Красное солнце пустыни

Если бежать слишком быстро, Можно ли скрыться от песчаной бури?

***

Черномаги, да и простые люди Египта верят, если мумифицировать тело по всем правилам, душа будет вечно с ним связана. И сможет время от времени возвращаться домой, если пройдет Суд Мертвых. И только опытные шезму знали наверняка, что так оно и есть. Жаль только, что их хоронили совсем иными способами.

_____

У меня в глазах скопились слезы. Я смотрела на наставника и не верила, что нужно сказать это вслух: убедить его бежать, скрываться и забросить преподавание. Ему нельзя здесь оставаться. Охотники точно доберутся до него, и они без сомнений знают, как вытянуть всю правду из подозреваемого. Если их послали, чтобы предотвратить глобальную хворь по всему Египту, то этим наемным убийцам будет достаточно лишь указать пальцем на виновного. А разобраться они всегда успеют. Рэммао смотрел на меня, не отводя взгляд. В его глазах теплилось беспокойство, но не за себя, а за меня. А мой язык словно прирос к небу: я не могла вымолвить и слова, просто глупо уставилась на него, ожидая какого-то решения. Хотя он даже не знал и сути проблемы. А, может, догадывался… Наставник галантно протянул мне руку, и я тут же вложила в его ладонь свою. Она оказалась холодной и сухой, как ночная пустыня. Наставник часто ассоциировался у меня с кем-то сильным, как бедуины. Наверняка в его роду были пустынные странники, но он никогда не рассказывал. Сейчас же он стоял в этом злосчастном узком коридоре со мной и выглядел так же, как в нашу первую встречу. Голубой костюм на нем был с золотой вышивкой в виде неполной луны, а на подоле внизу виднелось солнце. Даже на заказе наряд у него был отменный, не то что мой черный плащ. Он помог мне подняться с колен, бросил ленивый взгляд на развалившегося жреца, который все так же мирно спал на полу. Вероятно, такого крепкого сна у него еще не было. Наставник указал в сторону выхода в другой стороне коридора и поспешно потянул меня туда. Удачно все вышло или нет — не имело значения. Нам нужно было убираться отсюда как можно скорее. Мы пролетели несколько ветвистых коридоров, иногда останавливаясь, чтобы отдышаться и прислушаться к окружению. Где-то совсем рядом взмахивал своими огромными крыльями сокол, стараясь высмотреть добычу, а там в темноте, за кустами, притаилась ящерица, степенно ожидая своего конца. Сейчас эта ситуация все больше напоминала нашу. Вот только у ящерицы всего один убийца, а у нас целый отряд. Аккуратно перепрыгивая особенно скрипучие плиты храма, мы выбрались наружу. В высоте уже ярко светила полная луна, предвещая упадок, смерть и скорбь уже на следующие сутки. А у меня, как бы глупо это ни было в этот момент — беспокойно заурчало в животе. Если честно, хотелось вывернуть желудок прямо здесь, но я сдержалась. Было бы нелепо попасться на таком безрассудном поступке и своими звуками привлечь охотников. В этот момент Рэммао замедлился и пригнулся. Он быстро бросил взгляд на меня и жестом показал сделать так же. Я послушалась. Все, что я могла делать после проникновения в сон — следовать за ним, как тряпичная кукла. Не надо никакого равноправия, если тот, кто рядом, знает, что делать. По-хорошему мне бы залечь спать на несколько дней, чтобы восстановить силы, но такой возможности у меня, конечно же, не было. — Пришли. Мы остановились чуть поодаль от прошлого места встречи и присели на прохладный песок, чтобы отдышаться. Песчинки неприятно липли к телу, но мне было все равно. Остановить бы сердечный ритм, да желательно так, чтобы не сообщать Рэммао о его скорой кончине. Наставник посмотрел на меня и сухо произнес: — Теперь рассказывай, — его голос не терпел возражений. Но по моему состоянию он наверняка уже понял, что дела плохи. Я бы даже сказала, что у иноземца