Cien años de soledad in the Small World of Chicago

             Люди на старых диванчиках, как всегда, шумели и галдели, гуляющие после школы подростки притащили кассетный магнитофон и слушали «Блэк Саббат», диктор по телевизору давал сводку новейших известий из мира баскетбола, в чьём-то стакане пенилась газировка, тихонько шипя. Серёжа упёрся носками серых кроссовок в пластмассовое покрытие стойки «Обеда у Сьюзи», доедая вялый салат с прокисшим йогуртовым соусом. — Слушай, а как вообще это всё получилось? — Кир подле нарезал картошку, заправив извечно мешающиеся волосы за уши. Иногда он попадал по пальцам, матерясь, или с досадой отлеплял с очередного ломтика кусочек ногтя. — От родителей ещё школьником сбежал? — М? — Акумов на мгновение замер, но затем, смекнув, быстро закинул в рот остатки зелёных листьев, облизываясь. — Да нет, это у меня семейное, так сказать. — Семейное? — тот отзеркалил его крайнюю реплику, впрочем, не прерываясь кромсать овощи. — Ага, все родственники на улице. Я, вообще, из Детройта. Знаешь дистрикт у «Паккарда»? — Ему отрицательно мотнули головой. — Ну, короче, просто район хуёвый. У меня там вся семья живёт. — Тогда что ты делал в Хьюстоне? — Курседов айкнул, прикладывая окровавленный палец к губам. — Это... не очень интересная, наверное, история, — черноволосый уложил подбородок на покоящиеся на стойке руки, повернувшись лицом к стеклянным окнам, за которыми виднелись снующие люди, — но... Хочешь послушать? — Валяй, хоть работать не скучно будет.

