Красное солнце пустыни

Если бы от яда было лекарство, Скорпион не стал бы кусать реже.

***

Дуат — загробный мир, куда попадают все упокоенные души после смерти. И он имеет несколько слоев: чем глубже заплывете, тем сложнее будет выбраться. В Египте верят, что каждую ночь человеческая душа может отправиться в царство мертвых, прогуляться по безжизненной пустоши, встретиться с родными и вернуться домой. Но выйти оттуда захочет не каждый, а лишь тот, у кого достаточно смелости продолжить путь на земле.

_____

Я распахнула глаза. Вокруг ни души. Непроглядная тьма вокруг давила своей пустотой, заставляя сердце отчаянно стучать, а руки непроизвольно сжиматься. Несмотря на то, что зрение никак не привыкало к темноте, остальные ощущения обострились до предела. Я слышала истошный плач ребенка где-то неподалеку, пугающий шепот старика, бурчащего себе под нос о своих грехах, и протяжный вой дикого животного где-то во тьме. Одной ногой я сделала шаг и почувствовала мягкое прикосновение ручейка, плавно обтекающего мою ногу. Прохладная гладь нежно коснулась стопы, стараясь унести меня как можно дальше от места. И с каждой секундой вода становилась все настойчивее, шире, забирая все мое внимание. Ручей безбожно расширялся, превращая землю в бесхребетную воронку, готовую утянуть меня на дно. Наконец, выйдя из замешательства, я попыталась сделать шаг назад, но воронка не отпустила меня. Казалось, вода больше не была жидкостью, а стала тягучей, вязкой массой, забирая последние силы из без того ослабшего тела. Жизнь словно по крупице уходила в эту бесконечную жижу боли. — Он здесь, — послышался твердый мужской голос, разнося свою мысль эхом по бесконечной тьме, — Он дома, Эва. Я обернулась и не увидела ровным счетом ничего. Бесконечная мгла окутывала все пространство, а до боли странная субстанция под ногами не давала сделать и шагу. Здесь хотелось утонуть, задохнуться до боли в ребрах, забыться. Пройти дальше и остаться навсегда в этом нескончаемом царстве страданий. Но после услышанных слов, на душе почему-то стало спокойнее. Я проснулась с мокрыми щеками от слез. Глаза все еще застилала пелена соли, но я все же с натугом потерла их до боли на коже. Подушка под моей головой тоже оказалась влажной, но я не обратила на это должного внимания. Несколько раз моргнув и стерев последние отпечатки сна, я подняла глаза к самому потолку: надо мной возвышались голубые балдахины, напоминавшие бескрайнее небо. На них аккуратной серебристой вышивкой пробегались верблюды, на импровизированном небосводе летел сокол, а по краям торчали переплетенные узлами распущенные нитки. Между тканью слегка просматривались звезды, как будто эта кровать находилась посреди ночной пустыни. Сознание еще плыло, так что сложно было окончательно прийти в себя и понять… Чтоб тебя, где я!? Я резко вскочила с кровати, стараясь внимательнее рассмотреть окружение. Но такой подъем после удара по голове дался нелегко: в глазах сразу же заплясали блюдца, создавая причудливые черные круги по всему пространству. Я почти не видя, куда сажусь, аккуратно опустилась на что-то мягкое. Сознание еще было окутано легкой дымкой, а в голове вертелся бесконечный поток мыслей. Что мне снилось? Это был Дуат? Речь шла о Рэммао? Исфет, Рэммао… Тонкая