Красное солнце пустыни

Если от боли нет лекарства, То как залечить мои раны?

***

Убийство в Древнем Египте карается казнью. Каждый, кто осмеливается взять на себя ношу Богов, нарушая заведенный порядок, должен понести наказание. Считается, что после такого злодеяния, человек раскалывает мировую гармонию и наносит вред не только людям, но и государству. Наказание разделялось на физическое и психологическое. Но после каждого из них убийцу ждет смерть.

_____

Ливий. Я закрыл резные деревянные двери и опустил ставни снаружи. Красный блеск смолы слегка отражал полуденное солнце и мое осунувшееся лицо. Несколько часов сна вчера, всего час сегодня. Тело всеми силами отторгало раннее пробуждение и уменьшало способность думать. Но вариантов не было: я должен обезопасить город. И зачем я только рассказал ей. Сидит там теперь и думает, не предатель ли я. Эта девчонка сведет меня с ума. В последний раз проверив прочность засова и убедившись, что Эва никоим образом не покинет здание, я вздохнул. Времени больше не было. Быстрыми шагами преодолевая длинную дистанцию, протискиваясь между десятков, сотен, тысяч людей я с ужасом вглядывался в лицо каждого из них: нет ли признаков болезни, нет ли крови, нет ли суженных зрачков. Я делал это множество раз, пытаясь уберечь каждого, узнать о болезни заранее, вылечить. Но все мои попытки проваливались: после первого же симптома их дорога была проложена в Дуат. С Эвой мне повезло: она контактировала с Исеей менее часа назад. Должно было получиться. Я не могу позволить ей умереть, Исман меня не простит. Я сам себя не прощу. В голове всплыло мерзкое, склизкое воспоминание, которое я отгонял от себя днями и ночами. И лишь тогда, когда организм дает слабину без сна и еды, оно снова настигает меня, как песчаная буря. Побелевшие, исхудавшие костяшки матери обессиленно свисали с кровати. Сейчас она не могла даже поднять руку, а говорила лишь короткими, бессвязными предложениями, стараясь уместить всю любовь в каждом из них. Ее исхудавшее тело скорее напоминало мумию, чем живого человека. Если бы не голубые, бездонные, как небо, глаза, наполненные мудростью и пониманием неминуемой гибели… Я бы подумал, что она уже мертва. Мать улыбнулась краешком губ, растягивая потрескавшуюся, истерзанную болезнью кожу и едва размыкая их, прошептала: — Лив, подойди. Я в несколько шагов пересек захудалый шалаш и опустился на колени возле ее кровати. Смотреть на нее было невыносимо: когда-то самая красивая женщина Македонии тускнела у меня на глазах. Ее золотистые волосы побледнели, утратили блеск и стали больше похожи на зажаренных на песке змей. Мягкая кожа покрылась буграми, размеры которых я не стал бы описывать даже в собственных свитках. Это слишком. Я осторожно взял ее за руку и прикоснулся губами к оледеневшей ладони. Ей оставалось недолго. — Сын, — ее слова плохо складывались в предложения, но я видел, как она старалась, — Ты. Знать, — я вздохнул. Конечно я знал. Знал, что человек, подаривший мне жизнь однажды, сейчас умирает, чтобы дать мне еще один шанс. Шанс, о котором я не просил. Шанс, который мне был не нужен. Жизнь за жизнь, таков закон. — Не виноват, — на придыхании сказала мама. Ее язык практически отказывался выполнять требования хозяйки, но она все равно, даже в последние минуты жизни пыталась убедить меня, что я не виноват. Гребаная святая. Из страшного кошмара меня вытянула маленькая девочка, которая протягивала мне одну из сладостей на деревянной палке. Она улыбалась всеми четырьмя зубами и радостно дергала меня за штаны. Я с ужасом подумал, что сегодня она может умереть, как и все эти