Путь Гордого Бессмертного Злодея ко спасению

      Прозвучавшие слова обрушились на присутствующих ведром ледяной воды. Юэ Цинъюань тут же схватил мешочек и, высыпав содержимое на стол, смог выудить из него лишь пару неповрежденных лепестков. Все прочие были испорчены, испачканы или порваны на мелкие кусочки. От аромата не было и следа, и несмотря на явную попытку аккуратно очистить то, что осталось от былого великолепия, кое-где можно было разглядеть следы обуви.       Как он мог забыть?       В прошлом, во время их ученичества, Юэ Ци в своё свободное время так часто наведывался на Цинцзин с визитами, что тогдашнему главе Тихого пика, мастеру Чу Минцзе, пришлось вмешаться. Изначально тот был доволен таким положением дел, всячески поощряя будущего главу Юэ, позволяя ему заявляться в любой момент по своему усмотрению и поручая своему преемнику развлекать гостя. Стариком руководил голый расчёт: эмоциональная привязанность главного ученика Цюндин к Шэнь Цинцю, была залогом укрепления позиций и усиления влияния Цинцзин в будущем.       Но со временем потакание переросло в жёсткий контроль.       Не успел Юэ Ци насладиться получением неограниченного доступа на Цинцзин, как его визиты стали один за другим постепенно отменяться тем же самым человеком, который до того ему благоволил. Поговаривали, что Чу Минцзе начал опасаться роста самодовольства у его главного ученика из-за столь тесной связи с тем, кто был выше его по рангу.       Старый мастер боялся, что выпестованный им "шедевр" обленится и испортится под влиянием непотизма.       В итоге расстояние между братьями только увеличилось.       В те благословенные дни он часто видел Великого Наставника Цинцзин в его саду за работой. Он вспоминал, как тот, по-ангельски напевая, ухаживал за розами, пропалывая сорняки и оберегая своё сокровище. Помнил, как старик гладил рукою нежные лепестки: ласково, точно детские головы. Бывший глава Цинцзин заботился о своих розах едва ли не с большим рвением, чем опекал собственных воспитанников.       С неизменными усердием и любовью.       - Неужели это с кустов роз Чу-шишу? С тех самых, которые он с таким трепетом взращивал ещё с ученических времён? - недоверчиво вопросил глава Юэ, внимательно изучая каждый из лепестков, и с прискорбием убедившись, что так оно и было. - Цинцю-шиди. Мне очень жаль.       - Не главе школы следует извиняться, - насмешливо хмыкнул Шэнь Цинцю. Он прожигал Бога Войны яростным взглядом. - По милости вандалов Байчжань, мои ученики получили серьёзные травмы и отстали от учебного плана, а семеро из них пострадали настолько, что были отправлены лечиться на пик Цяньцао, "спасибо" твоим недоразвитым обезьянам, Лю Цингэ!       - Постой... Ученики Цинцзин, находящиеся сейчас на Цяньцао... Они пострадали от адептов Байчжань?       - А от кого же ещё?       Шэнь Цинцю предвидел реакцию человека, который когда-то был его самым доверенным лицом. В этом взгляде сейчас явственно читались тень вины и отрицания. Это было настолько предсказуемо, настолько ожидаемо с самого начала, что он даже не мог найти в себе сил порадоваться тому подарку, что ему приподнесли недавно с сияющими воодушевлением глазами, которые он так любил, не найдя в своем сердце в ответ на этот жест ничего, кроме горечи в ожидании очередного разочарования. Что было неудивительно, ведь он прекрасно знал, что последует дальше.       Он ругал себя снова и снова, проклиная глупое сердце, которое ещё не полностью окаменело и продолжает болеть и плакать, и которое так легко может тронуть крупица внимания от любимого человека.       Юэ Цинъюань был его первой любовью. Тем, кого он не смог забыть даже на смертном одре и кого безмерно уважал несмотря на постоянную боль в душе из-за того, что тот в него не верил.       Не то чтобы в нём вдруг проснулся сыщик, но в одном он не сомневался.       Му Цинфан уже доложил о нём главе школы.       Не было нужды в изощрённых манипуляциях, чтобы понять, что он попал "в яблочко". Реакция Юэ Цинъюаня говорила сама за себя.       Как же ему порой хотелось ошибаться!       - До сих пор не можешь слезть с этой темы? - Лю Цингэ закатил глаза и недовольно скрестил руки на груди, смерив Шэнь Цинцю презрительным взглядом. - Ты уже который раз прибегаешь ко мне с этой старой ложью. Может, уже придумаешь что-то поновее?       - ...