ниточка боли образовалась где-то в солнечном сплетении, с каждой секундой разрастаясь все шире и шире. В этот момент на меня свалились сразу тысячи эмоций, и ни одна из них не была положительной. На грудь словно положили пятикилограммовый камень, связали плечи веревками, а к горлу приставили левие и полоснули без задней мысли. Я по инерции схватилась за уязвленное место. Нет, нет, нет… Рэммао… Нет, этого не было, это был сон. Это всего лишь сон. Хотя сознание и пыталось убедить себя в иллюзии, мираже, но головой я осознавала: это случилось на самом деле. Его больше нет. Моего Рэммао больше нет. Меня больше нет. Я умерла там, на площади в тот момент, когда вечно горящие глаза наставника погасли навсегда. А мое сердце покрылось твердой коркой из непрекращающихся игл. Боль, словно песчаная буря, беспощадная и не жалеющая никого на своем пути, настигла меня врасплох. Я уже не думала, где нахожусь. Все мое внимание было устремлено внутрь. Туда, где прямо под кожей происходил конец света. Я обессиленно упала на кровать, желая остановить этот жестокий круговорот, желая никогда не просыпаться. Так прошло несколько часов. Слезы струились по моим щекам, обжигая уже проложенную и раздраженную дорожку на лице. А я все бесцельно смотрела на потолок, закрашенный синевой неба, где виднелись звезды. Где-то сквозь страдания в голове пронеслось: А ведь кто-то сделал потрясающую работу. Перенес такое реалистичное небо на этот потолок. Додумался же. Поцелованный Птахом, не иначе. Обхватив колени и завалившись на бок, я больше не могла смотреть на это творение. Казалось, я не имею права наслаждаться жизнью или любоваться искусной работой, когда на душе ни осталось ничего: только бесконечно-убийственная пустыня. За окном уже светало. Солнечный диск как бы напоминал: эта тьма не будет всегда. Настанет день, когда ты снова посмеешься над чьей-то шуткой, попробуешь отменную запеченную рыбу и насладишься вкусом, а руки снова обнимут близкого человека, и на душе сразу станет теплее. Но эту боль даже всемогущий Ра забрать не в силах. Она навсегда останется там, где должна быть. Погрузившись в страдания, я даже не заметила, как в дверь постучались. А через несколько нескончаемых минут — открыли. Исман неловко стоял в проходе, переминался с ноги на ногу и, скорее всего, понятия не имел, что ему делать. Его сестра лежала прямо перед ним, как в ту самую ночь, когда умер отец: потерянная, разбитая на тысячу осколков, неживая. Ему едва удалось тогда вытянуть меня из забытья. Мне не хотелось жить, не хотелось дышать, да и вообще ничего не хотелось. Я убила его. Исман аккуратно сделал шаг, затем второй и уже практически бежал до моей кровати. Он молча лег рядом и обвил меня своим теплом. Его сильные руки крепче прижали к себе, создавая безопасный кокон, где никто и никогда меня не обидит. Слезы сразу же полились ручьем, создавая неприятное ощущение сухости возле век. Я порывисто повернулась к брату и уткнулась в его легкую рубашку, оставляя мокрые пятна моей утраты прямо на ней. Он молча гладил меня по спине, волосам, не давая укрыться от своих эмоций и сбежать, как я часто любила делать. Но с ним не выходило. Теперь только с ним. И в этой неге любви и заботы я снова потерялась в небытие.