люди вокруг. Аккуратно освободившись от незатейливого плена, я стал быстро осматриваться. Мне нужен был один, самый ненавистный, порочный и гнусный человек. В моем списке он следовал сразу за тем, кто обрек мою семью на смерть. Может, я никогда не верну справедливость в этот мир, не лишу жизни этих животных в шкуре людей, но я должен спасти хотя бы этих незнакомцев. Я обязан. Вдалеке показалась знакомая выбеленная шевелюра и такой же приторно-белый плащ с гордыми инициалами фараона. Завидев его в очередной раз, я передернулся, но направился прямиком в лапы этому хищнику. Не успел я подойти слишком близко, люди эпистата преградили мне путь своими до жути противными лицами. Ни в одном из них не было Ка, сколько ни смотри. Их начальник медленно, даже лениво обернулся в мою сторону и снисходительно прощебетал: — Куда спешишь так, лекарь? — последнее слово ядом выплеснулось из его рта. На белоснежном лице не было ни грамма совести, чистоты или хотя бы человечности. Только бесконечное безразличие к этому миру. Я почти засомневался в своей затее. — Это срочно. Зараженный среди людей, — я постарался уместить в одну простую фразу весь ужасный смысл, который в будущем превратиться в кровавую площадь. А после и в кровавый город. Эпистат жестом указал псам отойти и сам подошел ко мне ближе. Его огромная фигура нависала прямо надо мной, обычно в немом жесте заставляя бежать со всех ног от скорой гибели. Но я стоял. Страх перед смертью полностью растворился с тех пор, как я потерял каждого, кто мне был дорог в этой войне. — Не врешь? — голос, которым он извергал эти гнусные обвинения был еще более тошнотворным, чем обычно. Мне захотелось рассмеяться ему в лицо, но в лишь гордо поднял голову, понимая, что сейчас не время. — Нет. Моя служанка, Исея, заразилась и пропала. Я не могу ее найти, — лишь четкие факты. То, как он любит: без эмоций. Эпистат даже не моргнул, не сдвинулся с места, как будто я только что сообщил ему о своем дне рождении. Прошла минута, он все еще стоял ни на секунду не задумавшись о прекращении праздника. Я не выдержал первым: — Праздник надо остановить. И всем разойтись по домам. Исею следует отыскать и спрятать подальше от людей, — мой план был простой: найти, скрыть, сохранить сотни жизней. Охотник лишь усмехнулся и посмотрел на меня, как на осунувшуюся собаку: — Знай место свое, господин Пеллийский, — последнюю фразу он произнес с особенной желчью, — Не тебе порядки строить. Праздник нельзя отменять. Никто не должен знать о хвори. С этими словами он уже было развернулся, но напоследок решил добавить: — Устроишь панику, я казню тебя, как вшивого черномага, ты понял? — от него всегда исходила угроза, но сейчас… Сейчас я чувствовал, что он готов привести свой приговор в действие ежесекундно. Даже не дожидаясь моего провала. — Понял, — паскуда – прозвучало обзывательство лишь в моей голове. Скажи я ему это лично, он бы мне на месте шею свернул. И тогда никто не поможет этим людям. Я развернулся и быстрым шагом направился вдоль площади. Теперь задача отыскать заболевшую лежала лишь на моих плечах. Люди вокруг беззаботно плясали, пели, сверкая золотыми оттенками на солнце. У многих из них была семья, родное гнездо, куда приятно возвращаться после работы. У них была своя жизнь, которая может закончится уже сегодня. Дети больше никогда не улыбнутся своей матери на прощание, не засмеются, когда кто-то из серьезных взрослых споткнется, не заплачут под собственным покрывалом в ночи. Я отгонял непрошенные мысли, как мог, пытался найти знакомые глаза, окропленные кровью, и девушку с длинными каштановыми волосами