Cien años de soledad in the Small World of Chicago

       Tú no tienes la culpa, mi amor Que el mundo sea tan feo Tú no tienes la culpa, mi amor De tanto tiroteo — О-о-о, ну, да. Ты вцепился в меня, будто ребёнок в любимую безделушку, — он усмехнулся, прикусывая загорелую кожу. — Я всего лишь игрушка для тебя, правда? Ты играешь со мной в отца и сына. Я вижу это, потому что прожил больше твоего и не растерял ещё мозги окончательно. — А я уж думал, ты давным давно скурил их вместе с планом. В таком случае, почему же тебе не противно? — Мне искренне жаль тебя. — М-м-м, я не верю, не-ве-рю, — пропел Шизо, поглаживая плечи под собой. — Знаешь, скольких вы с Курседом убили за пять лет? Наверное, тысячи людей, для которых очередная ваша доза стала последней. И после всего этого ты говоришь, что способен испытывать чувство под названием «жалость», — он оттянул Серёжу за волосы, укоризненно глядя прямиком в глаза: — Ты лжёшь, потому что сама твоя сущность — бессовестна. Твоя мягкость лишь на поверхности, а внутри ты самая настоящая тварь. Жестокая, эгоистичная, алчная, властная и циничная мразота. — Шлюха, — Серёжа резко опрокинул его на кровать животом, заламывая руки, и наклонился к уху: — Не смей произносить такие слова в мой адрес своим блядским ртом, который я трахаю почти ежедневно. Ты вообще никто, никто, блять, слышишь? — он больно выкрутил его запястья, наваливаясь всем весом. — Бляди должны молчать в тряпочку, а ты и есть блядь. Я не сразу догадался, если хочешь знать. Потом увидел, как ты стал смотреть на меня, улыбаться. Любишь постарше, muñeco, да... — Шизо тихонько посмеивался, хрипя. — Знаешь, я скажу тебе по-честному: у меня стоит даже на мысль, что ты настолько младше. Как же мне нравится видеть, что моего muñeco всего трясёт от возбуждения, хотя я гожусь тебе в отцы. Обожаю смотреть, как ты заводишься от моих ласк, сучка. Это не я не смогу прекратить, это ты взвоешь без моего члена.       Шизо откровенно потешался, мелко вдыхая и ловя воздух по крупицам.

***

      Рабочий день добрым не был, окружение казалось белым шумом, мерно окутывающим голову, и Кир машинально делал салаты да картошку фри, обтирая руки о фартук. Красный волос пристал к ладони, никак не желая стряхиваться, а ещё один упал в кипящее масло и превратился в тонюсенькую иссушенную полосочку, раскрошившуюся в бумажном пакетике с картошкой. Люди снова оккупировали засаленные диванчики с неотстирывающейся драпировкой. Иногда ему приходилось уходить в подсобное помещение за шваброй и наскоро протирать пол, тыкая посетителей деревянным каркасом, чтобы те приподняли ноги и позволили убрать натёкшую уличную грязь, ведь снаружи с самого утра шёл противный дождь, обещающий, судя по прогнозам диктора, только усилиться к вечеру. Возле очередного столика какой-то ребёнок на руках у своей мамочки, увлечённо общавшейся с сидевшей напротив подружкой, неострожно махнул ручкой, и в крашеных волосах оказался сырный соус. Желтоватая масса из пластмассового коробка стекала жирными каплями по и без того немытым прядям, а сплитовый лишь равнодушно отмахнулся на извинения женщины, уходя в уборную и пытаясь отмыться мылом с ледяной водой из-под крана. Руки мгновенно замёрзли, а швабра ощущалась более твёрдой, чем ранее, и на секунду ему почудилось, что он снова там, за забором с колючей проволокой и решётчатыми окнами. Паскудство.       