в пустыне больше шансов выжить, чем у нас в поселении… Я выложила все, что узнала и увидела из сна жреца. Временами мой голос предательски дрожал, а глаза напряженно бегали из угла в угол. Сейчас я уже не помнила, что по пути сюда почувствовала слежку. Но с каждой секундой казалось, что тот загадочный человек приближается все ближе и ближе, накидывая нам на шеи веревки. Хотя в поле мы были одни. Сидели в кустах, как напуганные мыши, и перешептывались. Рэммао время от времени задавал наводящие вопросы, но лицом оставался спокоен. Его взгляд все больше терял тот запал, который там вечно горел, уступая место бескрайней пустоте. Когда я закончила, мы замолчали еще на несколько минут. Он — очевидно, продумывая новый план, я — от шока. Казалось, все это произошло не со мной и не с ним, а где-то в другой реальности, с другими нами. Из размышлений меня вытянул строгий голос наставника: — Скоро рассвет, мне пора передать все, что мы узнали в Верховный совет, — его голос даже не дрогнул. — А, — а вот мой - да, — А как же ты? Рэммао повернулся в мою сторону, шумно выдохнул и едва слышно произнес: — На этом наши дороги расходятся, Эва. Если охотник хотя бы допускает мысль, что я могу быть черномагом, значит, это конец, — я едва сдерживала слезы, все больше подступающие к глазам, — Я должен бежать сегодня же ночью. О своем будущем местоположении не могу сказать. Пока не могу. Но через несколько дней постараюсь связаться с тобой, когда будет достаточно безопасно. Рэймс уйдет тоже. В его словах было столько боли. Или ее чувствовала лишь я? Не веря своим ушам, я неуверенно переспросила: — Ты оставишь меня? Рэммао повернулся всем корпусом ко мне. Теперь мы сидели друг напротив друга, поджав ноги под себя. Смотрели честно, открыто, как будто нагие. Две души, что когда-то давно встретились в одном злосчастном переулке и связали свою судьбу. Теперь мы должны были расстаться. И я не знала, что конкретно чувствую по этому поводу. В душе была буря. — Эва, я бы никогда не оставил тебя по своему желанию, — он смотрел на меня прямо, тепло-каряя радужка его глаз слегка поблескивала от лунного света, скрывая в себе тысячи тайн, что мне никогда не разгадать, — Но я должен, ты знаешь. И мне не хочется верить, что эта встреча будет для нас последней. Так что прибереги свои слезы для кого-то другого, — он аккуратно стер непрошенную слезу с моей щеки и, засмотревшись буквально на секунду на руку, поднялся. — Ты, — фразы давались все сложнее, а глаза уже давно застилали слезы, — ты не возьмешь меня с собой? В голове сразу нарисовались десятки воспоминаний, которые я считала чуть ли не самыми главными в жизни. Момент, как я впервые смогла его напугать, момент, когда он с гордостью назвал меня шезму на посвящении и едва сдержал улыбку, момент, когда я рыдала в подушку из-за того, что у меня не получается, а он сидел рядом и бесшумно гладил меня по голове. А что ты думала, Эва? Решила называть его отцом? У тебя был один, и тот погиб из-за тебя. А для Рэммао ты — никто. Пустышка. Очередной несуразный ученик. Отец… Ты смешна, Эва. Мысли путались в один бесконечный ком. Хотелось закричать, что есть мочи, рыдать, как в последний раз, крушить все вокруг от единственного осознания — он не возьмет меня с собой. Он и не собирался. Он никогда не считал меня родной. Ты все придумала, Эва. Какая же ты глупая. Голос в голове лишь все больше давил, заставляя руки дрожать, а легкие сжиматься, словно от тисков. — Эва, Эва! — Рэммао стоял прямо возле меня, такой жалкой и слабой в этот момент, и удерживал за плечи. Он постарался потрясти меня, чтобы я, наконец, пришла в себя. Но я не могла, — Эва, успокойся. Я не беру тебя с собой не потому что ты не важна. Как раз потому что не желаю тебе смерти. Я неуверенно подняла на него