Любимый немец

      Наступающая на пятки ночь приносит с собой прохладу, песок остывает, от чего солдаты даже начинают подмерзать. Маркус смотрит на сгорбленную спину товарища, что сидел в стороне, и впервые не знал как подойти и что сказать.       Прошла неделя с тех пор, как Ричарда известили о гибели дочери.       Для Маркуса это не сказать, что удар, просто… он вообще ни сном ни духом о существовании у товарища семьи. Потому что только глупцы суются в армию по контракту, оставляя своих близких позади. Ему не было выбора, семья военных, решил идти по стопам своих предков. Но что двигало Ричардом?       Ночью ветер холодный, песок по прежнему царапает открытые участки кожи. Маркус тяжко вздыхает, по привычке приглаживая короткие обгоревшие на солнце пустыни волосы. И шагает в темноту, решаясь если и не поговорить, то хотя бы посидеть рядом. Дать поддержку.       Ричард ожидаемо не реагирует, ветер треплет черные волосы, слегка вьющиеся на концах, и даже этот небрежный вид не заставляет Маркуса думать иначе. Ричард выглядел аристократически. Был чуть выше него, голубые глаза словно обжигающие льдинки, взгляд цепкий, порой растерянный. Он часто поддавался панике и трусости, предпочитая сдать назад, чем шагнуть в пропасть. Рассудительный.       Маркус роняет свою задницу рядом, молча подняв взгляд вверх. Небо черное, с мелкой россыпью звезд. Пугающе бездонное. Мысли крутятся вокруг тела рядом, хотя следовало бы подумать о предстоящих битвах. Фаянсовых выблядков становилось все больше и больше.       Ричард сидит прижавшись спиной к остаткам стены, лицо у него сейчас невыразительное, пустое. Маркус старается не пялиться, потому что и без того уже палится со своим влечением к товарищу по оружию. Как странно: пару лет назад он вскользь на общих сборах стебет его, а теперь они оба тут. По самые уши в песке и трупах.       Маркус стягивает маску с лица, вдыхая остывший после дневного пекла воздух. Ричард рядом даже не шевелится, то, что он не бездыханный труп выдают лишь редко моргающие глаза.       — Я виноват… — голос хрипит тихо, но Маркус слышит. Слышит и сдерживает в себе ебанутое желание наклониться ближе. Он не думает, что Ричарду это нужно сейчас.       И слова, как назло, в голову то не лезут. А его еще и оратором когда-то окрестили.       В сущности, ему и нечего сказать. Он даже не знает всю предысторию этого пиздеца. Просто в один миг началась война, и они пересеклись по воле сюдьбы здесь, в этой Богом забытой пустыне. О прошлом никто не спешил распространятся. У кого-то и вовсе это «прошлое» затерялось среди пепла и иллюзий. Как у Ричарда сейчас.       Маркус смотрит на его лицо, замечая слабую кривую усмешку.       — Я не планировал ребенка, — от чего-то продолжает он. Маркус не возражает. Узнать чуточку лучше своего товарища, побыть жилеткой для соплей. Ради своего англичанина он готов не на все, но на многое. Было что-то в этом мужчине родное.       — Школьная интрижка? — Маркус спрашивает тихо и осторожно, мягко подталкивая продолжать разговор. Ричард не обращает на него взгляд, долго молчит, и ему даже кажется, что тот вовсе игнорирует его существование. А после он вновь говорит:       — Я был уже контрактником, когда у меня появилась дочь. Я даже не знал, что она существует. Видел ее пару раз.       Ветер стихает, прекращая гнать бесконечный песок и смещать дюны. Маркус не отводит от него взгляда, выглядя более чем расслабленно. Внемлющий.       — Мы не стали устраивать скандалы. Я просто платил алименты и приезжал в отпуск повидать дочь. А потом у ее матери появился муж.       Маркус сдерживает в себе стон разочарования. Ричард, оказывается, умудрился на гражданке влипнуть в такое дермище. Вид товарища, разбитого и потрепанного заставлял что-то сжиматься в груди. Кажется, это дает о себе знать сердце.       Ему даже не верится, что Ричард говорит о себе. Потому что с внешностью и характером такое абсолютно не вязалось. Тотальная неожиданность. В прочем, впечатления о нем, как о человеке, все равно не испорчены. И навряд ли бы испортились.       — Я даже не был к ней привязан эмоционально. Когда у нее появился новый отец, то было проще сделать вид, что он ей родной. Последние пару лет я ее не видел, — Ричард запускает пятерню в густые черные волосы, еще больше ломая свою прическу, что совершенно не было ему свойственно. А после поднимает взгляд.       Маркус на мгновение перестает дышать, глядя в голубые глаза напротив, чувствуя как безвозвратно падает в этот омут. Ричард смотрит по прежнему цепко, пристально. Совершенно ничего не понимающим взглядом.       — Я виноват, что не был рядом, — видеть, как у мужчины за тридцать ломается голос, скатываясь в сипение — самое страшное, что можно себе вообразить.       Когда человек ломается не физически, а морально. Маркус понимает, что Ричард попросту не вывозит весь этот ушат дерьма. И что он может предложить ему? Ничего.       Оба закаленные и накормленные этой войной по самое горло, резкий порыв ветра поднимает горсть песка прям в лицо, от чего они оба жмурятся и пригибаются. Маркусу нечего было сказать. Ричард, походу, решил закончить этот монолог.       И все же, пользу он ему принес. Он стал слушателем этого хрупкого откровения. Поэтому попытку близости решил отложить до лучших времен.