Он вернулся на рабочее место с мокрыми волосами, придававшими ему донельзя жалкий вид, и с брезгливостью взглянул на себя в отражении металлического аппарата газировок. Унылое выражение лица смотрелось отвратительно на контрасте с заляпанным фартухом, тёмно-розовой футболкой, что давно уж нуждалась в стирке, свисающими, будто сопли, волосами, острыми скулами и неприятно чёрными глазами. Кир заправил патлы за уши, претерпевая ещё более ужасные чувства по поводу своего внешнего вида, и вернулся к работе, слыша, как звенькнула китайская побрякушка у входа, оповещая о новом посетителе, сразу же направившемся к стойке. — Добрый день, что желаете? — Два. И средний «Спрайт».       Кир напрягся, взирая исподлобья на молодого человека, положившего на стол ладонь, под которой без труда угадалось необходимое количество купюр для двух. Двух грамм. Он кивнул, проворно забирая деньги, и удалился в подсобку, проворачивая ключ в замке. Миниатюрные весы, лопатка и плотный пакет в коричневой бумаге. Курседов слегка трясущимися руками отмерял нужное количество, ссыпая его в самодельный маленький бумажный конвертик, и вернулся в зал, беря стакан среднего размера. Шипящая жидкость с цитрусовым ароматом быстро наполнила ёмкость, а клиент довольно принял ту, чувствуя скользнувшую в ладонь бумажку. — Хорошего дня, — сплитовому лишь кивнули, спешно покидая «Обед у Сьюзи». Никого другого с особенными просьбами за сегодня не было.       Сплитовый проработал целый день, носясь, как электровеник, да так, что мерзкое послевкусие вчерашних посиделок с пивом и фисташками прошло, а волосы высохли, немного распушившись, из-за чего всё время падали в еду, откуда приходилось их доставать. Лишь к моменту, когда крайний клиент покинул забегаловку, он словно бы очнулся, застыв со шваброй в руках посреди зала: Серёжа не приходил. Странное волнение поднималось из недр груди, будоража внутренние органы, а движения стали нервными и дёргаными. Может быть, он занят чем-нибудь? Хотя какие дела могут быть у бездомных? А может, тот очень понравился клиенту, и сейчас черноволосый преспокойненько расслабляется в шикарной квартире, попивая шампанское? Нет, вряд ли. Ему же не почудилось, что он вчера попросил его прийти? Вроде нет. Или всё-таки да? Неужели его настолько развезло, что он даже придумал себе диалог перед тем, как парень вышел на улицу? Нет, нет и ещё раз нет, ничего из этого. Может, он зря переживает? С чего переживать-то вообще? Выходя наружу, Кир раздосадованно отметил, что дождь по-прежнему шёл. Серёжа с детства живёт на улице, побираясь, потому Киру ли впору делать себе нервы, задаваясь вопросами, отчего же тот вдруг решил не прийти — ему могло стукнуть в голову собрать нехитрые манатки да упиздить в закат, ибо почему нет? Но обеспокоенный голос внутри нашёптывал, что всё данное не в его стиле, а ноги сами несли к лачужке на Уайт-стрит. По мере приближения Курседов неожиданно для себя понял, что больше всего боялся приоткрыть серое покрывало с красными полосами и не увидеть за ним Серёжу. — Эй, ты здесь? — только его рука потянулась к тканевой преграде, как внутри послышался шорох. — Уходи, — резко и чётко, словно ножом по сердцу. Сплитовый одёрнул себя, но теперь хотя бы было понятно, что Сергей на месте и никуда не делся. — Погоди, это я, Кир... — Я понял. Уходи. — Что? Почему, Серёж? — он оторопело смотрел на унылую коробку. — Потому. Уходи, блять! — Кир вдруг уловил непонятный тон, будто Акумов плакал, но никаких звуков кроме растворившихся в дожде слов не доносилось. — Нет, не уйду. Что случилось? Зачем ты прячешься? — он снова потянулся к пледу, но изнутри предупреждающе зашипели. — Не смей! Не трогай! — Да в чём дело-то?..       