глаза, все вокруг плыло, как будто это было лишь миражом. Но Рэммао продолжил: — Рэймс – мой брат. Если он останется, его тут же вызовут на допрос. О тебе мало кто знает, тебя не должны связать со мной. А еще, — он глубоко вдохнул, — если ты пойдешь с нами, это сразу же подтвердит, что ты тоже в сговоре, понимаешь? Я не желаю тебе моей судьбы. Ты должна жить дальше и быть сильнее. Даже, если меня не будет рядом. Даже, если тебя не будет рядом… Слова наставника медленно доходили до меня. Кажется, я начинала возвращаться в реальность. Как же глупо было устроить истерику, пока он тут пытается выжить, и ему реально грозит опасность. А я… Проклятая эгоистка. Я посмотрела ему в глаза в последний раз и кивнула. После он крепко прижал меня к себе и погладил по голове. Как в детстве. Не знаю, кем мы были друг для друга на самом деле. Но я любила его. Любила всем своим холодным сердцем. Может, как отца. Может, как брата. Может, как кого-то другого. Я не знала. Я знала лишь то, что сейчас он должен исчезнуть из моей жизни. И все, что оставалось — смириться с этим. Наконец, он разомкнул объятия и на прощанье лишь сказал: — Еще увидимся, Эва. Горе-писарь и самая могущественная шезмочка на свете, — на последнем слове он, конечно, улыбнулся. Мы оба знали, что это неправда. Но слышать такое было все равно приятно. Наставник развернулся и бесшумно ушел, оставив меня в поле одну со множеством вопросов и таким приятным теплом в душе. Шезмочка.

***

Прошло несколько дней. За это время я почти каждый вечер тихо рыдала в подушку перед сном, приходила на наше место в ожидании новой подсказки. Но под камнем всегда было пусто. На третий день я обнаружила там ящерицу. Не скарабей, конечно, но тоже может быть хорошим знаком. По крайней мере, мне хотелось в это верить. Рэймс пропал из поселения, как и Рэммао. С ним мы не успели попрощаться. Не сказать, что я испытывала по этому поводу какую-то сильную тоску, но он мог хотя бы оставить записку. Вроде: "Эва, буду скучать по твоим глупым шуткам" или "Надеюсь, в мое отсутствие ты научишься хотя бы писать". Но в его комнате было так пусто, будто там никого никогда и не было. Будто Рэммао и Рэймс были лишь плодом моего воображения. Дия переносила их утрату спокойно. Изредка спрашивала меня о новостях, но в целом с удовольствием посещала уроки письма у другого преподавателя. Иногда складывалось ощущение, что если бы не родители, с которыми она повздорила из-за своего будущего, Дия вполне была бы довольна письменностью. И в результате стала бы лекарем. Но те продолжали ее игнорировать, так что девушке оставалось лишь продолжать обучение. Пусть даже показное. Рэммао позаботился о том, чтобы нас с Дией никак не связали с ним. Он подкупил местного учителя, его старого должника, чтобы тот говорил всем, что мы и были в этой группе. Так что в поселении было спокойно. Относительно. Пару раз к нам заявлялись охотники на дополнительный досмотр, но мы давно выкинули маски в Нил, где они, вероятно, уже покрывались мхом. Но все лучше, чем попасться в лапы охотникам. И самому эпистату! Его, кстати, вообще не было видно. Видимо, был вне себя от злости, когда понял, что единственные шезму сбежали у него из-под носа. Или боялся получить солнечный удар со своей белоснежной кожей. Но этого мы никогда не узнаем. Исман тоже приходил пару раз за эти дни. Но встречи получались скомканными, быстрыми: сейчас он занимался подготовкой у местного лекаря. Все свое время он тратил на изучение новых отваров, сбор трав и чтение бесконечных свитков. Он все еще верил, что я поеду вместе с ним в Фивы к тому именитому учителю. Но это ерунда. Я ни шагу отсюда не сделаю, пока не удостоверюсь, что с Рэммао все в порядке. Да и с Рэймсом тоже. Скучаю по его хитрому взгляду и неожиданным появлениям. Но