И-и тут мы переходим к следующему вопросу, - с нажимом произнёс Шэнь Цинцю, отворачиваясь от дурака, что сейчас был полон раскаяния. Тяжёлый взгляд лорда Цинцзин, как приговор, пригвоздил к месту Лю Цингэ, встретившись с вызывающим, но униженным выражением в глазах Бога Войны. Тот сейчас был не в лучшем виде: весь какой-то растрёпанный, со сконфуженно сморщенным носом.       - Лю-шиди. Все говорят, что ты благороден и справедлив. Ты должен понимать, насколько неприемлемо оставлять своих учеников безнаказанными, если они провинились.       - А откуда мне знать, что твои ученики не спровоцировали моих? Мои всегда были прилежными и трудолюбивыми со всеми. Какое совпадение, что только с тобой они ведут себя несдержанно!       - Ты хоть сам-то себя слышишь?! - он схватил шиди за грудки и как следует встряхнул, приближая лицо вплотную к его лицу. Тот забился в его руках, выворачиваясь из хватки и всё ещё отказываясь признавать обвинения. - Ты считаешь допустимым нести такую бредятину, когда моих ребят избили на их же собственном пике?!       - Шэнь-шисюн. Давайте успокоимся...       - Нет уж, пусть продолжает, - фыркнул Бог Войны. Он не ставил под сомнение тяжёлое состояние его боевых племянников, проходящих лечение на Цяньцао, но сомневался, что ответственны за это именно его ученики. Му Цинфан ясно дал понять, что уверен в том, что причиной их травм был именно Шэнь Цинцю. Этот человек был давно известен своими жестокостью и взбалмошностью. - Пусть выставит себя шутом, споткнувшись на своей же лжи. Этот шиди ждёт не дождётся возможности посмеяться от души, Шан-шисюн!       - Лю-шиди, заткнись...       - Семеро моих учеников сейчас - тяжело раненые лежачие больные. И ты ещё смеешь обвинять их?!       У Лю Цингэ, сколь бы он ни был упрям, закончились аргументы. Бедняга с надёждой вглядывался в лица своих двух шисюнов, пытаясь найти в их глазах хотя бы тень сочувствия и поддержки, но вместо этого наталкивался лишь на сожаление и разочарование. Шан Цинхуа молчал, не желая добивать лежачего, хотя и испытывал внутреннее удовлетворение, при виде того, как шиди пожинает плоды своего собственного попустительства. Юэ Цинъюань же чувствовал себя между молотом и наковальней, точно демон, загнанный в угол целым отрядом праведных заклинателей.       И возглавял этот отряд его сяо Цзю, приставивший сейчас кровавое острие меча к его горлу.       - Цинцю-шиди... Почему ты не сообщил об этом раньше? По словам Му-шиди, твои ученики поступили на Цяньцао уже давно. Значит, ты всё это время работал на разрушенном пике...       Невысказанное "Почему ты не доверился своему Ци-гэ?" повисло в воздухе.       - Думал о других.       - Ха?!       Бог Войны не сдержал возмущеного восклицания, смерив шисюна презрительным взглядом. В его глазах Шэнь Цинцю вёл себя с высокомерием молодого господина, лениво выносящего приговор провинившемуся слуге, а потому раздражал более, чем обычно: мерзее картины, по мнению владыки Байчжань, и придумать было нельзя.       - Лю-шиди тогда не было в Цанцюн, и до его возвращения с ним нельзя было ничего решить. Потом случился инцидент с борделем, и я молчал из сострадания. Школа к тому моменту уже и без того натерпелась от слухов.       - Сяо Цзю...       - Я не поднимал шума, чтобы помочь Лю Цингэ сохранить достоинство в это трудное для него время... - заявил Шэнь Цинцю, и замолк, сжав губы. Сделав глубокий вдох, он проникновенно, но твёрдо продолжил, с выражением праведной решимости во взгляде (Получилось вполне правдоподобно): - Может, я и не испытываю к нему симпатии, но он всё равно мой шиди, нравится мне это или нет.       - Тц! С каких это пор ты ведешь себя как шисюн?       - Мне очень жаль...       - Не Чжанмэнь-шисюну следует приносить извинения.       Мастер пика стратегов прикрыл нижнюю часть лица рукавом вместо валяющегося на полу веера. Его взгляд горел чистым беспримесным отвращением, по силе сравнимым с ненавистью, которую излучал сидящий напротив него владыка пика воинов, не привыкший скрывать свои истинные чувства даже тогда, когда ситуация того требовала. В юности он сам частенько сетовал, что совсем не разбирается в политике.       Наследник Лю гордился своими многочисленными достоинствами, и прежде всего тем, что он прямолинеен и готов бесстрашно встретить любую проблему лицом к лицу, а не прятаться, как трус. Но у Шэнь Цзю подобные качества вызывали лишь снисходительную жалость, будучи по его мнению показателем небольшого ума.       Заклинатель, не умеющий прятать кинжал в рукаве в стычке с врагом, долго не проживёт, каким бы опытным он ни был.