в хвосте. Нил, священная наша река, сейчас словно противостояла моей затее, желая забрать с собой лишние жизни. Мышцы уже болели от натуги, глаза слепли, а в голове раздавалось знакомое: Они все умрут. И я позволил этому случиться. В тот момент, когда я уже чувствовал капли пота, стекающие по пояснице, лицу, торсу, я увидел ее. Она едва стояла на трясущихся ногах в толпе, безумная, кровавая и сильно израненная. Люди вокруг были так увлечены праздником, что не замечали единственную девушку в золоте с бордовыми пятнами на платье. Умирающую в одиночестве и у всех на глазах. Взгляд Исеи остановился на мне. На секунду там проскользнула надежда, которую я часто замечал в ее глазах. Мы встретились около года назад. Тогда хворь еще не накрыла Египет, а я был простым лекарем в Фивах, который каждый день, в одно и то же время принимает пациентов. В тот момент я лишь думал, как предотвратить появление вшей на голове, не сбривая голову налысо, или какие компоненты лучше добавить в лекарство от яда скорпиона. Но люди не умирали пачками из-за несчастных маленьких жуков. И все было относительно стабильно. Однажды Исея пришла ко мне на порог самой первой и долго ждала моего появления. Оказалось, та оступилась, как она заверила, и сломала ногу. Я несколько часов сооружал на ее ноге непробиваемый жгут, чтобы зафиксировать положение кости и помочь ей срастись. Потом она приходила снова и снова. Раз в несколько недель с новыми переломами. И я решил задать прямой вопрос: — Кто это делает с тобой? — Нет-нет, никто. Я просто неуклюжая, — помню, как Исея волновалась, произнося одну и ту же ложь день изо дня. — Я не буду тебя больше лечить, если ты не скажешь правду, — конечно, буду. Но я должен был не только зашивать раны своих пациентов, но и по возможности сделать так, чтобы пациенты больше не болели. — Я… я… Оказалось, девушка работала в Доме Любви. И один из постоянных клиентов, приближенных фараона, совершенно не жаловал ее. И сказать против не смела — он был одним из охотников. За лишнее слово можно и языка лишиться. Это был первый раз, когда я понял, какие это гнусные выродки. И с того самого дня она больше не вернулась на работу. Она осталась со мной. Я смотрел на молодую девушку, которую неминуемо ждет смерть. Через час, пять, а, может, и сутки. Но она умрет. И в этот раз я не смогу ее спасти. Исея едва заметно улыбнулась и направилась в мою сторону, едва разбирая дорогу, а я бегом — в ее. Как только мы оказались рядом, я быстро произнес: — Мы должны уйти с улицы. Ты должна уйти, — в ее взгляде светилось понимание. Старые кровавые пятна уже засохли на платье, а новые, рваные заливали их поверх. Я не отводил от нее взгляда. Не мог. Пока мы направлялись в сторону моего храма, где наверняка беспокойно металась Эва, я задумался: Мне придется ее убить. Я не могу привести Исею туда, где отчаянно борется за жизнь Эва. И новый контакт с зараженной все может усугубить. Пытаясь найти другой способ, я лишь больше закапывался в собственных догадках. На самом деле, я сейчас пытался найти несуществующее решение, которое даст ей возможность выжить. Но его не было. — Господин, — едва слышно сказала Исея, — Сделай, что должен. Мне очень больно. Я больше не могу это выносить. Я лишь бегло посмотрел в ее глубокие карие глаза и спешно кивнул. Мы направились в сторону пустыни, где эта девушка в последний раз увидит небо. А после — будет погребена в песках навсегда. Так поступали с каждым, кто заразился: его нельзя было хоронить обычным способом, и ему не будет дороги в Царство Осириса. Ка этих людей навсегда останутся в песках Ливийской пустыни.