сколько можно погружаться в воспоминания. Сейчас было утро: я неспешно собиралась на занятия, раздумывая с каким цветом ассоциирую настроение сегодня: с золотым или все же синим. Как бы это несуразно не звучало, я отдала предпочтение цвету, который ярко ассоциировался у меня с бывшим наставником. Хотелось добавить туда таких же красивых вышивок, но денег у меня было позарез. Хоть Рэммао и оставил мешочек золотых монет, их надолго не хватило бы. Учитывая, с каким рвением Дия каждый день берет оттуда по несколько штук. Понятия не имею, на что она их тратит, но если ей в радость, то пусть так и будет. Завершив приготовления, я поправила юбку и вышла под раскаленное солнце. Казалось, будто каждая живая душа уже давно скрылась от вездесущего диска, а одной мне приходится идти на занятия. В подтверждение моих слов — на улице действительно было немноголюдно. Вдалеке я заметила Исмана, эффектно размахивающего своими свитками, привлекая мое внимание всеми силами. Я чуть не подавилась от смеха, когда он начал прыгать, как змея на раскаленном камне. Он всегда поднимал мне настроение, даже в самые темные времена. Когда я подошла ближе с улыбкой от уха до уха, брат тут же налетел на меня, чуть не снеся с ног. Казалось, у него случилось что-то из ряда вон выходящее. — Эме, ты не поверишь, — не очень загадочно начал он, но тут же замолчал, вероятно, ожидая моей реакции. — Да, Исман, во что же я не поверю? — мне удалось сказать это без сарказма. Или почти удалось. Но брат не обратил на это внимания. — Мне написал Пеллийский из Фив, — это фамилия? и я должна ее знать? — на следующей неделе он готов принять нас. Уже нашел две комнаты недалеко от храма, как раз под нас! Правда, в твоей будет жить еще какая-то девица, — последнюю фразу он сказал тихо, чтобы я не услышала. Но я услышала. Пеллийский, вероятно, тот самый именитый лекарь. Как же сказать брату, что я никуда не поеду? — Во-первых, спокойно, — я постаралась унять излишнее извержение эмоций у Исмана, — Во-вторых, я же не говорила тебе, что поеду. Каким образом ты уже начал договариваться о комнатах за моей спиной? — иногда я могла быть невероятно строгой, здорово, да? Исман чуть поумерил свой пыл и обиженно посмотрел на меня: — Слушай, я знаю, что у тебя случилось и все такое, — конечно, он знал. Я была у него в дверях вся в слезах в тот вечер расставания с Рэммао, — Но ты не можешь ждать его вечно, Эва. Он не приедет сюда, пока, — брат понизил тон, — пока тут охотники. Я устало вздохнула. На самом деле, где-то глубоко внутри я прекрасно понимала это. Понимала, что больше мы не будем с Рэммао в одном городе, особенно в том, где охотники. И он не вернется ни в Гермополь, ни поедет в Фивы. Скажет, что я совсем свихнулась, раз собираюсь идти прямиком в лапы охотников на шезму. Но мне не хотелось в это верить. Хотелось просто, чтобы все решилось само, без моего участия. И мой милый брат почти дал мне эту возможность. — Слушай, дай мне еще несколько дней, ладно? — умоляюще посмотрела на брата, — Я должна убедиться, что с … ты знаешь, с кем, все в порядке. Почему-то мне кажется, что он вот-вот объявится. Брат понимающе посмотрел на меня. Мы были очень разными: я быстро привязывалась к людям, так как нуждалась хоть в ком-то рядом, так как была обделена этим в детстве. А он… Он не подпускал никого близко, только меня. И то, я даже не знала, есть ли у него пассия. Порой казалось, что брата интересуют только свитки. Но Исман всегда старался поддержать меня, выслушать, в какую бы паршивую ситуацию я не попала. А попадала я в них ой как часто. — Как скажешь, Эме. Я знаю, сколько он для тебя значит. С этими словами он слегка подтолкнул меня в сторону храма, и мы отправились на учебу. За изучением глифов время шло невероятно медленно. Но хорошая новость в