601

      Ноябрь — один из неприятнейших месяцев в году. В нем нет ничего хорошего, только коченеющие от холода пальцы, мокрые из-за метровых луж кроссовки и налипшая на подошву грязь. Обычно эта невзрачная пора дождей и туманов тянется долго и проходит скучно. Интересные мероприятия в ноябре от студенческого актива не проводятся, а учебная суматоха начинает набирать обороты только к концу месяца — вместе со скудным снегом на парах появляются должники и прогульщики, и просторные университетские корпуса перестают таковыми являться. В последнюю неделю, перед Рождеством, образуется толкучка из студентов, а каждый день превращается в игру, приз которой — выживание.       Но до голодных игр еще два месяца, поэтому сейчас главной задачей становится расхламление забитых шкафов, вытаскивание из-под кроватей пыльных коробок и мониторинг общего чата – на масштабной генеральной уборке после прошедшего Хэллоуина многие открывают в себе предпринимательскую жилу и распродают за бесценок ненужное барахло.       — Тапочки надо? — Итан, свесив голову с кровати Дилана, проматывает общажную беседу и сообщает о всех выгодных «предложениях». — Теплые, пушистые, серые. Десять долларов.       — Какой размер? — не поднимая головы, интересуется сидящий около кровати на полу Дилан. Он занят раскладыванием пар теплых носков из помятой коробки.       — Пятый.       Выражение лица, которым Дилан одаривает Итана, говорит о полном разочаровании в умственных способностях соседа.       — Мне их на большой палец надевать? Или на полку поставить и любоваться?       Итан закатывает глаза. Перевернувшись на живот, он оказывается в притык к лицу Дилана и стойко выдерживает чужой взгляд. Может, на первом году обучения карие глаза и пугали его своей непроницаемостью и затягивающей глубиной, но сейчас это не сработает. Нет! Митч научился справляться с тревожностью и необоснованным чувством вины! По крайней мере перед соседями точно.       — А ты девушке своей подарок сделай, — сверкая белоснежными зубами, улыбается Итан, словно дьяволенок, совершивший гадость. Знает прекрасно, что подобные шутки бесят друга, а потому, на пару с Алланом, не стесняется его поддевать.       — А у нее седьмой, — парирует Дилан и отвешивает Итану несильный щелбан. И, пока веснушчатое лицо разыгрывает агонию и корчится от непреодолимой боли, отодвигает его от себя. Нарушенные личные границы вновь восстанавливаются.       — Ну как хочешь, — жмет плечами свернувшийся обиженной креветкой сосед. — Хорошие тапки, мохнатые.       — Если нравятся, то купи. Подаришь маме.       Итан неопределенно мычит и пролистывает чат до самого конца.       Тем временем Дилан собирает все носки и распределяет в две стопки: одну, маленькую, он относит к себе на полку в шкаф, а другую кладет на кровать Аллану. Не соседский размер, конечно, но тот сможет определить их куда надо.       — Кстати, — как бы между делом говорит Итан, — в декабре студактив проводит акцию «Делай добро, дари добро», суть которой в том, чтобы собрать вещи для малоимущих и многодетных семей. Я буду принимать участие и собирать пожертвования, так что если есть желание что-нибудь отдать, например ненужные носки, то можешь дать мне, и я отнесу их к организаторам.       На мгновение Дилан замирает, делая вид, что отвлекается на непогоду за окном. К вечеру усиливается дождь, навязчиво барабаня по грязно-мутноватым окнам крупными каплями. Сильный порыв ветра качает верхушки деревьев, а по тротуару то и дело летят листы сорвавшихся со столбов листовок и мусор, вывалившийся из переполненных баков. Сквозняк забирается под футболку, из-за чего Эванс передергивает плечами и оборачивается к соседу.       Отвечает Дилан непринуждённо, но свои слова обдумывает с такой тщательностью, с какой никогда не подбирал самому придирчивому к формулировкам преподавателю — Веберу.       — Хорошая акция, Итан. Я рад, что ты в ней участвуешь. — Он ободряюще улыбается и принимается смахивать в ладонь крошки со стола, убираясь. — Но для Аллана ненужные носки не такие уж и «ненужные». — Он относит крошки к мусорке. — Я имею в виду, что ты же знаешь его: наверняка он до самого Рождества будет гонять в кожанке и кедах, потому что придурок и не заботится о своем здоровье. А я не хочу подхватить заразу, когда он заболеет. Помнишь, какой был ад, когда у него был заложен нос? Он храпел, как иерихонская труба! — И неловко смеется.       Итан подбирается, садится и облокачивается спиной о холодную бетонную стену.       — Ты, типа, планируешь ему рот этими носками затыкать или что?       Дилан оборачивается на соседа. Усмешка сама слетает с его губ.       — О да, на его дрянной язык ушло все мыло, а мои уши вянут каждый раз, когда он открывает рот. Теперь буду бороться с ним этим, — он кивает в сторону лежащих на кровати носков.       Итан хмыкает, нервно чешет нос, быстро пробегается взглядом по фигуре Дилана, прикусывает губу и говорит:       — Я никогда не видел, чтобы он носил хоть что-то из того, что ты ему отдаешь.       Дилан отмахивается:       — Присмотрись получше, половина моих вещей в его шкафу.       — Если бы он их носил, то они бы валялись на полу или на кровати. Типа, он никогда не кладет в шкаф свои шмотки.       Дилан осматривается. В комнате темно и царит небольшой беспорядок: в углах на полу собрались комки пыли, под столом скопились бутылки из-под лимонада и пива, валяются банки из-под энергетиков и прозрачная обертка от упаковки сигарет; кровать заправлена только у Дилана, но из-за вертящегося на ней Итана покрывало смято, а второй матрас немного съехал вбок; дверцы большого, во всю короткую стену, шкафа приоткрыты и оттуда выглядывают рукава толстовок и штанины небрежно скомканных штанов. Разбросанной одежды в комнате нет.       Дилан разводит руками в стороны, победно улыбаясь.       Итан хмурится.       — У вас разные размеры.       — Разница не такая большая, как ты думаешь.       — Почему ты не признаешь очевидное?       — Почему тебя заботят мои носки?       Возмущенное сопение теряется в завывании ветра.       — Чувак, ты можешь помочь нуждающимся, а не выбрасывать через посредника эти вещи на помойку. Он же так и делает! — Итан взмахивает руками. — Понимаю, что ты, типа, дружишь с ним и вообще вы супер, блин, элпэшки, но если есть возможность помочь кому-то, кому эта помощь реально нужна, то почему бы этого не сделать?!       — Мне нравится, что ты пошел в волонтерство, — вздыхает Дилан, проводя ладонью по волосам. Он понимает, куда катится разговор, и очень этого не хочет, — это классно помогать людям и так далее, но эта помощь должна быть добровольной, а не принудительной.       — А я тебя ни к чему не принуждаю, — отпирается Итан, и Дилан чувствует, как температура в комнате начинает медленно накаляться. Тихое раздражение зарождается где-то внутри. — Просто говорю, что ты можешь сделать по-другому.       — Давай я буду распоряжаться своими вещами так, как посчитаю нужным, хорошо? — с нажимом отвечает Дилан.       На мгновение, на одну лишь секунду, кажется, что эти слова ставят точку в глупом, непонятно как начавшемся, споре. Но мгновение проходит и Дилан слышит капризное и несколько высокомерное:       — Ну так… распорядись ими правильно.       И что-то в голове Эванса щелкает, и он без зазрения совести быстро и резко произносит:       — А твой отец не хочет правильно распорядиться и пожертвовать малоимущим?       — Мудак.       Выплевывает Итан. Он подрывается, толкает плечом Дилана, когда проходит мимо, срывает с вешалки куртку, кое-как натягивает ботинки и вылетает из комнаты. На сквозняке громко хлопает дверь.       Аллан возвращается через час. Первым делом он принимается стягивать с себя промокшую одежду, оставляя на полу лужи воды, и рассказывать про одногруппниц, которые поступили на факультет физической подготовки и которые не могут даже присесть двадцать раз. Далее друг развешивает верхнюю одежду на прохладную батарею, а футболку кидает в пакет для стирки и смеется с нового стажера на работе, мол, тот повелся на их шутки и на полном серьезе стал считать лед для инвентаризации. А после, заметив унылое настроение Дилана, сидящего за столом и смотрящего в окно, поинтересовался:       — Че кислый такой? Опять твои мемуары не оценил этот, как его…       — Не, — Эванс отрицательно качает головой и отодвигает раскрытую тетрадь подальше от себя. — Просто сказал Итану лишнего. Теперь совестно.       — А, — протягивает Аллан, присаживаясь напротив. — А че сказал?       — Про отца…       Друг неловко барабанит пальцами по столу, попадая в такт стучащему по подоконнику дождю. Посвящать его в курс дела Дилан не хочет, понимая, настолько это может задеть за живое и невольно рассорить соседей. Поэтому вместо объяснений, он кивает за спину, на чужую кровать, и, улыбнувшись, объявляет:       — Зима скоро, я там носки твоим мелким отдам, хорошо?       — О! — Аллан аж подскакивает с места. — Кайф. Они за них устроят поножовщину. Попрошу ма заснять видео, поржу хоть.       Дилан закусывает губу, подпирая щеку ладонью.       — Знаешь про «Делай добро, дари добро»?       — Че? — переспрашивает Аллан, доставая из-под кровати черный пакет, забитый вещами, и усердно засовывая в него носки.       — Не… Ничего.