***

      Серёжа никак не мог найти себе места, в тысячный раз проходя вдоль улицы; мальчишки звали его несколько раз кидать камни в новенькие окошки магазинчика на углу, однако он отказывался, будучи не в состоянии думать о каких-то там развлечениях, когда должен был показаться Энгель, вернувшийся с родителями из длительной поездочки по Штатам. Никита был его настоящим, единственным другом, что всегда делился едой и конфетами, помогал стащить чего-нибудь в магазине, отдавал лучшую одежду, найденную в мусорке, учил не стесняться просить еду в кафешках и вечно докорял тому за абсолютно странные, непонятные мягкость и доброту. Но вот уж как почти два года он укатил с родственниками посмотреть мир, хоть и обещал в недавно присланном письме вернуться ориентировочно сегодня или, может, немногим позже. Акумов вздохнул, ёрзая ступнёй в кроссовке, чтобы отросшие ногти не впивались неприятно в кожу, и краем глаза уловил движение в начале улицы — знакомые голоса, приветственные крики других мальчишек и девчонок, метушня — сомнений быть не могло. Он стремглав ринулся туда, налетая на блондина с крепкими объятиями, чуть ли не плача. — Ты вернулся! — Серёжа неверяще тряс его, широко улыбаясь. — Ты всё-таки вернулся! — Конечно, вернулся, — Энгель подмигнул, несмотря на также стоящие в глазах слёзы, — Детройт зовёт. Э-э-эх! — он потянулся, будучи сразу же облепленным другими детьми, пока взрослые, оставив ребятню развлекаться, здоровались со старыми знакомыми. — Я столько всего насмотрелся...       И Никита рассказал — о высоченных небоскрёбах в Нью-Йорке, о разводных мостах, об океане, о зелёных-презелёных парках, где легко можно выпросить еды, о белоснежном песке Флориды, о бескрайних полях Алабамы, о кактусах и оранжевых степях, о настоящих ковбоях в Техасе, о шумной Калифорнии и фееричном Лос-Анджелесе, об уличных праздниках и размахе городов, о свободе, о тёплом ветре Канзаса, о светлых дорогах Южной Дакоты, об уютном Висконсине, о разномастных птицах у Больших Озёр, об опасном Иллинойсе, о красивых городах Индианы... А Серёжа слушал и слушал, побираясь вместе с ним через добрую половину штатов, и все заливные луга и сухие пустыни, милые тётушки Юга, побережья Орегона и горы Юты, Колорадо, Небраска, Айова, Миннесота — стояли пред его очами так ясно и чётко, словно он и сам побывал во всех этих местах. Когда Энгель, наконец, умолк, устало зевая, и завернулся в плед с кисточками, а никого, кроме Акумова, рядом не осталось, Детройт окончательно погрузился в ночь, упавшую тяжёлым тёмным одеялом на заброшенные кварталы и весь город, разбитый да унылый. В этот момент, в эту самую секунду и миллисекунду травянистые глаза загорелись, вспыхивая доселе невиданным огнём, светившим ярче полуденного солнца Нью-Мексико. Черноволосый выбрался из семейной лачуги на улицу, глубоко вдыхая прохладный воздух и, казалось, даже звёздную пыль стремительно падающей звезды, оставляющей синевато-белый хвост за собой. Лишь миг — нужно загадать желание. Миг. Всего миг. — Может быть... Американская Мечта?..       Звезда скрылась за горизонтом, разбиваясь на тысячи мелких осколков, и дыхание Сергея будто прекратилось вместе с жизнью небесного светила, а затем возродилось вновь, прорвавшись сильными вдохами, наполнявшими худое тело странной энергией, абсолютно чужеродной и зовущей куда-то туда, за пределы Детройта, Мичигана — вдаль, к неизведанным землям, Неваде и Род-Айленду, Теннесси, Нью-Джерси, Южной Каролине, Арканзасу, Западной Виргинии, Миссисипи, Коннектикуту, Делавэру, Мэну, Северной Дакоте, Нью-Гэмпширу и Огайо, Масачусетсу, Вермонту, Пенсильвании, Вашингтону, Мериленду, Оклахоме и Луизиане, Вайомингу, Джорджии, Айдахо, Северной Каролине, Монтане и Виргинии, Кентукки, Миссури, даже к Аляске и Гавайям.       Сергей распрямился, и колючий шерстяной плед упал с плеч, будто прежняя жизнь вдруг оставила это щуплое подростковое тело, раскрывая хрупкую душу необъятному миру, ждущему именно его. Спустя несколько лет он, собрав нехитрую сумку, запрыгнул в кузов доброго дядюшки, державшего путь из округ Детройта аж в далёкий Колумбус, и так началось, с длительными остановками, многолетнее путешествие, мотающее черноволосого по Штатам. Более всего впечатлили, конечно же, Нью-Йорк, Джексонвилл и непревзойдённый Лос-Анджелес, где заработать было легче простого, как и в суматохе дня прикоснуться к игле, но Серёжа лишь равнодушно смотрел на грязные шприцы, пожимая плечами — дурачки, да и только.       Но сколь охотно отдавали люди свои деньги за грамм! Акумов понял, что нужно действовать — Хьюстон с радостью принял ещё одного бездомного, и вот он уже твёрдо смотрел на людей в белых рубашках, потягивавших среднего качества виски в душном бильярдном клубе. Сможет ли он продавать? Ха! Ежели знать, куда надавить — а в большинстве случаев этого вообще не требуется. Год прошёл ровно; на улицах гетто его стали узнавать, некоторые в порыве ломки сыпали бóльшие купюры, чем следовало, но Акумов считал подлостью обманывать людей. Американская Мечта требует честности даже в продаже героина, а потому он отдавал лишнее покупателям, приговаривая: «Сохраните на следующий раз». И жизнь начала относительно налаживаться, пока у барыг не появился ещё один человек. Серёжа злился, не понимая, как этому проныре удавалось сбывать вдвое прибыльнее то же количество и выходить всё время на новых клиентов. А тот отмалчивался, словно Акумов — пустое место, никто, фьють. Кончилось это всё тем, что после особо неудачного дня Сергея прижали к стенке, приставляя к линии челюсти хладное дуло чёрного пистолета. — Тебе нужно уйти, — ледяные слова врезались остро заточенной сталью в барабанные перепонки, ненадолго оглушая. — Ты не годишься для этой работы. — Тонкие губы дрогнули в кривой ухмылке, искажая аккуратные черты лица Сергея. — Я уж как год занимаюсь этим, и, знаешь ли- — Помолчи, бездарность. Ты ни на что не способен, — парень придвинулся ближе, серьёзно глядя ему в лицо, — а взяли тебя лишь потому, что никого другого не было — ведь и сам это прекрасно понимаешь. Твоя стезя — добропорядочный торговец фруктами, а не дилер. Приходи завтра на точку, с тобой разрывают все договорённости. И ещё, — он несколько смягчился, убирая оружие, — если тебе интересно, то окончательно не я решил данное, а кое-кто новый.       Горевший все девять лет огонь, разожжённый в ночь после рассказов Никиты, оставшегося в Детройте, когда Серёжа уехал, вдруг как будто потух, заколебался и в смертельном унынии сгас, оставляя после себя мутную зелень, растёкшуюся неприятным болотом по цилиарным лимбам. Черноволосый лишь сдавленно проговорил своё согласие, сникая, а на следующий же день получил пожелания попутного ветра от людей, давших ему некогда надежду стать кем-то помимо бродяжки. Оставалось только закинуть старую сумку на плечо и побрести к выходу из города, держа путь на север, в Оклахому, надеясь как можно быстрее добраться в Детройт чрез Миссури, Иллинойс да Индиану. Однако за двенадцать месяцев пути его взяло такое уныние и отвращение к себе, что он растерял даже былое желание вернуться домой, решая осесть в ближайшем крупном городе, коим оказался Чикаго.