том, что у меня начинало получаться. Как только практика шезму отошла на второй план, оказалось, что я вполне себе неплохой писарь. А не "горе"…. Как говорил Рэммао. В середине дня Дия пригласила меня пообедать вместе с ней. Она деловито разложила на стол несколько кусочков хлеба, тарелку с бобами, обжаренную до корочки рыбу и небольшую порцию лука. Этот обед выглядит так, будто она хочет что-то у меня вызнать. Любопытно… Нервно разминая пальцы, Дия не сводила с меня глаз. Как будто не знала, с чего начать разговор. Но соседка не славилась особым терпением, поэтому, пока я кусала буханку, выложила все подчистую: — Эва, что у тебя с охотниками? — я чуть не подавилась от вопроса. — А что у меня с ними? — из нашего диалога складывалось ощущение, что я – что-то скрываю, а она – пытается меня расколоть. Но, если честно, я правда не знала, о чем она говорит. Дия схватила свой кудрявый локон и принялась накручивать на палец. К еде она не притронулась. Когда я это поняла, то уже всерьез забеспокоилась, не хочет ли та меня отравить. — Сегодня я подслушала их разговор. Они говорили о тебе, — мы все еще играли в кошки-мышки. — И что же они говорили? — я перестала есть предложенную пищу, но от надкусанного куска хлеба не отказалась. Лишь подозрительно посматривала в его сторону. — Исфет, Эва, ты можешь сказать мне честно: ты им в чем-то помогаешь? На самом деле Рэ… — Дия сделала паузу и наклонилась ближе, — Рэммао грозила опасность из-за твоего доноса? Меня настолько оскорбил этот вопрос, что мой кулак непроизвольно сильно стукнулся о стол, и я практически взлетела со скамьи: — Да как ты смеешь так говорить?! — мой голос перешел на крик. К сожалению, в столовой возле храма мы были не одни. И несколько голов сразу же обернулись в сторону нашего столика. К еще большему сожалению, в коридоре я заметила эпистата, которого также привлек мой необдуманный поступок. Дия вжалась в скамью настолько низко, что ее можно было перепутать с маленьким грызуном. А я стояла и неуверенно озиралась по смотрящим на меня лицам. К моему предельному счастью (сарказм) в нашу сторону направился главный охотник. В его лице невозможно было прочитать ни единой эмоции, кроме этой проклятой ухмылки. Сет мне свидетель, я сильно хочу стереть ее с его лица. Эпистат остановился возле нашего стола, где я все еще стояла, как вкопанная, бросил быстрый взгляд на Дию и перевел на меня: — Раскричалась чего, — тон, не терпящий возражений, его я прекрасно знаю, — Перепугаешь весь храм своими воплями. Он ожидал от меня какого-то ответа, но я стояла и глупо смотрела на него. Возможно, с открытым ртом. Дия нашлась первее: — Она очень эмоциональная, господин, — вылезая из-под стола заговорила она, — Больше не повторится. Он упер руки в бока и даже не бросил взгляд на мою соседку. Продолжал испытывающе смотреть прямо на меня: — Разговаривал не с тобой. Сиди молча, если не спрашивают. У меня внутри снова начинало что-то закипать. Возможно, такая реакция у меня была бы на каждого охотника, но этот раздражал сильнее всех. Я попыталась взять себя в руки и бегло произнесла: — Рыба оказалась пересолена, — процедила сквозь зубы, — не смогла совладать с собой. Эпистат нарочито медленно обошел стол и присел на скамью рядом с Дией, все еще продолжая испытывать меня взглядом. Он отломил кусочек от рыбы, понюхал и быстро кинул в рот. Прожевав снова процедил: — Не заболела ль часом? — он достал платок из кармана и придирчиво вытер руки, — Хорошая рыба, зря только разоралась. Он поднялся из-за стола, чуть не перевернув скамью вместе с Дией, которая, кажется, побелела от страха. — Искал тебя, Эвтида. Наставник сказал, пишешь неплохо, а нашему отряду как раз требуется несколько писарей. Ты, — бросил взгляд на умирающую Дию, — тоже пойдешь. Сегодня приходите