***

Проснулась, когда за окном мирно покоилась луна. Ее едва заметный свет попадал сквозь окна в комнату, создавая удлиненные полосы до самых стен. Я обернулась: рядом безмятежно спал Исман и все еще крепко держал меня в своих объятьях. От него пахло домом. Если он вообще когда-то у нас был. Аккуратно приподнявшись с кровати, стараясь не тревожить брата, я встала. Днем я была не в силах оценить покои, где находилась, но сейчас могла с уверенностью подумать: Исфет, мы поселились в храме царя Рамзеса? Иначе у меня нет объяснения этим хоромам. Все так же бесшумно ступая по каменному полу, я наблюдала невероятную картину: в комнате лежало несколько расшитых ковров, по бокам стояли резные шкафы, а рядом пустовала такая же огромная кровать, как и моя. Обстановка была богатой, насыщенной, а при свете дня наверняка приобретала еще более величественный вид. Накинув на ноги сандали и не позаботившись о смене мокрого платья, я едва слышно приоткрыла дверь на улицу, бросила последний взгляд на брата и, как кошка, выскочила наружу. Пространство вдалеке освещалось несколькими факелами, но разглядеть всю площадь не удавалось. Одно я знала наверняка: это не Гермополь. Если там, дома, пахло пылью и грязью, то здесь, я на удивление отметила, — цветами. Все та же пустыня, все та же пустошь, но с явным запахом лилий. Я и не заметила, как ноги сами повели меня в самую глушь за этим приятным ароматом, не оставляя возможности вернуться в постель. Пройдя несколько десятков метров, я оказалась в небольшом поле возле реки. Нил беспокойно омывал берег, создавая бесподобное ощущение умиротворения. А совсем рядом, у воды, росли лилии. Редкий цветок для Гермополя, который в свободном доступе вырос здесь. Чудно. Присев у самой кромки воды на холодную землю я задумалась. А жив ли Рэймс? Дия? Какая участь постигла их? Мне стало неловко, что в переживаниях о Рэммао я совершенно не подумала о них. Возможно, мне стоило оплакивать и других людей, но сердце не позволяло расширить свою боль. Казалось, еще одна смерть и от единственного органа, что остается с человеком даже после смерти, не будет уже ничего. Но об этом я подумаю завтра. Ветка рядом внезапно хрустнула, я отвлеклась от своих мыслей и резко обернулась. В метрах пяти от меня стоял высокий темноволосый мужчина в белой тонкой тунике и широких штанах телесного света. При таком освещении можно было подумать, что их там вообще не было. Но я все же предпочла думать, что были. На лице незнакомца отразился целый спектр эмоций, главным из которых было недовольство и, возможно, удивление. Он окинул меня взглядом и едва слышно произнес: — Не думал, что здесь будет кто-то еще, — его голос был мягким, ласкающим, но одновременно в нем прослеживались нотки надменности, какой-то невероятной уверенности в себе. Я как-то внезапно разозлилась, сама до конца не осознав от чего. — Если застолбили место, поставили бы здесь табличку, а не ругались на каждого встречного, — мой голос был определенно выше его. Я понятия не имела, с кем говорю, и совершенно не отдавала себе отчета в своих действиях. Может, это был охотник. Может, сам фараон. Но мне было плевать. — Вы пока единственный встречный за все время, кого я здесь встретил, — парировал мужчина, — И мне определенно стоило бы повесить здесь табличку длинною в храм, чтобы больше вас здесь не увидеть. Он так и остался стоять на месте, не сделав шагу ни назад, ни вперед. Лишь недовольно скрестил руки на груди и продолжал смотреть мне в лицо с нескрываемой злобой. Ночь была паршивая не только у меня. — Повесьте. А заодно поставьте каменную стену, чтобы ни один из смертных не посмел с вами заговорить, удовольствие то еще — я устало отвернулась к воде, не собираясь больше препираться с этим паршивцем. Позади снова заскрипели ветки, и я, уверенная. что ночное знакомство на этом закончится, расслабленно откинулась назад. Но к моему величайшему сожалению увидела, что мужчина сел неподалеку, спиной прислонившись к стволу дерева. Так и застыли: я, продолжавшая лежать на песке с удивленным взглядом, и он, с недовольным сбоку от меня. Молчание длилось около минуты, после чего он аккуратно достал трубку из кармана, насыпал внутрь какую-то смесь и поджег. Я снова бросила удивленный взгляд и не удержалась от недовольной реплики: — Вы еще и курить здесь будете? — да, сейчас со мной мог говорить только Исман. Только он знал, как контролировать мою бурю в душе. Мужчина снова бросил уже ленивый взгляд на меня и все так же спокойно произнес: — Хотите? — и протянул дымящуюся резную трубку в мою сторону. Я никогда не курила и не собиралась. Но сейчас его предложение показалось мне очень привлекательным. Поэтому аккуратно привстав с песка, я направилась в его сторону, так как дотянуться до него лежа было невозможно. Примостившись рядом с незнакомцем, поджав ноги под себя и поправив платье, я потянулась за