Красное солнце пустыни

Когда цветок умирает, он теряет лепестки, Когда душа умирает, ее теряют близкие.

***

Опет — один из важнейших праздников Египта. Он продолжается около двадцати семи дней во время разлива Нила. Египтяне воспевают бога Амона, его жену, богиню неба Мут, и их сына — Хонсу. Священные воды Нила заполняли почти всю близлежащую землю, очищая ее и принося плодородие и процветание народу.

_____

Сегодня я открыла глаза радостной и посвежевшей. Хотелось петь с птицами и разговаривать со змеями, но я сдержалась. День был все же прекрасен: я наконец-то узнаю о своей дальнейшей судьбе, как черномага, совершу сложнейший ритуал и выйду из воды сухой, пусть даже священной. А еще я обязательно украду у Ливия ту реликвию, потому что без нее мне кранты. Стоп, что? С каких пор я так уверена в своем провале, как шезму? И что самое забавное, уверена в своем успехе, как вора. Полежав в кровати еще немного, я устало потянулась и почти вскочила с мягкого матраса. По пути, разумеется, чуть не упала и разбудила новую соседку. Агния поднялась на локтях с кровати и недовольно посмотрела в мою сторону. На ее лице читалось одно: «убить, уничтожить, закопать в песке». На что я лишь улыбнулась самой счастливой улыбкой. Роль занозы в заднице сегодня целиком и полностью в моем распоряжении. Как будто дежавю… Где-то у меня уже было подобное утро. — Что на тебя нашло? — Агния слишком усердно терла глаза, видимо, надеясь, что это все страшный сон, — Вчера и говорить не могла, а сегодня пляшешь, как змея на сковородке. Я так же резко и радостно открыла шкаф, обнаружив, что мне совершенно нечего надеть. В честь Ра хотелось облачиться во что-то золотое, но мой скудный набор нарядов не располагал к такой расцветке. Не отчаиваясь, я повернулась в сторону соседки: — Агния, сегодня же такой праздник! — моему энтузиазму стоило бы перейти в другое русло, например, в обучение лекарскому искусству, — Давай нарядимся хорошенько и пойдем на праздник! Возможно, отчасти я была рада, что не увидела во снах Анубиса или любой другой знак приближающейся кончины — моей или близких. А возможно, мне так сильно хотелось снова вернуться к ремеслу шезму, что готова была лезть на стенку от скуки. Все-таки, быть писарем совершенно не мое. Но, может, получиться стать лекарем. Кстати, Ливий. Я вспомнила, что у меня совершенно не было плана, как его обокрасть. В его жутких воспоминаниях были только страдания и муки и никаких секретов от тайной комнаты. Можно было бы попробовать договориться с его служанкой, но она слишком им восторгается, чтобы помогать кому-то его обокрасть. Исмана среди соратников в этом деле я тоже не вижу. Придется сделать все самой. И что на счет моей новой соседки? Она вчера с уверенностью заявила о шезму, стоило бы поближе ее узнать перед выходом на дело. Ведь, если она хочет сжить меня со свету, то лучше бы получить этот ответ раньше, чем начнется моя последняя песнь черномага. Я заговорчески улыбнулась и со скрипом плюхнулась на ее кровать. Агния все еще пыталась прийти в себя, а мои выходки только еще больше отдаляли ее пробуждение. — Агния, ты росла в семье охотников? Так ты сказала? — не хотелось долго растягивать вступление, так что сразу к сути. Девушка повернулась в мою сторону и почти ласково улыбнулась. Даже в таком злобном настроении она была практически святой. — Эва, я знаю тебя всего день, — ее мягкий голос стал тише, — Как и ты меня, если ты сейчас же не перестанешь нарушать мое личное пространство, я обещаю, что ударю тебя по лицу. Несмотря на весь гнев, на ее лице читалось, что делать она этого не станет. Или мне хотелось бы в это верить. Тем не менее, чтобы перестраховаться, я быстро ретировалась к шкафу и подумала. Золотой привлечет лишнее внимание, а воровать лучше незаметно, хоть я и собиралась делать это ночью. Поэтому песочный бежевый под цвет моей кожи идеально подойдет. Пока я подбирала наряд, Агния уже потянулась под кровать и выудила оттуда курительную трубку. Подожгла и комнату заполнил запах жженой травы