после заката, будет работа. С этими словами эпистат собирался покинуть зал, но внезапно вернувшееся чувство самообладания заговорило против моей воли: — Господин, — фу, аж тошно стало от обращения. Охотник удивленно обернулся, — скоро я с братом уезжаю в Фивы на обучение. Не смогу долго помогать в вашей работе. И кто меня за язык тянул… На это он лишь ухмыльнулся и задал последний вопрос: — Кто наставник? — в его голосе не было и намека на доброту. Казалось, если назову имя, он зарежет его при первой же возможности. — Пеллийский, господин. С тем же выражением эпистат направился в сторону храма и едва слышно кинул вслед: — Интересно… Все. Он все знает. Убьет меня и Дию, убьет Исмана и даже проклятого Пеллийского. Хотя, на его жизнь мне, честно говоря, сильно наплевать. Обед продолжился в тихом молчании. Дия, видимо, обдумывала свою скорейшую смерть, а я была увлечена вкусными закусками. Плакать над нашими трупами все равно не мне. Возможно, это будет последний перекус за сегодня, так что чего таить — я бы и душу продала за еще один такой обед. Когда мы собирались расходиться, Дия кинула быстрый взгляд на меня и едва слышно произнесла: — Прости, что решила, будто вы заодно. Сейчас вижу, что нет. Я лишь кивнула, и соседка направилась в неизвестном направлении, скрючившись, как от нескольких мешков на спине. Подумав около минуты, решила сбегать к Исману, чтобы предупредить о надвигающейся опасности. Второпя забежав в мужское крыло, на его двери заметила записку: «Уехал за травами, вернусь к вечеру. Исман» Исфет, ну почему именно сейчас! Заплутав в бесконечных коридорах, я окончательно потеряла счет времени. В какой-то момент хотелось просто упасть и разрыдаться, но я держалась из последних сил. События последних дней развивались с такой бешенной скоростью, что хотелось притормозить пески времени. Сил на то, чтобы подниматься с кровати по утрам, оставалось все меньше. В результате я так заблудилась, что осталась лежать на скамейке в одном из поворотов. Говорить, как редко я бываю в этой части поселения, наверное, не стоит? Ноги неприятно обдавало прохладным ветром, а это значит, что закат был близко. Где-то рядом шелестела скудная трава, а в далеке я слышала строгие крики: "Эвтида, Эва, Эвтида". Но глаза отказывались открываться. В какой-то момент я почувствовала толчок и болезненное падение. Резко открыв глаза, обнаружила недовольное лицо эпистата, своей белизной освещающее весь коридор. А я в этот момент валялась где-то в пыли и грязи, шокированная, едва разлепившая глаза. — Исфет, — вырвалось у меня. Кажется, в этот момент он призвал всех Богов Дуата, чтобы обрушить их на меня: — Ругается еще. Обыскался везде тебя, думал, сбежала. Соседка твоя молчит, не знает, где тебя носит, а ты, оказывается, прохлаждаешься на скамейке, — эпистат огляделся, — Да еще и в мужском крыле. Правильно ль за писаря тебя принял? Может, ты из Дома любви на самом деле? Я невольно рассмеялась. Честно, не хотела. Но представить меня в Доме любви… это сильно. С таким характером со мной мужчины не то, чтобы разговаривать не захотят… Эпистат сделал глубокий вдох и спокойным, почти режущим, как кинжал, тоном заговорил: — Я сказал что-то смешное, Эвтида? Я постаралась вылезти из-под скамейки, но сделать это женственно и грациозно у меня не вышло. Я в результате чуть снова не упала, если бы не схвативший меня вовремя эпистат. В его руке оказалась стиснута моя и выглядело это так, будто он вот-вот сломает ее напополам. Но в это же мгновение я почувствовала что-то новое. Холодный, пронизывающий до костей и самого Ка ужас. Нет, это был не ужас. Смерть. Всепоглощающая и уничтожающая все на своем пути. Его Ка была пропитана кровью, болью и… смертью. Самой страшной из всех. Жестокой, беспощадной, мучительной. Он был