***

      — Маркус, — звук раздается прямо над ухом, но он даже не вздрагивает. Просто запрокидывает голову, смотря на пришедшего вверх тормашками.       — Чего тебе, Ричи? — отзывается он, с трудом сглотнув из-за напряженной шеи.       Ричард молчит, просто пялится в зеленые глаза, думая о чем-то с таким сосредоточенным лицом, словно разрабатывал план по осаде толчков с поющими башками. Маркус опускает голову и встает с шаткого стула, разворачиваясь всем телом к товарищу. Солнце кренилось к закату.       Они застыли так напротив друг друга, разглядывая растрепанные волосы, да прищуренные глаза. Оба не могли найти время на то, чтобы подстричь волосы, но в отличии от Ричарда, Маркус иногда даже забивал хрен на бритье лица, от чего маска сидела порой неудобно, как и сейчас. Англичанин кладет свои наушники на стол рядом с лампадой, а после шагает ближе.       На удивление аккуратные, но шершавые из-за песчаных ветров ладони опираются на широкую грудь напротив, толкая ближе к углу. Маркус неохотно поддается, шагая спиной и едва не убившись через мелкий порожек. Ладони Ричарда скользят вниз к торсу, на мгновение неуверенно замирая. Оно и понятно — раньше не имел дел с мужчиной.       — Ну и чего ты, параноик? — Маркус щурится, стягивая со своего лица маску, обнажая легкую небрежную щетину и ухмылку. Привычное зрелище, на самом деле.       Но Ричард залипает, разглядывает немца так, как будто впервые в жизни видит человека. Маркус накрывает одну его ладонь своей широкой и мозолистой, слегка сжав, но не направляя ниже к ремню. Пытался успокоить.       Ричард хмыкает, самостоятельно спуская руку ниже, хватаясь за пряжку ремня.       — Я не пассив.       — Какое совпадение — я тоже. Кто кому уступит? — Маркус отшучивается, хотя у обоих сперло дыхание в горле. Об этом никто не задумывался.       Молчание повисает легкой тяжестью на плечах у обоих, и Маркус сокрушенно вздыхает, пытаясь придумать решение возникшей проблемы. Заставлять он не хочет, так что выход лишь один — взаимная дрочка. А потом… потом они придумают выход.       Размышления прерывает Ричард, который вдавил его в стену с такой силой, что у Маркуса вылетел весь воздух из груди. А после его сухие и горячие губы сминают чужие. Ричард целует отчаянно и мягко, что резко контрастирует с прижиманием к стенке. Маркус отвечает, прикрывая глаза и подняв одну руку к густым черным волосам, сжимая их в руке и притягивая ближе. Другую ладонь он опускает на чужой пах, ощущая как у того болезненно стоит.       Ричард шумно выдыхает, на мгновение отпустив припухшие губы, а после целует глубже, проталкивает язык в рот, слыша приглушенный звук из горла Маркуса и расстегиваемые ремни брюк. С таким же успехом и шумом визжат ширинки.       Шорох одежды сменяется шумными вздохами, когда от поцелуев оба начинают задыхаться, но продолжают упрямо льнуть, прикусывая и посасывая. Не агрессивное и бурное. Чувственное и осторожное.       Ричард закатывает глаз и вздрагивает, когда чужая рука наконец-то касается обнаженной пульсирующей плоти, большой палец размазывает выступившую каплю предэякулята, и он на короткий миг теряется в ощущениях. Как же давно у него никого не было. Да и у Маркуса, к слову, тоже.       Он сдерживает шипение, когда Ричард касается его не смело, прикусывает чужую нижнюю губу от слегка грубоватой ласки. Маркус подтаскивает его ближе, буквально зажимая их изнывающие члены между телами, от чего руки двигались с трудом.       Они глушат свои хриплые надломленные стоны в поцелуях, сжимая твердые и пульсирующие органы ладонями, пытаясь растянуть удовольствие хоть немногим дольше. Но удовольствие болезненно волнительное, неслось на них обоих сокрушительной волной, от чего оба чувствовали что вот-вот рухнут без сил. Дыхание хриплое и сбитое, руки двигаются в рваном и разрозненном темпе, от чего Маркус обхватывает ладонь Ричарда, прижимая члены к друг другу и сжимая их уже вместе. От такого у обоих стремительно закружилась голова и задрожали руки.       Ричард жмется ближе, слыша как стучит пульс в ушах, вдавливает хрипнувшего Маркуса в угол. Они оба неконтролируемо толкаются бедрами в соединенные руки, трутся головками об друг дружку, чувствуя как просто умирают внутри, разваливаются на атомы, растворяются в этом обезумевшем мире.       Они кончают почти одновременно и оба ярко, до мириад искр перед глазами. Вязкое семя пачкает руки, стекает на пол и оседает брызнувшими каплями на форме Маркуса. Хриплые вздохи, Ричард опирается лбом в плечо напротив, тогда как немец запрокидывает голову, пытаясь снова научиться дышать.       «Глупости», — думает Ричард, растирая между пальцев белесую жидкость. В первый раз так быстро он не горел желанием переходить с одной категории в другу, но в следующий раз он уступит. Ради любимого немца.       Вот только следующего раза не будет. Как и завтра не настанет.