и табака. Я удивленно повернулась. — Ты куришь? — все новые и новые подробности про жителей этой долины. Никотиновой долины. Агния заговорчески улыбнулась и протянула мне свое средство убийства легких: — Ведьмочка, хочешь? — не знаю почему, но смотря ей в глаза, можно было поверить во что угодно. И согласиться на что угодно. Ведьмочка? Так вчера она не шутила? Или это все продолжение шутки? Боги, я не понимаю. Ра, дай мне сил. — Почему ты меня так называешь? — решила незаметно поинтересоваться. И заодно пошла на встречу своей никотиновой дозе. Агния все еще лучезарно протягивала мне трубку и так же спокойно ответила: — Потому что ты напоминаешь мне шезму. Не в плохом смысле, конечно. Есть в тебе что-то такое, — девушка старалась подобрать слово и искала глазами что-то подходящее, — что-то магическое, волшебное. Не могу объяснить. Но, будь я охотником, ты была бы первой в моем списке. В этот момент я уже затягивалась трубкой и от неожиданности услышанного начала безостановочно кашлять. Агния лишь рассмеялась. — Да шучу я, успокойся, — она аккуратно забрала у меня трубку, — Я не охотник и совершенно не поддерживаю их допотопные методы. По мне так: оставили бы шезму в покое, ничего плохого те не делают. Я в очередной раз удивилась так, что моя нижняя губа приоткрылась от полученного шока. Не уверена, что она вообще теперь когда-нибудь закроется: — Но ты сказала, что твои родители – охотники, — у меня в голове не укладывалось все, что она выдавала каждый раз. Агния откинулась на подушку и стала задумчиво наматывать короткий каштановый локон себе на палец: — Во-первых, только отец, во-вторых, я такого за свою жизнь насмотрелась, что имею четкое представление, что так делать нельзя, — она самозабвенно сделала затяжку и выпустила пары густого дыма рядом со мной. Комната постепенно превратилась в бесконечный туман. — Чем сегодня планируешь заняться? — я хотела задать вопрос как можно мягче, но, если честно, мне не особо удалось. Мне нужно было знать, куда Агния пойдет, чтобы ненароком не навлечь на себя беду во время ритуала. Что-то в ее истории не сходится. Агния повернулась в мою сторону и с интересом уставилась на меня: — Честно, пока не знаю. Подумывала о том, чтобы испортить эпистату день, мы старые знакомые. Очень уж он меня раздражает, — с каждой ее фразой она становилась все более подозрительной. Нужно держать ухо востро. Старые знакомые с эпистатом, отец — охотник, она поддерживает шезму. Ну да, ну да. Я не первый день на этом свете. Я вздохнула и постаралась не придавать серьезного значения всем накатившим меня подозрениям. Но где-то в глубине неприятный ком разрастался все больше. Агния мне нравилась, действительно нравилась. И не хотелось бы лишиться еще одной соседки, тем более такой приятной. Выяснить, что ей нужно, время еще будет. Но сегодня лучше избегать встреч с ней. Вообще за воровство в Египте отрезают руку или сразу две. В зависимости от раскаяния и совершенной провинности. А за пользование магией лишают жизни. Будущее меня ждет замечательное. Я посмотрела на свои изящные ладони и с грустью подумала: Если их не станет, то как же я снова подержусь за проклятого лекаря? Нет, бред, Эва. Это не единственная причина, почему тебе нужны руки. Отбросив подальше мысли недальновидного младенца, я снова посмотрела на Агнию, которая в этот момент внимательно изучала мое лицо: — Кажется, сегодня планы у тебя грандиозные. Собираешься нарушить парочку законов? — Кааак? Как этой девчушке удается читать меня насквозь? Она нежно погладила мои волосы, пропуская сквозь пальцы темные пряди, — Будь осторожна, ведьмочка, сегодня опасное время, чтобы попадаться кому-то на глаза. Я криво улыбнулась и постаралась убедить ее в обратном. Агния лишь устало покачала головой и откинулась на подушки, ставя в нашем разговоре жирную точку. Но мне это было на руку. Спешно попрощавшись, я направилась прямиком в столовую, надеясь встретить там брата. Пересекаться с Бомани мне совершенно не хотелось, подозрительный и неприятный тип.