***

— Вот оно как... — Кир задумчиво потёр подбородок, доставая из заднего кармана джинс ключи. — Паршиво. — Да, очень паршиво, — Акумов допил залпом законно купленную колу за два доллара, смотря, как сплитовый запирает «Обед у Сьюзи». За окнами наступила ночь, вновь закручивая водоворот похоти и греха, расплывшихся пьяными телами по улицам. — Чертовски паршиво. — Я тоже пытался заниматься героином, — тот взял в руки деревянную швабру, устало вздыхая при взгляде на неё, — но ничего не вышло. — Да ну! — Серёжа развернулся, закидывая ногу на ногу. — Сколько тебе лет, что ты уже и в дилерстве успел разочароваться? — Скоро будет двадцать два. — Хе! Мелюзга, — он гордо задрал нос, прищуриваясь: — Мне почти двадцать шесть. — Может, и мелюзга, — Кир ушёл в уборную за ведром и половой тряпкой, продолжая по возвращению, словно и вовсе не прерывался, — меня так называли в... — он запнулся, моргнув. — Без разницы. Ненавижу это прозвище. — А как по мне, то ничего обидного тут нет, — Акумов пожал плечами, наблюдая, как сплитовый отточенными движениями выжимает из тряпки воду, набрасывая ту на деревянный каркас. — Быть мелким на зоне — обидно. До зелёных соплей обидно, — Кир с усилием толкнул швабру вперёд, глядя на чистый след, оставленный на плитках. Серёжа нахмурился, опираясь спиной на стойку; неожиданно вся фигура человека перед ним приобрела некий зловещий изгиб. — Ты сидел? — С пятнадцати до девятнадцати. Четыре года в окружной детской колонии. Хотя мог и больше, — он обернулся на стеклянные окна, прикусывая нижнюю губу. — Расскажешь? — Идёт. Откровение за откровение, да? — Вроде того, — Серёжа попытался улыбнуться, однако что-то не вышло.