***

Когда мы добрались, я аккуратно положил сумку на песок, чтобы Исея могла присесть. Раскаленные настилы пустыни сейчас могли причинить ей лишь еще больше боли. Она послушно села и посмотрела на небо. — Я знаю, что прошу многого, — как я не хотел слышать эти слова, — но просто сделай это. Пока я в сознании, — Исея перевела измученный взгляд на меня. В любой момент она может снова начать себя истязать, в надежде добраться до самого сердца. Так действует хворь: уничтожает все внутренние органы, заставляет кожу покрываться огромными волдырями, и в конце, когда человек уже теряет рассудок от мучений, останавливается сердце. За всю мою жизнь мне не доводилось убивать. Пациенты могли умереть за моим столом или в ожидании возле дверей. Могли погибнуть на следующий день после приема или через год. Но я никогда не содействовал их уходу но тот свет. Я осторожно достал из-за пазухи точеный небольшой кинжал, который подарили родители на мое совершеннолетие. На нем было аккуратными глифами выведено: "Используй, если сердце не перевесит перо". За все годы я много думал об этой фразе: Как вообще убийство может быть благом? И как после такого душа пройдет Суд Мертвых и переместится в Царство Осириса? Но смотря на мучения Исеи, я понял: вариантов нет. Пусть я попаду в самое жуткое место после этого поступка, но я не могу позволить ей страдать еще хотя бы час. Все это время девушка смотрела прямо на меня, ожидая, когда я, наконец, решусь. И я решился: сел позади нее, откинув спину Исеи на свою грудь, поднес клинок прямо к ее сердцу, уперев острие в разодранную кожу. Мои руки были напряжены до предела, мышцы слегка подрагивали от натуга, а я посмотрел на небо. Оно было таким же голубым, как в тот самый день. — Спасибо, — послышался ее едва уловимый голос, — Спасибо за все. Там, по ту сторону, — она подняла руку к небу, — я замолвлю за тебя словечко. И я со всей силы вонзил лезвие в ее грудь. Послышался последний резкий вздох, и рука девушки безвольно упала на раскаленный песок. А я так и остался сидеть позади нее, не в силах посмотреть в знакомое лицо.

***

Я просидел так несколько часов. Не знаю точно, что я чувствовал: в душе было пусто, как посреди Ливийской пустыни. Возможно, что-то внутри меня сломалось, но я никак не смогу это залечить. Поднявшись, я бросил быстрый взгляд на мертвую девушку. Несмотря на жуткий окровавленный вид, на ее лице застыла улыбка. Исея перед смертью не думала, что так и не попадет на Суд. Но ей, как и мне, хотелось бы в это верить. Последний раз взглянув, я стал раскапывать яму, стараясь не думать о роде своего занятия. Но мне, как ни странно, не хотелось заканчивать это дело и возвращаться к насущным делам. Скольких людей она успела заразить? Могла ли площадь окраситься в кровавый цвет, пока я был здесь? Не узнаю, пока не вернусь обратно.

***

Закончил я, когда уже темнело. Пот неприятными каплями стекал по пояснице, а вся одежда была измазана в песке и крови. Я осмотрел свои руки: они еще дрожали. Дыхание было прерывистым, а в горле образовался неприятный комок. Вокруг ни души: звуки праздника постепенно сходили на нет, о чем предвещал раскатистый звук бубена в отдалении. Статую божественного Ра уже поместили на небольшой оплот с несколькими слугами и отправили сплавляться по священной реке. К утру они доплывут до Мемфиса, где продолжится празднование. Я устало взглянул на проделанную работу. Закопал тело под грудой песка, где теперь его не отыщут ни охотники, ни даже сам фараон. Пески навсегда сокроют эту тайну и никому не расскажут о случившемся. Сейчас нужно помыться, а потом навестить Эву. Хотя что-то мне подсказывает, что та уже сбежала.

***

После ванны я чувствовал себя ненамного лучше, чем прежде. Кровь глубоко впиталась в мое тело, оставив багровые раны на сердце и в душе. Отгоняя непрошенные мысли, я направился к храму. По дороге встретил нескольких гуляк, кто сегодняшнюю ночь проведет в Доме Любви или на пороге у своей суженной. От них разило грязью, потом и пивом. Многие превращали этот священный день в обряд пьянства и совершенно не думали о происходящем вокруг. Может, оно и к лучшему. Я подошел к храму, постарался принять непринужденный вид и открыл деревянные ставни. Раздался неприятный треск, и темная комната наполнилась единицами света. Вокруг были осколки, разодранный диван и вспоротые подушки. А прямо посреди всего этого лежала Эва, окровавленная и злая. Сделав шаг внутрь, я заметил еще одну фигуру рядом с ней — обездвиженное тело молодого мужчины с длинными темными волосами. Прямо из его груди торчали несколько моих рабочих инструментов. Твою ж…