***

К моему счастью, брат сидел с радостным лицом и уплетал несколько кукурузных лепешек на завтрак. На столе также стоял поднос с мясом, сладостями и салатом. Я удивилась прожорливости брата. Но когда вышла из-за колонны, заметила еще кое-кого, чье присутствие меня вовсе не порадовало. Ну почему он!? Бомани… — Эме! — Исман воскликнул с такой силой, что из его рта посыпались крошки, — Наконец-то, я уже собирался наведаться к тебе в комнату. Я криво улыбнулась Бомани, на что тот устало закатил глаза и показательно отсел подальше. Как будто только мое присутствие отравляло воздух вокруг него. Не обращая внимания на паршивца, я присела рядом с братом и заговорчески тихо спросила: — Что хотел от тебя эпистат? Бомани уже было начал искусно ковырять столешницу, но после моего вопроса показательно встал и ушел в неизвестном направлении. Я смотрела вслед этому неугомонному таракану. — Что это с ним? — вопросы лились рекой, пока Исман пережевывал мясо и мог лишь кивать. Проглотив последний кусок, он тоже наклонился ко мне и тихо сказал: — Не обращай внимания. Он принял собственный запрет на обсуждение жестокости, смертей и прочего. Эпистат тоже входит в его длинный список нежелательных тем для разговора, — Исман протер рот об рукав, на что встретил мой недовольный взгляд, — На счет того самого: он вызывал меня к себе, чтобы узнать о моей и твоей причастности к Рэммао или черномагам. Спрашивал, почему уехали так быстро после казни, почему ты кричала и рыдала, — теперь уже брат осуждающе покачал головой, — В общем, все, что касается нас с тобой. Я закатила глаза к небу и мысленно помолилась Ра, чтобы эпистат нас не прикончил за мои игры: — Он пытал тебя? — даже спрашивать такое было тяжело. — Нет, не волнуйся, — брат потянул руку за следующим куском, — На самом деле, он был очень добр ко мне. Просто задавал вопросы. Ох, бедный братик. Это еще хуже, чем пытки. Так мы даже не знаем, что он задумал, Сет его дери. — Что интересного удалось узнать с Ливием в гробнице? — брат едва дожевал кусок, и новые куски снова окропили стол. Я кратко поведала ему историю нашего незабываемого путешествия, отчего Исман только пуще расстроился, что пропустил это событие из-за эписатата. И довольная полученными ответами я встала со скамьи, попрощавшись с уплетающим все больше яств Исманом, направилась прогуляться в центр. Занятия с Ливием должны были начаться позже, хотя в честь праздника мог бы сделать исключение. Но он не из тех, кто дает поблажки, по всей видимости. По пути я заметила огромную толпу в ярко-желтых и золотых оттенках, несколько статуй Ра возле домов и радостных детей, плескавшихся в водах Нила. Который, кстати, заполонил все пространство вокруг. Проходя мимо храма, где Ливий проводит бесконечные часы, я увидела его прислугу с золотистым хвостом и таким же платьем. Ее хрупкие плечи едва заметно подрагивали, словно в любой момент девушка могла сорваться на крик. Она с каким-то бессмысленным видом стояла возле дверей храма, но не решалась войти. — Эээ… Привет, — единственно верное, что пришло мне на ум. Почему-то не захотелось с порога спрашивать про Ливия. Как будто мир сошелся именно на нем. Девушка не пошевелилась. Она продолжила почти неподвижно стоять ко мне спиной и, как я только что заметила, держаться рукой за живот. Мне стало дико и страшно от этого зрелища, казалось она вот-вот превратится в одно из чудищ из моего кошмара, стоило ей повернуться. Поэтому сделав последний, решающий шаг к ней, я осторожно положила ладонь на плечо холодной, как труп, девушки. Она едва заметно дернулась, словно от припадка, повернула голову в мою сторону. Глаза девушки обрамляли кровавые густые слезы, ресницы слиплись от неприятной субстанции, губы иссохли почти до основания. Именно так я в своей голове всегда представляла проклятых. Точнее то, что останется от человека, залезшего в гробницу к фараону. Я тотчас отдернула руку, не заботясь о мере приличий или уважения. В этот момент я думала лишь о том, как бы убраться как можно дальше от этого. Девушка стала медленно поворачиваться в мою сторону, словно это показательное выступление доставляло ей удовольствие. Золотистое платье спереди было исполосано кровавыми разрезами и глубокими ранами. Из-под ткани виднелась живая плоть. По всей видимости, сделала она это сама, ногтями, из-под которых торчали куски собственной кожи. Я отошла на три шага и с ужасом уставилась на нее. Первая реакция была бежать, спасаться, прыгнуть в Нил, уплыть. Но тело не поддавалось внутренней жажде жизни, застыло, как каменное изваяние. Жуткое подобие служанки обнажило зубы и загробным, пробирающим до костей голосом произнесло: — Забери… Вытащи это из меня-я-я, — она стала снова разрывать ткань, но уже на уровне груди, стараясь выцарапать себе все органы. Все это сопровождалось жутким плачем и хрипом умирающего. В этот момент я приняла единственное, довольно тупое, но решение — сбежать. Тело вернулось в норму, я смогла сделать сначала один шаг, потом второй, а затем третий в неизвестном направлении. А позади слышался все тот же хрип, а после роковое молчание.

