Путь Гордого Бессмертного Злодея ко спасению

             Говорят, впервые ощутить вкус власти - шаг к хорошей жизни. По обе стороны от него прекрасные женщины, вплотную приникнув, ласкали его плечи, грудь и живот, сопровождая поглаживания нежными поцелуями. Танцовщицы услаждали его взор, завораживающе покачивая бёдрами: их полупрозрачные одеяния колыхались и трепетали, вторя их плавным движениям, создавая соблазнительный флёр. Жаркое зрелище, побуждающее самые бесстыдные и страстные речи рваться с языка.       Здесь были девы на любой вкус: невысокие и статные, с тронутой загаром кожей и белоснежные, пухленькие и стройные, словно ивовая ветвь. "Ассортимент" "жемчужин" госпожи Цзы поистине впечатлял. Каждая из дев, одетая в ханьфу соответствующего её образу цвета, исполняла свой танец соблазна.       Алкоголь приятно обжигал горло, а в ушах звенел-переливался нежный смех красавиц. Лин Синьсюэ был не против привыкнуть к подобной жизни, исполненной чувственных наслаждений, как только заполучит в свои руки пост владыки Байчжань. Быть альфа-самцом, обладающим властью над другими мужчинами, которые ползали перед ним на брюхе, как шавки. То, как эти жалкие людишки дрались за его расположение, забавляло его. Как и остальные его боевые братья, он не стеснялся интриговать, не гнушаясь самыми нечистоплотными методами и пускаясь в грязные авантюры в борьбе за вожделенное первенство.       Само собой, для достижения своих целей ему приходилось действовать в одиночку: остальные были лишь помехой на его пути. Постепенно ему удалось деморализовать всех возможных конкурентов, которые с течением времени увидели в нём гарантию надёжного будущего.       А уж коли титул главного ученика достался Лин Синьсюэ, то остальным ничего не оставалось, как бороться за крохи его благосклонности.       - Не желает ли молодой господин отведать фруктов? - игриво произнесла прелестная куртизанка, притворно дуясь и демонстрируя кокетливую родинку над пухлой губой. - Или Лин-гунцзы не по нраву красота этой сяо Вэнь?       Его шицзунь как-то сказал, что долг благородного воина - быть щитом и мечом для слабых и беззащитных. Но его главный ученик лучше него понимал: от слабых требовалось лишь одно: следовать за сильным мира сего - тем, кто волею судьбы вознесён выше их - и знать своё место у подножья трона главного героя.       А Лин Синьсюэ всю жизнь считал себя не кем иным, как главным героем.       - Сяо Вэнь капризничает, - он рассмеялся, обвив рукой талию той, что прижималась сейчас к его груди. - Неужели сестричка Ши слишком избаловала её?       - Ах, Лин-гунцзы так жесток и несправедлив к этой Ши-эр! - с наигранным возмущением воскликнула вышеупомянутая, уклоняясь от жадных губ своего клиента. Её глаза озорно блестели, она притворно нахмурилась, играя оскорблённую нежность.       - Жалуйся, если твоя помада не размазана, сяо чжэньчжу, - Вэнь Суй чувственно провёл пальцем по накрашенным губам куртизанки, что расположилась у него на коленях.       В ответ раздался хохот его шисюна, Ван И, и толстяка Чана, которые с удовольствием потягивали вино из своих чаш.       - Кто бы мог подумать! Я и не подозревал о том, что ты у нас такой хули-цзин во плоти, брат Вэнь.       - Ты многого обо мне не знаешь, Ван И.       - Что вы там?... А, плевать! Зато вот оно, настоящее веселье! Давайте поднимем тост! - торжественно произнёс Синьсюэ, сжимая рукой бедро сяо Вэнь. Та увивалась вокруг него, словно вокруг августейшей особы, тут же услужливо подав ему наполненную до краёв чашу.       - Давай, а-Хуэй! Налей ему что-нибудь! За шиди!       - Вэнь Суй, за тебя! - нестройным хором отозвались все остальные.       Оказавшись в центре внимания собратьев, "виновник" залился краской. Природное высокомерие их дашисюна всегда обескураживало его, заставляя чувствовать собственную ущербность, но он был не в силах возмущаться. Напротив, глядя в чёрные глаза этого харизматичного змея, он ощущал странное возбуждение и трепет, превосходящие по сладости объятия гибкого, горячего тела юной куртизанки.       - Вэнь-гунцзы так мило краснеет. Ласки этой Ши И приятны господину?       - ...       - Ещё бы ему не краснеть! Вэнь-шиди ведь совсем ещё неопытный, - хохотнул толстяк Чан, хватая одну из девушек за руку и утаскивая её за собой в сторону отдельных комнат, с намерением уединиться. - Смотри и учись. Пришло твоё время стать мужчиной, брат мой.       - Не смейся над ним, Чан-шиди! По крайней мере, у Вэнь-шиди больше опыта, чем у шицзуня! - очень пьяный Лин Синьсюэ, шатаясь от вина и вожделения, встал на защиту шиди. Его одежда и волосы были сейчас в полном беспорядке, повсюду на лице и шее красовались следы от помады, а в затуманенном от похоти, налитом кровью взгляде вспыхнуло презрение при мысли о благопристойности их шицзуня.       Все разом смолкли.       Видя, что их вожак осмелился высказать вслух столь опасное и дерзкое суждение, остальные с облегчением выдохнули и рассмеялись, позволив себе расслабиться.       Сколько же лет у всех на уме было то, что, наконец, впервые озвучил их дашисюн! И понеслось:       - Я уверен, что шицзунь до сих пор всё ещё девственник.       - Я в этом даже не сомневаюсь, шиди. По нему видно.       - В его возрасте это стыдно...       - Никогда не видел мужчину, который бы настолько не интересовался женщинами. А ведь моя старшая сестра грезила о том, чтобы выйти за него замуж!       - Надеюсь, твоя сестра выкинет из головы эту чушь. Я вообще подозреваю, что наш шицзунь - отрезанный рукав.       - Не уверен, шисюн. Думаю, мечта его жизни - жениться на Чэнлуане...       - Хахаха! Я бы отдал целое состояние, чтобы увидеть это!       - Даже у мастера Е Цинлая больше шансов жениться на красавице.       - Да ведь он же монах, шисюн... Он дал обет целомудрия.       - Вот именно!       - А...? О! Понял! Хахаха!       - По крайней мере, Е-шишу дал обет. А у шицзуня какое оправдание?       Насмешки в адрес Лю Цингэ посыпались одна за другой: каждая острее предыдущей. В пылу захлестнувшей его учеников волны остроумия забылся даже страх быть избитыми до полусмерти железными кулаками Бога Войны. Бурлящая от желания юная кровь и стремление произвести впечатление на красоток в своих объятиях подстёгивали их отчаянную смелость и бунтарский дух.       Их нисколько не заботило, что, пытась покрасоваться, они тем самым подрывали репутацию и порочили доброе имя владыки Байчжань.       Трусам было легко потешаться над ним за глаза, лишь бы не встречаться с ним взглядом. Ведь им не в новинку было позволять себе подобное пренебрежительное отношение к горному лорду - к Шэнь Цинцю - зная, что никто не станет защищать мерзавца. Так почему бы не пойти дальше, и не опорочить и других пиковых владык? Повод можно найти. Многие, например, украдкой вздыхали, жалея главу Юэ, который скорбной тенью, не понимая прозрачных намёков, невзирая ни на что с завидным упорством продолжал волочиться за своим недостойным шиди, страдая от отсутствия взаимности.       Они никогда не решились бы высказать подобное во всеуслышанье, но кто мог им запретить перемывать кости старейшинам за их спинами, не боясь потерять при этом свои привилегии? Стоит только начать мазать грязью однин из столпов двенадцати пиков, и неуважение к другим Великим Мечам школы покатится как снежный ком, неумолимо нарастая и погребая под собой репутацию всех остальных бессмертных.       Так они продолжали насмешничать, перемежая чушь с правдой, под томные и чувственные вздохи и стоны жриц любви, умело играющих расставание с невинностью, пока исступление страсти окончательно не смыло горячей волной все мысли о грядущем дне.       В системе приоритетов между пороком и добродетелью, сыновняя почтительность была далеко не на первом месте для молодых воинов пика Ста Битв.