Cien años de soledad in the Small World of Chicago

       — Ну что, готов? — Кир поднял дорожный саквояж, звеня ключами. — Да, пошли, — Акумов вышел на лестничную площадку, застёгивая до упора чужую мастерку и пряча руки в карманах. — Эх ты, несчастье, — хозяин квартиры вздохнул, запирая двери, — скоро отогреешься. — Ага, — пробубнили в ответ, натягивая ворот курточки до самого носа. — Скорее бы...       Кир улыбнулся, ведь и сам предвкушал, как спустя полдня они уже будут в солнечной Мексике, расхаживая в футболках и шортах. И он, разумеется, был исключительно прав.       Жаркий воздух южного государства опалял их кожу, отвыкшую от столь прямых солнечных лучей на севере Штатов, а пыль и песок, витающие повсюду, путались в волосах, оставаясь в них мелкими песчинками. Серёжу долго и пристально осматривали на границе, вертя в руках полуразваливающийся паспорт — единственное, о чём когда-то позаботились его родители. Впрочем, зацепиться было не за что, и в Мексику его пропустили. Михаил и Никита радовались, что не удивительно, многим больше своих спутников, поскольку предстоящий контракт должен был закрепить их обоюдное сотрудничество и открыть путь на серьёзный рынок. Несмотря на всё, даже Картель относился к нечистому кокаину несколько с юмором, считая, что особого будущего у того нет. Акумов, ни слова не понимавший по-испански и с трудом различавший ломанный английский тех, кто будет поставлять им продукт, нахмурился, когда Кир перевёл ему слова улыбавшихся людей. — Они считают нашу затею очень смешной? — Сергей недовольно поджал губы, приподнимая подбородок. — Тогда зачем соглашаются на поставленные условия? — Успокойся, никто с нас не смеётся, — сплитовый изображал деловитое и вежливое выражение лица, пихая Акумова ногой под столом. — Просто в их глазах крэк — побочный продукт производства, мешающийся и лишний. Никто не верит, что его можно сделать новым Белым Золотом. — Боюсь, вы ожидаете слишком многого, — один из чернявых мужчин негромко говорил на испанском, покручивая ус, — ведь крэк — удел бедняков. Вы не сможете заработать столько, сколько планируете. — Что он сказал? Что-то о деньгах? — Серёжа бесился от того, что был вынужден ждать, пока Кир переведёт. — Блять, я чувствую себя идиотом! — Он говорит, мы хотим слишком многого. А крэк не может нам этого дать. — В таком случае, скажи, что однажды они скажут спасибо Господу за то, что согласились работать с нами. Я не планирую выручать жалкие центики, иначе не сидел бы тут.       Курседов перевёл, получая в ответ лишь укорительные качание головы и цоканье. Однако, сотрудничество было заключено. У Миши с Энгелем всё прошло несколько сложнее, но и кокаин — вещь непростая, с ней требуется быть осторожными и предельно внимательными. Тогда как все условия партнёрства для крэка были прописаны на двух листах, то пункты для кокаина — на десяти, и это лишь первая папка. Возвращаясь в дом, специально предоставленный им Картелем, Никита и Миша выглядели донельзя мрачными от осознания того, сколь непросто им придётся по возвращению в Штаты завтра вечером. Зато Кир и Серёжа пребывали в наилучшем расположении духа, разглагольствовали, как подомнут под себя весь Иллинойс и так далее, раздражая весёлыми голосами и настроением.       