не просто охотником, он был худшим из них. Не отдавая себе отчета, я выдернула руку из его цепкой хватки. Казалось, еще мгновение, и у меня остановится сердце от этой бесконечной тьмы. Но решение было фатальным: я начала снова падать за скамейку и знатно приложилась головой о ближайшую колонну. Я почти видела, как охотник закатывает глаза. Но далеко не уверена, что это было по-настоящему. Вокруг все начинало кружиться. — Хорошо, будь по-твоему. Можешь лежать здесь, я подожду. Но за твое … — думаю, он хотел выругаться, — поведение, тебя будет ждать наказание: 3 удара плетью. Я чуть не отключилась после этих слов. Меня? Плетью? Кажется, я сказала это вслух, потому что эпистат осторожно окинув меня взглядом, вероятно, до ужаса напуганную, продолжил: — Сегодня отдыхаешь. Достаточно только Дии. Но завтра встань пораньше. Объявление будет. С этими словами он ушел в глубь коридора, наводя ужас даже своей широкой спиной. А я так и осталась лежать где-то под скамейкой, стараясь остановить все еще плавающее сознание. Как я в этот вечер добралась до кровати — не помню. Помню только легкий запах тростника и еще какого-то иноземного цветка, название которого я даже не знала.

***

На утро в комнате я проснулась одна. Кровать Дии была заправлена, как будто ее и не было сегодня ночью. Вещи в комнате на первый взгляд лежали на своих местах, но при детальном осмотре были не там, где положено. Мне это уже не нравится. Вспомнив наставление эпистата, я поспешила собраться как можно быстрее. Холодно-бежевое платье уже было на мне, когда я быстро заплетала золотистые бусины в волосы. — Что ж, получилось сносно. В последний раз взглянув в отражение, я уверенным шагом направилась в сторону площади. Внутри, словно комом, наливалось неприятное предчувствие, будто сегодня произойдет что-то действительно плохое. Напомнив себе не волноваться по любому поводу, я ускорилась в сторону толпы. Сегодня здесь было больше людей, чем в прошлый раз. Неужели ко всем наведывался, чтобы пригласить? Или я опять проспала что-то важное… Среди толпы пыталась высмотреть Дию или Исмана, но их видно не было. Щемящее чувство в груди снова давало о себе знать. Вдруг в один момент все вокруг стихло. Казалось, будто соколы перестали кричать, змеи шипеть, и все звуки в округе мгновенно пропали. А мы оказались в коконе, откуда никто и никогда не выберется. В этот момент я услышала едва заметный скрип на лестнице у пьедестала. Снова этот же момент, как будто из воспоминаний. Мне едва было видно, что происходит вдалеке, так как в этот раз я стояла совсем позади, стараясь опираться на ближайшую пальму, чтобы ненароком не упасть. Мои глаза нервно бегали по окружению: на лицах моих соседей отражался благоговейный ужас. Каждый из них не мог отвести взгляда от деревянной постройки и огромного столба посередине. Который, видимо, установили совсем недавно. На этом столбе была веревка, бесхозно свисающая вниз. Будет казнь. Просто так ее бы не стали ставить. Кажется, от моих ног и рук отошла кровь. В глазах начинало темнеть. Но я все еще не могла отвести взгляда от уже стоящего посередине пьедистала эпистата. Сегодня он был одет в черное: капюшон закрывал часть его лица и белоснежную спину. На руках были браслеты такого же темного цвета. Издалека они выглядели, как кандалы. На капюшоне все так же красовался алый знак фараона. Охотник быстро окинул толпу взглядом и остановился на мне. Его губы слегка дрогнули от ухмылки, а в глазах отразился огонь. Но не живой, как бывал у Рэммао в ожидании нового заказа. А мертвый. Как будто тот вот-вот совершит что-то такое, после чего его душа на Суде мертвых никогда не пройдет во врата Осириса. — Сегодня, — раздался его низкий голос, — свершится правосудие, — в толпе послышался шепот, — И Гермополь навсегда