***

Я не знаю, сколько бежала и куда. Ноги отказывались слушаться, а толпа веселящихся зевак вокруг не располагала к быстрому побегу. Люди бесперебойно пили, плясали, а где-то на заднем фоне прислужники фараона выносили самую драгоценную статую во всем Египте — высотой в несколько десятков людей, обрамленную чистым золотом, мрамором и драгоценными камнями. Это был Ра, разумеется. С огромной орлиной головой, блестящими длинными перьями и идеально-сложенным телом молодого мужчины. Вокруг все с открытыми ртами, словно на воскресном базаре, восхищались размерами этого изваяния. Среди них могла быть и я, если бы только что не увидела живой труп знакомой мне девушки. Нужно найти Пеллийского. Он… Он знает, что делать. Складывается ощущение, что он всегда знает. Я продолжала бежать, казалось, еще несколько часов, пока, наконец, не споткнулась прямо возле ног знаменитого лекаря. Он как раз направлялся в сторону своего храма. Македонец в очередной раз усмехнулся и шепотом произнес: — Ну же, Эва, кланяться мне в ноги, право, не стоило, — спустя реплику уже протягивал мне руку помощи, — Могла бы отложить на потом. Необязательно делать это на глазах у самого фараона. В очередной раз взбесившись от его недоступного мне юмора, я отмахнулась от протянутой руки и поднялась самостоятельно. Плакало мое платье песочного цвета. Но я отвлеклась. — Ливий, это срочно, — я посмотрела на него со всей серьезностью, отчего лекарь тут же утратил на лице улыбку, — С твоей служанкой происходит что-то плохое. Без лишних слов, я развернулась и последовала в сторону храма. Даже не удосужившись убедиться, что Ливий идет за мной. Я была уверена, что это так. Пробежав несколько бесконечных поворотов, мы оказались прямо у входа в храм, где совсем недавно я в ужасе не могла пошевелиться. Но площадь была пуста. Только бордовый песок, пропитанный кровью девушки служил напоминанием об увиденном. Служанка исчезла. Лекарь посмотрел на уже успевший напитаться песок, кровавую ручку со следами от пальцев в его рабочие покои и быстро проговорил: — Что ты видела? — в его тоне не было ничего, кроме извечной сосредоточенности, как всегда бывает, когда он сосредоточен на деле. Я пересказала ему все жуткие события последнего часа, не забыв упомянуть, что оказалась тут совершенно случайно. Лекарь внимательно слушал, изредка задавая наводящие вопросы. Морщины на его лице становились все глубже с каждым сказанным мной словом, взгляд наполнялся болью, а руки сильнее сжимались, образуя причудливые молнии из сухожилий. Лекарь уточнил: — Ты ее касалась? — в глазах македонца плескалось настоящее беспокойство. А взгляд золотистых глаз молил об отрицательном ответе. Я кивнула. Ливий обессиленно вздохнул, широкие плечи лекаря опустились, а глаза утратили осознанность. Он смотрел на меня так, как в последний раз прощаются у кровати умирающей матери. Без лишних слов он взял меня под локоть и практически заволок внутрь, не удосужившись объясниться. Как всегда. И снова этот до жути знакомый, обволакивающий запах слив и