Вокруг города раскинулись бескрайние равнины, пустынные, испещрённые серыми асфальтированными дорогами, уходящими, казалось, в никуда. Дикие хищные птицы парили высоко в небе, лишь изредка маша своими огромными величественными крыльями под солнцем, а ветер дул с юга, нагоняя ещё бóльшую жару. Неспешно блукая по улочкам городишки, они всё равно взмокли; Никита постоянно оттягивал ворот своей футболки, Миша утирал лоб рукой, Серёжа снял майку, Кир же спасался повязанной на голове цветастой косынкой. Сплитовый единственный не выглядел страдающим от жары, относительно бодро идя и широко улыбаясь. Карие очи увлечённо разглядывали местность, чему не преминул удивиться Серёжа. — Тебе что, вообще не жарко? — По чужим вискам скатывался пот, но Кира это будто вовсе не волновало. — Не знаю, — он пожал плечами, закидывая руки за голову. — Мне здесь в каком-то смысле нравится. — Бред какой-то, — Акумов зачесал волосы назад, стряхивая капельки влаги с ладони. — Пыльно, душно, всё низкое, люди... — его взгляд скользил по разодетым в узорчатые юбки женщинам и потёртые вещи мужчинам. — Люди явно копят и берегут каждый цент. Что хорошего-то? — Я же сказал, не знаю, — Курседов улыбнулся, пихая ногой мяч, укатившийся у мальчишек на другой стороне улицы, — просто хорошо на душе. Я бы с удовольствием жил здесь. С тобой. — Тебе, наверное, солнце в голову напекло, — черноволосый вздохнул, пока они поднимались на второй этаж оштукатуренного домика по деревянной лестнице, — вот и думается всякое. Очнись, Кир, не пройдёт и года, как мы будем шиковать и потягивать дорогое шампанское в бассейне нашего дома. В прохладе и чистоте, — он мечтательно зажмурился, словно подобные мысли помогали абстрагироваться от Мексики. — Знаешь, что ты будешь есть? Ты будешь... — он задумался, пристукивая подушечкой указательного пальца по подбородку. — Ты будешь кушать клубнику в чёрном шоколаде. Если захочешь, то с моих рук, — он подмигнул Киру, захлопывая за ними двумя дверь в их помещение. Миша и Энгель жили на первом этаже. — И будешь облизывать мне пальцы, вот так, — он изобразил движение языком по чему-то условному и длинному, вызывая короткий смешок у спутника. — А потом мы будем трахаться в воде и обливаться недопитым шампанским. — Тебе надо в режиссёры какие-то идти, а не наркотиками торговать, — сплитовый упал на одну из двух кроватей, застеленных аляпистыми коврами. — Давай, расскажи ещё чего-нибудь. — Пошлого? — Можно и пошлого, — Кир ухмыльнулся, облизываясь, и почувствовал, как песчинки заскрипели меж зубами. — В таком случае, — Серёжа подошёл ближе, проводя пальцами вдоль своего торса, — после клубники и шампанского я буду нежно целовать тебя. Мне кажется, будет очень сексуально слизывать кусочки шоколада с языков друг друга. Ты прижмёшься ко мне, и твой твёрдый стояк будет упираться мне в тазобедренную косточку. — Кир напрягся, снова облизываясь, а его глаза потемнели. — Будешь просить и тереться, как сучка, а я пошлёпаю тебя по попе, раскрывая половинки. Не будем тратить время на растяжку, правда? — Акумов опёрся одним коленом о кровать, опуская руку себе на пах. — Потому что ты растянут ещё с утра, когда я взял тебя в постели, сонным и растрёпанным, податливым, мягким, — шорты натянулись под вставшим органом, сжавшимся ладонью, — ты будешь немного недоволен, потому что я не дал тебе понежиться вдоволь. Но потом я скажу горничной принести колумбийскую арабику со сливками, и ты будешь согласен побаловать меня первоклассным минетом с привкусом кофе и моей спермы. Говорят, белковый завтрак это весьма полезно, что думаешь?       Кир чувствовал, как его собственный член полностью встал от каких-то жалких слов, упираясь в джинсы. Серёжа не стесняясь гладил себя, плотоядно смотря на него, и сплитовый ощутил щекочущее рёбра желание — желание подчиняться и получать ласку, быть любимым, сексуальным, красивым. Быть тем, кем восхищаются, задаривают дорогими вещами. Быть тем, кому делают комплименты. Быть хорошо одетым и безработным. Быть для Серёжи, принадлежать ему.       