запомнит, что не стоит идти против закона. Не стоит идти против воли фараона. Я все еще пыталась найти в толпе Исмана или Дию, но ее кудрявой головы нигде не было видно, а шелеста свитков я бы и не услышала. Голос эпистата заглушал все вокруг. В следующую секунду мое сердце пропустило удар. На эшафот вели человека. На нем было простое серо-бурое одеяние, выглядящее, как мешок из-под муки. Но на открытых участках кожи виднелись глубокие порезы, на руках и ногах отсутствовали ногти, а на голове примостился еще один мешок. Его вели, связав руки позади спины. Тот спотыкался, стараясь найти опору на земле, но чуть ли не падал. Охотники не позволяли. Еще рано. За всем действом самозабвенно наблюдал эпистат. Ему явно доставляло удовольствие смотреть на чужие страдания. И только сейчас я заметила у него на поясе закрепленный клинок. Сегодня этот мужчина споет последнюю песнь черномага. Одна из худших видов казни. Допускать мысль, что я знала несчастного — я себе не позволяла. Если на секунду представить, что это Исман или Рэммао, или Рэймс… К горлу подступала тошнота. Оглядевшись в последний раз я снова и снова убеждала себя, что это не то, что я думаю. Что я просто в очередной раз драматизирую, перегибаю палку. Когда несчастный подошел к закрепленной веревке, один из охотников сильно ударил его по ногам, и тот с грохотом повалился на деревянную постройку. Даже с последнего ряда я услышала хруст коленных чашечек. Но мужчина в мешке молчал. Только едва вздымающаяся грудь давала представление, что он все еще жив. Но как можно выжить с таким количеством ранений… Невозможно. Эпистат медленно достал клинок из кожаного пояса и проверил его на остроту. Все так же размеренно он подошел к измученному и прикоснулся к мешку на голове. Еще момент и он сорвет его с несчастного. Но вместо этого эпистат кивнул перепуганному музыканту с флейтой в руках. Он стоял где-то поодаль, в тени, так что я почти не видела его лица. Но видела дрожащие коленки. Вокруг зазвучала заунывная мелодия, которую часто играли для скота, чтобы тот чувствовал себя комфортнее на новом месте и быстрее засыпал. Эта аналогия показалась мне жуткой. Пока я ошарашенно смотрела то в одну сторону, то в другую, эпистат сорвал мешок с пленного. И на помосте из пыли и грязи, всего в крови и со сломанными коленями я увидела Рэммао. Дыхание мгновенно сперло, а сердце на секунду остановилось. Рот приоткрылся в немом удивлении. В глазах наставника была бесконечная усталость: ни капли страха, боли или страданий. Синяки под глазами говорили, что в темнице продержали его довольно долго, а исхудавший вид — что его не кормили. Впервые я видела наставника в таком обличье: уставшим, смирившемся, сгорбившимся. Он ждал, когда его казнят. Этот момент стал спасением. Мы пересеклись взглядами на мгновение, наставник слабо улыбнулся и одними лишь кровавыми, высушенными губами беззвучно произнес: Беги. А после все случилось мгновенно. Эпистат с наглой ухмылкой перерезал горло Рэммао, из которого на помост алыми брызгами хлынула кровь. Но недостаточно глубоко, чтобы тот не умер сразу. Пока мой бывший наставник, названный отец и друг захлебывался в собственной крови, играла песня. Жуткая мелодия прерывалась вздохами и криками толпы. А я медленно оседала на колени, захлебываясь рыданиями и животным воплем. Схватилась за волосы, но не ощутила боли. Все тело будто онемело, а внутри стало безумно холодно. В один момент я почувствовала удар по голове, и все вокруг стало чернеть. Чернеть, как мое сердце. Разбиваться вдребезги, как моя душа. Последнее, что я увидела — наглая ухмылка эпистата, который смотрел прямо на меня, когда рядом захлебывался от собственной крови мой самый родной человек. Однажды. На его месте. Окажешься ты. И тьма настигла меня окончательно.