Он резко откинул мешающуюся ткань, но увидел лишь чужие ступни, сам же Сергей успел отползти к дальней стенке, рвано дыша. Свет ближайшего фонаря не доставал туда, потому во тьме лачуги были слабо различимы лишь пронзительные травянистые глаза, с невыносимой болью взирающие на нежданного гостя. Курседов опустил взгляд, замечая непонятные багрово-коричневатые пятна на тряпках, коими были устланы половые доски, и что-то внутри оборвалось. — Серёж? — он тихо позвал, протягивая руку, и постарался на ощупь найти его ладонь, но вместо этого попал в нечто мокрое, под чем чувствовалось горячее чужое тело. — Не трогай... — в ответ всхлипнули, и Кир понял, что жареным не то, что пахнет, а прям-таки разит. — Иди-ка сюда, — он ухватил подозрительно податливого парня, вытаскивая наружу. Благо, что перед самой лачужкой тоже валялось различного рода тряпьё. — Серёжа... — Я же просил, — тот сел, опираясь на ржавую арматуру лестницы, и отворачивал лицо, хотя это было бесполезно; фиолетовые синяки расползлись вразнобой по коже, кровь у рассечённой брови и губ запеклась, а вокруг шеи остались бордовые полосы от чьих-то пальцев. Ажурная рубашка была заляпана тёмными сгустками, кофта немного порвалась, а на проглядывающих сквозь рваньё в джинсах ногах виднелись кровоподтёки. Ногти на руках криво обломались — видимо, в какой-то момент Серёжа сопротивлялся. — Теперь уходи. — Это клиент? — ему лишь кивнули. — Блять, мразота! — Нет, всё в порядке. Это... это нормально, — черноволосый поднял руку, вытирая текущие из носа сопли от длительных слёз, — я знал, что такое бывает. Людям разное нравится. Такие, как я, всё равно ничего не сделают. Потому что такова жизнь. — Такова жизнь, что тебя отпиздил и выебал какой-то больной уёбок?! — Именно. Он ведь заплатил и даже довёз сюда обратно, так что... — парень попытался улыбнуться, однако скулы свело: — Всё честно, так сказать. — Нет, сука, это нихуя не честно. Нисколечки, — Кир присел рядом, осматривая безразличного человека. — На тебе же места живого не осталось! — Пусть, — он шмыгнул носом. — Больно? — Курседов мягко сжал чужие ладони, выпачканные в остаточной крови — видимо, Акумов даже каким-то образом пытался умыться. Скорее всего, под дождём. — Мне всё равно. — Больно? — Теперь я с деньгами. — Очень больно? — Серёжа вдруг громко всхлипнул и ощутил, как слёзы полились из глаз, размывая нарочито равнодушные слова. — Да, очень. Очень больно, — ему стало противно от собственного голоса, надрывного и плаксивого, — очень больно. Очень больно. Очень, Кир, очень больно!.. — он окончательно сдался, отказываясь дальше играть в стойкость и мужество, истерически дёргаясь и глядя на сплитового. — Мне очень-очень больно... Невыносимо... — Кир стиснул его в объятиях, крепко прижимаясь, и почувствовал, как вместе с Серёжиными рыданиями усиливается дождь, перерастая в ливень. — Я не хочу больше... Ничего не хочу, ничего этого, — он то ли шептал, то ли говорил, заикаясь от истерики, — я устал... Я устал жить так, я устал жить. Почему я такой? Почему? Почему Бог решил, что я должен таскаться по улицам, пока кто-то заказывает шлюх и унюхивается кокаином? Может быть, я тоже хочу!.. — он царапал Кирову спину сквозь куртку, оставляя капельки вязкой слюны на плече. — Тоже хочу большой дом и машину, хочу, чтобы меня обслуживали, ублажали, а не я. Хочу, чтобы мой член дрочили и сосали, блять, хочу, чтобы мне всё приносили по щелчку пальцев, хочу носить драгоценные побрякушки, хочу одеваться в модные вещи, хочу «Ray-Ban» формы авиатор, хочу обливаться итальянским вином, жрать ёбанных устриц и пармезан с трюфелями, хочу ссать в океан на частном пляже в Майами, хочу магнитофон, хочу трахаться каждый день, хочу горячую