Акумов поедал того взглядом, обгладывая легко загоревшее за прошедшие три дня в Мексике тело до самых косточек. Как же он хотел властвовать, иметь, ощущать принадлежность чего-то себе. Видеть Кира рядом с собой в кровати во время пробуждения, целуя пухлые губы, завтракать вместе в беседке в саду, усадив того себе на колени. Ему хотелось баловать сплитового по поводу и без, целовать изящные ступни, наслаждаться запахом дорогого парфюма и размеренно трахать на бордовом белье в домашнем халате, прикусывая нежную кожу изгиба шеи. Ему хотелось обладать Киром.       Они видели все свои сокровеннейшие страсти в глазах друг друга, и им нравилось данное. Никто не хотел задумываться о том, что это всё было их желаниями детства и юношества, нереализованными мечтами, амбициями и комплексами. Они нашли то, что так долго искали во внешнем мире. Они жаждали выкрутить все свои тайные фетиши на максимум, получая бесконечное удовольствие без осуждения и свободу действий. Одному хотелось сверкать и сиять, купаясь в обожании и достатке, другому — быть власть имущим, подчиняющим и влиятельным. Им обоим нужен был секс, громкий, распущенный, грязный, абсурдный и возбуждающий, низкий, животный, выматывающий и бесстыдный именно друг с другом. Только друг с другом.       Серёжа убрал руку с паха, качнув бёдрами, и Кир, словно зачарованный, проследил за дёрнувшимся стояком, чувствуя, как во рту собирается слюна, обволакивая вязкой жидкостью нёбо и язык. — Хочешь? — черноволосый откровенно издевался, усмехаясь. — Хочу, — просипели в ответ, глубоко вдыхая жаркий воздух.       Акумов приблизился к лежащему парню, лёгким движением рук развязывая шорты и спуская те вместе с нижним бельём. Возбуждённый член наконец-то получил свободу. Серёжа, обхватив его, поднёс к пухлым губам, которые Курседов поспешно утёр, немного приоткрывая. Тёплая головка скользила по ним, оставляя блестящие на свету следы предъэякулята и маленькие мутные капельки. Кир оставил нежный поцелуй на ней, высовывая язык и подразнивая самым кончиком уретру, чем вызвал смешок сверху. — А ты и вправду совсем не против пососать мне, да? Сядь-ка, чтобы было удобнее, — сплитовый подчинился, усаживаясь на кровати и подогнув ноги под себя. Теперь касаться возбуждённого органа было, разумеется, сподручнее. — Смотри, хочешь его? — Серёжа провёл ладонью по пенису, наблюдая, как Кир закусывает губу, умоляюще глядя снизу вверх и кивая. — И не противно тебе? Я ведь даже не мылся после улицы. — Нет, — он раскрыл пухлые губы, беря в рот головку и нежно посасывая, прикрыв глаза от наслаждения. Как же ему хотелось этого, почувствовать горячую плоть. — Сучка, — Серёжа положил руку на крашенные волосы, зарываясь пятернёй в немного влажные пряди под косынкой. Некоторые выбились из-под ткани спереди, красиво спадая на лицо с острыми скулами. — Тебе так нравится мой член, что ты готов сосать его даже не мытым. Самая настоящая шлюха. Давай, бери глубже, — Кир послушался, опускаясь ниже, и расслабил горло. — Блять, как же хорошо... — Серёжа тихонько постанывал от удовольствия, перебирая волосы уже двумя руками и насаживая Курседова ещё больше. — Охуенно сосёшь, а теперь представь, чему ты научишься, когда я буду трахать твой блядский рот каждый день. Как же я хочу видеть тебя каждое утро со спермой на губах, с довольным взглядом. А если подумаешь изменять мне... — он насадил Кира до упора, ощущая, что глаза закатываются от невероятной узости чужого горла. — М-м-м, это будет очень