко-далеко. Но дальше было некуда. И он лишь притянул Ибо к себе и коснулся губами виска:       — Ну что ты, детка, Модрич единственно просил быть осторожными…       Тонкая венка под губами сдала Ибо с потрохами, она пульсировала, точно готовясь прорваться: ехидный гремлин недолюбливал себе подобных, и прозвучавшая фамилия опять подействовала на него, как красная тряпка на быка.       Сяо Чжань вздохнул, однако от комментариев воздержался. Ситуация была не та, чтобы кусать руку, которая кормит. Вместо этого он мягко произнёс:       — Может, подкрепимся, диди? Я угощаю.       Божественная, воздушная и одновременно хрустящая пицца с сыром и овощами, приготовленная в дровяной печи, сумела поднять его парню настроение. Через пять минут от неё остались только крошки, Ибо заулыбался, взял его под руку и потянул вперёд со словами:       — «Увидеть Неаполь — и потом умереть». Рассказывай, Чжань-гэ.       — Да что же тебе рассказывать-то? Мы всё это видели.       — А ты не повторяйся!       Сяо Чжань вспомнил историю искусств, которую он изучал, будучи студентом, и поправил очки.       Они прошлись по набережной до замка Кастель-дель-Ово, но поскольку его охраняли солдаты в уже знакомых серо-красных мундирах, решено было свернуть направо и углубиться в лабиринт улиц.       — Город не так уж сильно и изменился. Где-то здесь мы покупали магнитики, — площадь, выросшую перед ними через несколько минут, Ибо узнал сразу, несмотря на то, что сейчас на ней стайка мальчишек запросто гоняла мяч. Он ткнул пальцем в сторону колонны. — Тут ещё должны были быть львы. Помнишь, гэ, ты меня фотографировал рядом с ними?       Сяо Чжань ответить не успел.       — State fuori! Sua Maestà il Re Ferdinando! — донеслось из-за поворота, и мальчишки испуганными воробьями брызнули в разные стороны. На площадь вылетели всадники в тёмно-синих мундирах и киверах с чёрными плюмажами, впереди на вороном жеребце гарцевал офицер в расшитом серебряным позументом мундире. Из окна кареты, запряжённой четвёркой белых лошадей, лениво махал рукой старик с унылым вытянутым лицом.       — Это, что, сам король, гэ? Давай его сфотографируем на память!       И снова Сяо Чжань запоздал с ответом. Всё произошло мгновенно, раздался щелчок камеры, ярко блеснула вспышка. Глаза стоявшего рядом мальчишки расширились. Он завопил во всё горло, и телефон прохладным женским голосом любезно перевёл:       — Чёрт! Какого хрена?