***

      Если бы в фильмах, крутившихся в видеосалонах, не показывали успешных наркодилеров в сверкающих «Ray-Ban» в стальной оправе, то Кир, может быть, и не загорелся желанием стать ну хоть чуточку на них похожим, как и сидевший всегда рядом парнишка, с восхищением поглощавший каждое движение актёров. Рабочий квартал Чикаго пестрел всевозможными низкими удовольствиями, подчинявшимися важным дядям в опрятных костюмах, что разъезжали на машинах типа «кабриолет» — они, однако, появлялись редко, но эффектно, так что любой, завидевший их на улице, прекрасно понимал, чем те промышляли. Прогуливая очередной школьный день, друзья с воодушевлением представляли, как однажды они точно так же будут колесить по городу в поляризованных очках. А пока уделом пятнадцатилетних детей была школа да неплохая сатива — коим образом другу дались знакомства со старшеклассниками и выход на барыг тот не разъяснял, только говоря, что вскоре они займутся чем-нибудь посерьёзнее, и они-таки перешли на следующий уровень. Ровно неделю продолжалась безудержная радость ощущения героина в руках, пока на квартиру Курседова, чьи родители были в постоянных командировках, не нагрянули полицейские, обнаруживая там, как и говорилось в чёткой наводке, запрещённый к хранению, распространению и употреблению наркотик в весьма впечатляющем количестве — пусть и намешанный по большей части со стиральным порошком. Кир никого не сдал. И лишь многим позже, сидя на холодном полу уборной уже в колонии, он наконец смекнул, что всё было подставой с самого начала — добрый друг просто наебал его, таким образом отводя от себя и подельников подозрения, а он, глупый, действительно подумал, что ему кто-то может доверить героин.       Комната была до жути простой: дверь с решёткой поверх, двухъярусная кровать, два длинных, прямоугольных шкафчика, похожих на школьные и выкрашенные в тёмно-зелёный, небольшое окно, за которым виднелось несколько широких, мощных прутьев. И всё. Кормили, конечно, во много раз хуже, чем в школьной столовой, а угрюмые синие линялые стены помещений навевали тоску; уроки, кроме испанского, тоже особого интереса не вызывали, лишь форточка в кабинете, такая же, как и у него в комнате, манила и приковывала взгляд, словно пространство за ней насмехалось над ним, не даваясь Киру.       На следующий же день, как он прибыл за забор с колючей проволокой поверх, всех выстроили после завтрака в зале, состоявшем из стола для пинг-понга, нескольких скамеек да решётчатых окон; мелкая тонкая плитка на полу была сплошь и рядом покоцана и потрескана, так что сплитовый предпочёл впериться в неё взглядом, параллельно рассматривая носки своих потрёпанных кроссовок, что ему позволили взять с собой из дому, как и некоторые другие вещи. В зал прошествовал парень с ещё двумя за спиной и, встав в начало строя, начал громко и чётко произносить названия различных мест в здании и на территории, иногда останавливаясь, беря минутку на подумать. Кир, стоявший ближе к концу, недоумённо похлопал глазами, тихо обращаясь к выглядевшему не очень враждебно человеку возле: — А что это он делает? — В ответ на него равнодушно посмотрели, тихо вздыхая. — Это Главный. Он управляет зоной. Сейчас распределяются места, в которых каждый из нас проведёт вторую половину сегодняшнего дня за уборкой или рукоделием. — Двор. Мастерская. Двор. Двор. Кухня, — парень поглядел на мелкого Кира, вскидывая бровь. — Новенький? Ну и мелюзга, — хмыкнув, он продолжил: — Туалет.       Оказалось, что вода в кранах очень холодная, и руки быстро коченеют, когда пытаешься в сотый раз оттереть непонятно чем вымазанный пол между кабинками или кафель непосредственно внутри них. Шесть дней подряд он зависал в уборных, лишь в воскресенье удостоившись мастерской, где исколол себе все руки по незнанию и неосоторожности толстой иглой да шилом, учась шить кошельки, из-за чего последующее пребывание в туалете с понедельника превратилось в ещё более невыносимое испытание. Кир настолько выдохся, что просто уселся на пол, подпирая стенку, и, запрокинув голову, старался не думать о крупных слезах, стекающих прохладными каплями из уголков глаз. Кто-то зашёл в помещение, недовольно присвистывая. — Э, мелюзга, чего отлыниваем? — Курседов посмотрел сквозь пелену солёной жидкости на какого-то неизвестного именем парня, что постоянно крутился около Главного, и решил просто забить на всё. — Пошёл нахуй, пидор.       Ботинок у того был весьма тяжёлым, попадающим без разбору по печени и грудине, почкам, желудку; Киру оставалось только согнуться пополам, отчаянно цепляясь за уступы отколовшейся плитки, но сверху по спине его огрели шваброй, напоследок пиная в голову. С тех пор он уяснил, что беспричинно высказывать своё никому не нужное мнение не стоит, а избившего его человека запомнил. Однажды, примерно год спустя, освоившись и поднабравшись неких физических сил, он осторожно присел за тележкой с щебнем во дворе, набирая в предварительно снятый длинный носок каменные кусочки. Карие глаза пристально следили за необходимым парнем. Что было дальше сплитовый, с изрядно выцветшими волосами, осознавал плохо, очнувшись лишь в тот момент, когда такое ненавистное лицо разукрасилось яркими кровоподтёками и ранами, заливающими чужие глаза кровью. Кир просидел трое суток в изоляционной камере, тёмной и сырой, зато по возвращению с удивлением обнаружил, что всё изменилось. Теперь он курил бамбук и таскался за Главным, получая, как и тот сам, извечный двор, где привилегированные персоны попросту сидели и развлекались, пока другие, направленные сюда же, мели асфальт или тихо играли в баскетбол.       А ещё спустя несколько месяцев Главного и всех, кто ошивался с ним, подвинули, а затем и тех, кто подвинул Главного, потом и этих тоже... И Курседов, вновь оттирая знакомой тряпкой кафель в туалетах, понял, что всё было циклично — пытаться навечно удержаться во главе паровоза гиблое занятие. Любого, кто рассчитывает поймать волну и всегда держать её в уздах, непременно ждал крах. Однако нечто по-прежнему не давало покоя даже по окончанию срока и возвращению к долгожданной свободе, противные разъедающие мысли грызли изнутри царской водкой, сжимали виски и шептали, шептали, шептали... Он повзрослел. Он мог бы попробовать ещё раз. Но для чего? Как? Зачем? Уж лучше будет не высовываться и жить нормальной жизнью. Четвёртый год в «Обеде у Сьюзи», где он подрабатывал ещё фактически законопослушным школьником, шёл довольно гладко, принося мизерную зарплату. На большее такому, как Кир, рассчитывать нечего.