неосмотрительно. Я обязательно узнаю, кто на тебя позарился, и его будет ожидать худшая смерть. Знаешь, что я с ним сделаю, а? — Из Кировых очей текли редкие слезинки, с громким стуком падая на дощатый пол. — Я свяжу его и буду планомерно колоть героин в паховую вену. А потом, через недельку, когда наступит физическая зависимость, я изобью его до невозможного и выкину на улицах нашего квартала в Чикаго. Эту тварь будет ожидать жуткая смерть на дне социума. А с тобой... — Сергей посмотрел в чёрные большие глаза, проводя языком по своим зубам. — Ты ведь просто глупенький, правда? Если будешь изменять, это значит, что я плохо тебя удовлетворяю, потому ничего тебе не будет. Мы пойдём в хороший ресторан и ты закажешь себе всё, чего душа пожелает. И в ювелирку, выберешь красивое колечко или ещё что-нибудь. — Кир цеплялся за его бёдра, упираясь кончиком носа в лобок, и ловил дикий экстаз от чужих фантазий. Да, именно этого ему всегда и хотелось. — Блять, как же охуенно, — Серёжа толкался вперёд, чувствуя, что скоро кончит от скользких стенок горла, сжимающихся вокруг текущей головки. — Знаешь, ты похож на цыгана в этой косынке, — он хихикнул, вжимая Кира по максимуму, и ощутил долгожданное расслабление, струящееся вдоль глотки того. — Блять...       Хватка на волосах ослабла, почти исчезая, и Курседов отстранился, сглатывая; солоноватый вкус покалывал язык, а горло немного побаливало. Сергей натянул спавшие к ногам бельё и шорты, заправляя выбившиеся чёрные пряди за уши. Кир вымученно откинулся на стенку, расстёгивая джинсы, и запустил руку под резинку трусов, надрачивая. — Может, тебе помочь? — Серёжа озорно взирал на него, помахав ладонью перед лицом. — Да, пожалуйста... — Кир с надеждой посмотрел в ответ, сжимая член у основания. Вот бы сейчас чужие пальцы опустились на него, оттянули крайнюю плоть, погладили... — А хуй тебе, — он специально отошёл, показывая язык, и поднял руки, сгибая их, ощупывая собственные лопатки. — Дрочи на меня. Дрочи на то, что ты — моя сука, и ничья больше. Дрочи на свою принадлежность мне, — сплитовый запрокинул голову, прикрывая глаза, и заскулил, возбуждаясь ещё больше от откровенного унижения. — Мы, кстати, не закончили с бассейном, клубникой и шампанским. Так вот, — травянистые глаза поглощали каждое движение тела перед собой, — я поверну тебя спиной и прижму к себе. Твои ягодицы, сокрытые красивым нижним бельём, будут упираться в мой член. Хочу что-нибудь нежное на тебе, с кружевом, например. Будешь самым очаровательным для меня. Я аккуратно спущу их, пусть болтаются где-то в ногах, на дне — потом достанем — и вставлю в тебя два пальца, немного подразню. Ты будешь шептать, моля о большем, и ласкать себя, царапать соски и осторожно прикасаться к члену. Я войду полностью, кусая мягкую кожу шеи, и положу ладонь на твой низ живота, прощупывая себя. Нам не будет жарко из-за прохлады бассейна и воды. Буду хорошо трахать тебя, крепко держа за бёдра, а потом, кончив, снова разверну тебя лицом и возьму бутылку с шампанским. Пенящаяся жидкость будет скатываться по ключицам и торсу, и я буду пить, облизывая тебя. Вылижу каждый сантиметр и оставлю алые засосы на шее, на груди. Тебе будет невероятно хорошо, ты будешь ластиться ближе и позволять мне всё. Но потом, когда я наиграюсь, то горничная принесёт твой любимый халат, выстиранный с ароматизированным кондиционером... Пусть будет кокосовым. Она принесёт ещё полотенце, я смою с тебя все остатки нашего разврата, вытру и закутаю в халат. Ты уйдёшь в спальню одется, а после, когда я тоже приведу себя в порядок, мы выйдем в сад, насладимся тенью плодовых деревьев и устроимся в беседке. Я положу голову к тебе на колени, а ты будешь читать мне и перебирать в руках пряди в спокойствии и довольстве.       