трубкой. Мужчина неотрывно следил за каждым моим движением, подмечая все мелочи внимательным взглядом. Я много раз видела, как курила мать, так что сам процесс не был для меня неизведанным. Я глубоко вдохнула резкий дым и в этот момент, казалось, дымка опустилась с небес на землю и заполонила все пространство вокруг. Стараясь не закашляться, я так же медленно выдохнула. Тело сразу поддалось вибрациям табака и постепенно расслабилось. В душе все еще было паршиво, но физически мне стало намного лучше. Незнакомец хотел было забрать у меня из рук курительный аппарат, но потянувшись, обнаружил, что я снова прислонила трубку к губам. В его взгляде мелькнуло понимание. Тянувшаяся рука безвольно расслабилась, а он закрыл глаза и откинул голову назад. Я не смогла удержаться и засмотрелась на профиль незнакомца. Его темно-русые волосы нежно оттеняли загорелую кожу и слегка вились по всей длине до плеч. Статный профиль, вычерченные черты лица говорили о том, что он, скорее всего, македонец. Позолоченная цепочка на шее и кольца говорили о том, что обеспеченный, но либо недостаточно, либо скрывает свое богатство. Пока я продолжала бесстыдно рассматривать нового знакомого, его грудь размеренно вздымалась, а ресницы слегка подрагивали, как будто он думал о чем-то беспокойном. Но моему праздному любопытству не удалось скрыться от его взора. Глаза мужчины резко распахнулись и золотисто-каряя радужка глаз недовольно блеснула в свете отдаленных факелов. — И как? Нравится? — он с вызовом посмотрел прямо на меня. Я почувствовала, как щеки загорелись. Но постаралась взять себя в руки и спокойным тоном произнесла: — Трубка? Очень… любопытная, — найти подходящий эпитет для того, от чего меня уже начинало тошнить, признаюсь, было сложно. Поэтому я быстро протянула ее обратно, стараясь даже не смотреть в его сторону. Заметил, что я пялилась. Исфет, Эва, ну почему ты такая идиотка? Мужчина лишь едва заметно улыбнулся краем губ и устремил взгляд на горизонт. Я снова мельком посмотрела на него: македонец сделал глубокую затяжку, отчего его скулы стали еще более острыми, а грудь поднялась, обнажив небольшой участок кожи. Не смотря на меня, он заговорил снова: — Я прихожу сюда, чтобы отвлечься. Наверное, самое чистое и живое место во всех Фивах, — он говорил полушепотом, как будто боясь нарушить покой пространства. В Фивах!? Нет, нет, нет. Только не здесь! Мне нельзя быть в этом месте! Я чуть не подскочила от удивления, что, конечно, не укрылось от глаз незнакомца. Прежде, чем он начал задавать новые вопросы, я выпалила первое, что меня сейчас волновало: — Я не ослышалась? В Фивах? — нет, сохранять спокойствие мне точно не удалось. Незнакомец посмотрел меня с нескрываемым шоком и ужасом. Брови его напряженно взлетели вверх, а губы слегка приоткрылись в немом шоке. Как будто он только что понял, что перед ним умалишенная. — А вы сюда с мешком на голове приехали? Если так, то вам бы обратиться куда… — он задумался, — к эпистату или… к лекарю? Да он издевается. Полная возмущения, я быстро вскочила с насиженного места. И снова эта ошибка. Голова закружилась, предлагая моему зрению только темные пятна по всему пространству. Качнувшись из стороны в сторону я почти почувствовала, как падаю обратно. Но сильные руки незнакомца аккуратно придержали меня за плечи, уберегли от нового болезненного удара. Головокружение постепенно уходило, когда мой взгляд сфокусировался на его лице. Одна тонкая прядь падала на глаза, делая образ менее собранным и выхоленным, но, казалось, его это не сильно волновало. — Если без шуток: что с вами? — он беспокоится? Наврятли. Я сделала глубокий вдох и постаралась сложить слова в предложение: — Вчера, — я задумалась: когда я была на казни? — или несколько дней назад я ударилась головой. Если точнее: меня ударили по голове, когда я наблюдала самую душераздирающую картину в своей жизни. Но это ему знать необязательно. Кстати, надо бы выяснить, кто додумался меня вырубить? Его руки все еще покоились на моих плечах, а я все еще бесцельно смотрела в его лицо. На нем опять сменялись тысячи эмоций, но они быстро скрылись за маской безразличия. — Бедовая, — подытожил он и аккуратно опустил руки вдоль тела. Хотелось что-то возразить, сказать что-то оригинальное, но в голове было пусто. Этот незатейливый разговор высосал из меня все соки. Подумав минуту, я развернулась в сторону звездной комнаты, если я правильно помнила, где та находилась, и зашагала прочь. За спиной я лишь отдаленно услышала приглушенный смех и тихий голос: — Приходите ко мне завтра, я помогу. Остановившись в метрах десяти, я, не оборачиваясь, спросила: — А вы лекарь? — Можно и так сказать. После этой фразы я молча направилась в сторону дома, перебирая в голове все события прошедших дней. Заказ, хворь, эпистат, казнь, сон, Фивы. Мне еще придется разобраться, как выживать дальше и хочу ли я этого вообще.