воду, хочу мягкие тапочки и кровать, хочу спокойно спать, хочу свой толчок, хочу кушать по-человечески, когда захочу — чтобы я сказал слово, а мне уже всё принесли из самых дорогих ресторанов... Мне похуй, похуй на остальных! Я ничего не хочу знать. Я хочу, чтобы у меня было всё. Всегда. Мне поебать на беглых вьетнамцев, что живут здесь по подвалам, как крысы, до пизды мне такие же бездомные, как я, мне насрать на всех ущербных, больных и обделённых, они не сделают меня бессмертным и не дадут лучшей жизни! Я хочу всё — а другим пусть ничего не достанется. Это жизнь, это блядская жизнь, это не сейчас и не мы — это с самого первого человека! Кто-то получает все удовольствия и радости, а кто-то... Кто-то спит под лестницей и сосёт за дядю Улисса Гранта! Меня достало это всё... — Серёжа притих, откидываясь на железные прутья, и обречённо посмотрел в глаза Киру: — Я просто хочу умереть, и тогда всё наладится. Может быть, на Небесах я получу нескончаемый запас кокаина и бессмертие — тогда смогу уебашиваться в сопли, дохнуть, воскресать и снова нюхать, дохнуть и воскресать, так по кругу, по ебаному кругу, а в перерывах мне будут сосать златокудрые девушки и парни. Я буду кончать им на лицо, ловя приход, и будет охуенно. Меня никто не посмеет тронуть. Никто не ударит. Никто не сделает больно, никогда, никогда больше, никогда...       Кир молча наблюдал за окончанием истерики и слушал, как Серёжин голос постепенно становится ровным из высокого и плаксивого, а слёзы перестают течь по щекам. И тогда он обнял его ещё раз, сбивчиво шепча на ухо: — Всё? — Да. Всё. — И тебе правда похуй на то, что останется другим? — Да, — Сергей усмехнулся, укладывая подбородок на чужое плечо. — Считаешь меня мерзким, ублюдочным? — Хочешь, у нас будет всё? — Что?.. — он растерянно пробормотал, думая, что ослышался. — Я тоже хочу всё. Но не хочу, чтобы тебе ничего не досталось, поэтому... Хочешь всё, но вместе со мной? — Каким образом? Вдвоём в шлюхи заделаться? — Нет, у меня уже есть способ получше, чище и белее, — Кир улыбнулся, вспоминая о подсобке. — У тебя есть кокаин? — Пока только крэк, но если грамотно им распоряжаться, то сейчас можно и с ним выйти на рынок всерьёз. У меня есть партнёр, он сейчас занимается чистым продуктом, а я реализую крэк. — Кир аккуратно огладил разукрашенные синяками скулы, заглядывая прямиком Акумову в очи: — Хочешь, мы будем заниматься этим вместе? — У нас ничего не выйдет, наверное, — черноволосый потупился, рассматривая тряпки под ногами. — Чушь. Ты сдаёшься, даже не попробовав, и после этого говоришь, что хочешь большего, чем имеешь сегодня? Вот так точно ничего не получится, а крэк — это возможности, — он встал, протягивая Сергею руку. — Пойдём? — Куда это? — тот неуверенно сжал ладонь, кряхтя, но поднимаясь. — Домой, Серёжа, домой, — на этих словах Кир резко пихнул лачужку левой ногой, и та покосилась, протестующе скрипя, а со следующим ударом качнулась, заваливаясь, и послышался хруст полутрухлявых досок. — Ты ведь согласен, да? — Ты только что сломал эту обоссаную коробку, в которой я жил, — черноволосый сжал его руку покрепче, тяжело вздыхая, — на улице дождь, я кончусь, если не выпью чего-нибудь... у тебя есть?.. — Старый виски. Немного. — ...мне паршиво и плохо, задница болит, а ещё я замёрз, потому что твоё одеяло благополучно спиздили, пока меня не было ночью. Имею ли я выбор? — Нет, — Кир хихикнул. — Нет, — заключил Серёжа, вымученно растягивая тонкие губы в усмешку.       Ливень зарядил с такой силой, что слова утопали в нём, и слышался только адски громкий звук стука капель о крыши да асфальт.