Кир уж давно кончил, вытирая руку о влажную Серёжину майку рядом с собой, и просто смотрел на пыль, танцующую в золотых лучах, сглаживающихся светлыми хлопковыми шторами на окнах. Мерный голос Серёжи уносил его по реке Времени в будущее, в далёкие фантазии и новый мир, где не нужно будет кромсать себе ногти, нарезая картошку, и доставать свои волосы из салатов. Туда, где любая его прихоть будет исполнена в лучшем виде, где Серёжа будет всегда рядом, где никто не станет интересоваться, как прошли подростковые годы, где будут деньги и уверенность в завтрашнем дне. Там будет стабильно и приятно.       Акумов тоже следил за пылью в воздухе, замолчав. Они думали об одном и том же, видели в грёзах общий мир и свои судьбы. Свою судьбу. — У нас обязательно это будет, — Курседов посмотрел на черноволосого, застёгивая ширинку, — дом и сад, и много чего ещё. У нас будет всё. — Знаешь, я... — тот осёкся, словно размышляя, говорить или нет: — Я немного передумал насчёт своих слов тогда на Уайт-стрит. Когда сказал, что хочу всё себе. Это не весело, совсем, — он с какой-то странной добротой посмотрел на Кира, пожимая плечами. — Я хочу всё, но тоже с тобой вместе. Мне почему-то очень нравится думать, что я могу разделить всё с тобой. Я не чувствую, что мне достанется меньше.       Кир похлопал по кровати, приглашая того сесть. — Я понял, что не хочу всего в одиночку ещё тогда. Что-то... что-то не даёт мне тебя отпустить. — Акумов присел рядом, укладывая голову на чужое плечо и сгиная ноги в коленях. — Это любовь? — Да, наверное... Я никогда не любил. — Правда? — Не приходилось. В колонии девочек не было, естественно. Точнее, были, но не для меня. Главный мог получить за сотню проход в женскую часть и потрахаться с девушкой. Я сначала завидовал, а потом мне стало всё равно. Выйдя, понял, что мне даже всё равно, с кем ебаться. Наверное, период, когда формируется способность влюбляться, я провёл за пошивкой кошельков и драяньем толчков, оттого мне без разницы. Я копил деньги и снимал шлюх, парней и девушек, но таких, которые были вроде тебя. Предлагал им попробовать отказаться от улицы, дом, тепло, еду, однако на меня смотрели, как на идиота. Никто не верил. Однажды я взял двух парней, долго ходил по Ист-стрит, высматривал специально покрепче, а когда мы пришли в квартиру, то попросил выебать меня, как суку. Они делали это с таким отвращением, что я плакал, сосал и плакал, ведь никому не было дела до моих чувств. Впрочем, это логично, просто я хотел от людей на ночь искренней любви, которую они не могли дать мне в принципе. Я старался полюбить, но не мог, и никто не собирался любить меня. Это... — он шмыгнул носом, отворачиваясь. — Это очень больно. Родители умерли, когда я вышел, и у меня больше никого не осталось. Я был одинок физически и морально, и никогда не думал, что это так разъедает душу. Когда приходишь домой после «Обеда у Сьюзи» и тебя никто не ждёт, не сядет рядом смотреть телевизор, не разделит трапезу, не погонит чистить зубы, не ляжет в кровать и не поцелует на ночь. Без родителей стало неожиданно пусто. Я повзрослел. Мне ничего не хотелось, только на работу и выпить, покушать. Ненавидел себя за это, думал, почему же я такой безучастный, мне неважно, где и как я живу, главное, что есть, где заработать и поспать, и того достаточно. А потом в «Обед у Сьюзи» завернул ты, и... Сам знаешь, что было дальше. Мне захотелось всего, как когда-то подростком, и