***

— Ясно, — Серёжа остановился у лачужки на Уайт-стрит, оглядывая несколько отстранённого Курседова, устремившегося взором куда-то вдаль. — Знаешь, по тебе не заметно, что ты сидел. В хорошем смысле. — Да? — он глухо произнёс буквы, уложив руки в карманы, и Акумов понял, что мыслями тот пребывал сейчас вряд ли с ним. — Угу, — развернувшись к «дому», продолжил: — Что ж, спокойной ночи. Я пошёл. — Кир затуманенными очами наблюдал, как парень забирается внутрь, приоткрывая неприятно пахнущий плед. — Спокойной, — он, словно во сне, медленно зашагал домой.       Сергей так и не смог уснуть, проворочавшись до утра, съедаемый думами о том, какой же он беспросветный дурень и слабак, сдавшийся от первой неудачи и парочки нелестных слов, кольнувших самолюбие. Бездарность? Не получилось? Плевать! Тот проныра наверняка бодяжил порошок с содой и жил в Хьюстоне с детства, отчего и дела у того шли так, как надо. А он шесть лет таскался по Штатам, год дилерствовал и... так просто бросил всё это? Так, мать его, просто? Просто сложил лапки и покинул сцену?! Капитальнейший идиот! Кир-то хоть сидел, его разочарование понятно, а он что? С рождения на улице, а шанс изменить свою жизнь не использовал. Какая там Американская Мечта? Её нужно выгрызть и заслужить, а не ныть в затасканных вещах, лёжа в коробке под лестницей. И он добьётся Её. Нужно искать и пробовать, ведь всё великое начинается с малого, да? Но с чего бы действительно начать?..