зеленого чая. Но без спирта. Пока что. Плотно закрыв за собой дверь, македонец усадил меня на мягкое кресло приглушенно-морковного цвета и бросился на поиски неизведанного. Один шкаф открывался за другим, летели папирусы, марли, тряпки и средства для обработки ран. А я внимательно наблюдала за беспокойным лекарем, который, казалось, сейчас перевернет весь мир ради своей идеи фикс. Не ради меня же? Наконец, из дальнего ящика по счету примерно тридцатого Ливий выудил маленькую склянку с темно-коричневой жидкостью неприятного вида. Он практически оскалился от удовольствия, чем еще больше меня напугал. Моя нога стала нервно покачиваться из стороны в сторону, а глаза искали место, куда бы спрятаться в случае чего. Хотя я по какой-то причине уже доверяла Ливию, привыкла ждать от каждого поворота судьбы нового подвоха. И часто была права. Лекарь стремительно оказался подле меня, размешивая непонятную субстанцию. Взгляд был сосредоточенным, внимательным, словно одно неверное перемешивание, и все пойдет крахом. Ливий повернулся ко мне с таким же непроницаемым лицом и приказным тоном сообщил: — Пей. — Что это? И зачем мне это пить? — мне не давала покоя эта мерзкая жижа и то, почему Ливий решил, что я собираюсь это проглотить. Македонец тяжело вздохнул: — Бедовая. У тебя был контакт с зараженной. Выпей это, — он снова протянул субстанцию ко мне. — Господин Пеллийский, только после вас. У меня был контакт с зараженной, у тебя был контакт со мной. Пей, — я до конца не осознавала, какой ерундой сейчас страдаю. Но чувство страха подавляло другое – внезапно накатившая истерика. — Я не могу заболеть хворью, а ты можешь, — он раскрыл передо мной ладонь в доверительном жесте, — Но выбор за тобой. Хочешь умереть – не пей. Хочешь жить – послушай меня. С такими аргументами не поспоришь… Я взяла из рук наставника жуткую смесь и осушила одним глотком. На вкус было похоже на грязь и выжженную траву с места отходов. Мне стало плохо. А лекарь, напротив, улыбнулся, собрав небольшие морщинки возле глаз, и каким-то неведомым нам обоим жестом провел рукой по моим волосам. На мгновение я ощутила теплые пальцы Ливия, слегка перебирающие пряди. И огромное помещение сузилось до одной маленькой кушетки приглушенно-морковного цвета. Волосы слегка натягивались от его прикосновения, но приятно щекотали плечи и голову, создавая наэлектризованный кокон спокойствия. И в следующую секунду все пропало. Он убрал руку. — Эва, сейчас я должен сообщить об этом эпистату, — на последнем слове он слегка скривился. — Праздник стоит прекратить, иначе зараженных будет в десять раз больше. А ты… тебе нужно оставаться здесь, — он слегка сжал мое плечо в утешающем жесте и поднялся с дивана. Наш минутный кокон развалился на тысячи осколков. — Ливий, почему ты не можешь заболеть хворью? Лекарь посмотрел на меня в упор: в его глазах читалось чистое сочувствие, а уголки губ слегка опустились после моего вопроса. — Потому что хворь распространяется только на обычных людей. Бедуины не могут заболеть тем, что сами создали.