я пошёл к Мише, сказал, дай мне крэк, я облегчу тебе задачу и буду продавать. Он хочет серьёзно заниматься кокаином, поэтому я подсобил. И ты... Ты забрался мне в голову и поселился там, ты безмолвно пристыдил меня тогда, когда пришёл проситься в душ, от тебя веяло теплом для меня. Я захотел быть твоим. Это так глупо, действительно, я настолько отчаялся, что готов падать в ноги бездомным, только бы мне дали надежду на то, что меня любят и хотят, — Кир замолчал, вновь глядя на Серёжу. — Я забрал тебя, поскольку увидел обиду и желание быть главным, быть хозяином, и понадеялся, что смогу удовлетворить это, быть послушным и твоим. Понадеялся, что ты... что ты тоже полюбишь меня... Извини, — он встал, подходя к окну, и опёрся на подоконник, глядя на улицу сквозь тонкую щёлочку меж двух занавесок. — Мне, наверное, и вправду солнце в голову напекло. Не обращай внимания. — Меня всю жизнь считали никем. Бездомным и грязным, проституткой, просто мусором. А я не возражал. Мне вечно было всех жалко, я стеснялся, не верил в себя и убегал от неудач. Ты тоже знаешь. Но твоя история... Буду честен: я лежал на Уайт-стрит и кусал локти от злости на себя за слабость. Я ещё не знал, что это всё подстроил Никита, но даже так — я ведь просто сложил лапки и убежал из Хьюстона, не стал сопротивляться. Мне как будто нравилось таскаться по улицам до скончания дней, но в душе я ненавидел это. Нравилось обслуживать самодовольных подонков, трахающих мой рот, лишь бы не совать член в пизду сварливой жёнушки. Со стороны выглядело именно так, да? Но, блять, я бы заставил каждого из них лизать мои воняющие помоями кроссовки, трепетать и бояться. Мне хотелось быть неприкасаемым, настолько власть имущим, чтобы никто никогда не посмел пикнуть в возражении. Хотелось иметь, — он встал, подходя к Киру, и неожиданно крепко обнял его со спины. — А теперь у меня есть ты... Подчиняющийся и уважающий. Я ни за что не отпущу тебя, не брошу и не оставлю, потому что ты — моё. Я ведь всё для тебя сделаю, Кир, что угодно. Тебе... правда нравится слушаться, скажи? — он уткнулся лбом меж лопаток того, негромко вопрошая. — Да, — сипло ответил Курседов, чувствуя стальную хватку на талии. — Я хочу, чтобы меня обожали за мою покорность, — он всхлипнул, сдерживая постыдные слёзы, — делали комплименты, восхищались. Ласкали и гладили, не упрекали за слабость. Чтобы меня имели. Это так низко, так ничтожно... Я просто жалок, — он закрылся руками, зажмуриваясь, но пара слезинок-таки упала на подоконник. Серёжа развернул его к себе, убирая ладони от лица, и поцеловал в губы, чуть-чуть приподнимаясь на носочках. — Ты вовсе не жалок, ты всего лишь хочешь того, чего хочешь. Я хочу быть главным. Чтобы иметь. Это, возможно, тоже плохо — эгоистично и самодовольно, однако ничего не могу с собой поделать. И разве... разве тебе не нравится то, что происходит между нами? — Нравится. Безумно нравится, — Кир утёр глаза, убирая остаточную влагу. — И мне нравится. Мы понимаем друг друга, правда? — Да, правда. Я... я люблю тебя, Серёжа, — он усмехнулся, проводя пальцами по чужой линии челюсти, и прочитал ответ в травянистых глазах ещё прежде, чем их владелец успел открыть рот. — И я тебя люблю, ты мой самый-самый.       Они молча смотрели друг на друга, разглядывая лица и мелкие морщинки, и любые дальнейшие слова казались излишними. Никто не мог быть в жизни тем, кем хотел, поэтому каждый хотел быть самим собой только рядом с другим. Их любовь — их личный мирок, в котором иные реальность и правила. В этом мирке не нужно притворяться.       Они — настоящее всё друг для друга.